Текст книги "Огонь в затемненном городе (1970)"

Автор книги: Эно Рауд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

УРОК ИСТОРИИ

Однажды на уроке истории парень с самым крепким загривком в нашем классе – Мадис Салувээр – поднял руку. Это само по себе было событием. Я не помню, чтобы когда-нибудь раньше или позже Мадис Салувээр поднимал руку. Исключение составляли, может быть, лишь те случаи, когда он просился выйти.

– Чего тебе, Салувээр? – спросил учитель истории, господин М етус.

Мадис медленно поднялся из-за парты.

– Я хотел спросить насчет освободительной борьбы древних эстонцев, – сказал он. – Эстонцы вели с крестоносцами великую войну, но в конце концов немцы победили и обратили эстонцев в рабство. Раньше мы учили, что немцы исторические враги эстонского народа, а теперь говорится, что это вовсе не так. Я сам никак не могу в этом разобраться.

Все слушали внимательно. Действительно, этот же самый учитель Метус еще год назад говорил о немцах совсем иначе, чем теперь. Мы тогда проходили древнюю освободительную войну эстонцев, восстание в Юрьеву ночь и продолжавшееся семь столетий рабство эстонского народа. И всегда учитель Метус говорил, что во всех несчастьях нашего народа виноваты немцы.

– Да, – сказал Метус. – Я догадываюсь, что вы не можете все это сразу понять. Это вполне естественно. Ну что же, попытаюсь внести некоторую ясность. Древняя борьба за свободу… Мы все знаем, как это было и чем кончилось. Эстонцы упорно боролись с орденом, но в конце концов вынуждены были сдаться. Так. Но эта борьба не была легкой ни для одной из сторон, и в этой борьбе обе стороны научились уважать друг друга, уважать мужество и смелость противника, оказались достойными противниками…

«Ах, так, стало быть, – подумал я. – Выходит, что у древних эстонцев не было ни малейшей ненависти к рыцарям ордена. Они рубили их кольчуги просто из большого уважения и почитания. Смешно». Но учителю Метусу это, похоже, вовсе не казалось смешным, он продолжал совершенно серьезно:

– Мы должны подумать и о том, что в конце концов именно немцы принесли на нашу землю культуру, цивилизацию и так далее…

Он не сказал, что же именно далее, но это вдруг внятно произнес Олев рядом со мной:

– Рабство, истязания, темноту…

– Угнетенное состояние было исторической неизбежностью, – продолжал учитель. – Оно было обусловлено законами вращения колеса истории. Истязания всегда сопутствовали угнетению. А что касается темноты…

– В В алга немцы снова пытались ввести телесные наказания.

Это сказал Свен Тр аат, вообще-то довольно незаметный парень, который сидел на последней парте. И то, что он сказал, было действительно правдой. Школьная подруга моей мамы работала теперь на вокзале в Валга. Осенью она приезжала к нам и рассказывала об этом.

Учитель сделал вид, словно он вообще не слышал замечания Свена.

– Что касается темноты, духовной темноты, – сказал он, – то не следует забывать, что древние эстонцы до прихода немцев жили в настоящей темноте – в язычестве. Мы не должны забывать, что христианская церковь сыграла весьма значительную роль в просвещении и воспитании нашего народа.

– Она научила эстонцев гнуть спину перед немцами, – громко сказал кто-то.

Это прозвучало упреком самому учителю истории, потому что чем же он сейчас занимался, как не гнул спину перед оккупантами.

Класс был возбужден.

– Авторами самых первых книг на эстонском языке были немцы, – продолжал говорить Метус.

И вдруг – словно разорвалась бомба – учителю задали вопрос:

– А вы-то сами эстонец?

Самым удивительным было то, что этот вопрос задала девочка. Она спросила так наивно, будто у этого вопроса не было ничего общего с тем, что творилось в классе, будто она действительно только хотела узнать, какой национальности учитель Метус.

В классе сделалось очень тихо. Лицо учителя стало бескровным. Мы ждали ответа. Он смотрел на нас беспомощно.

– У меня жена и двое детей, – тихо сказал учитель Метус. – И все мы эстонцы.

Это был ясный ответ. Для тех, кто понимал. Он ведь признался, что вынужден говорить ради заработка. Мне стала жалко его. Но тут же я подумал, что сам ни за что не хотел бы, чтобы кто-нибудь другой такпожалел меня.

– Учитель!

Гуйдо поднял руку.

– Пожалуйста.

– Я думаю, – сказал Гуйдо, – что история ничего не значит. В старину эстонцы враждовали с немцами, но теперь они помирились. Мы были достойными противниками, теперь стали достойными соратниками.

– Я не могу сказать, что история ничего не значит, – ответил учитель Метус. – К сожалению, я преподаю историю.

Звонок возвестил перемену.

СТОЛКНОВЕНИЕ С ГУЙДО И АТСОМ

Как говорится, огонь тлел под пеплом. После первого дня занятий, когда мы избрали Линду старостой класса, я, пожалуй, не обменялся с Гуйдо и Атсом ни словом. Зато мы то и дело обменивались косыми взглядами. Я знал, что однажды произойдет взрыв. Тлеющий огонь или затухает, или снова вспыхивает. А наша взаимная ненависть была столь упорной, что не могла затухнуть, следовательно, она должна была разгореться.

Это случилось однажды перед уроком немецкого языка. Гуйдо и Атс были дежурными. На перемене они выгнали из класса всех до единого, хотя кое-кому надо было еще кое-что списать.

– Разве вы не помните, что говорил директор о проветривании классов? – посмеивался Атс. – Приказ есть приказ, порядок должен быть порядком.

Всю перемену Гуйдо простоял перед дверью и не пустил никого в класс.

Только тогда, когда прозвенел звонок и мы вошли в класс, стало понятно, почему они так рьяно наводили «порядок». Атс, держа мел в руке, еще стоял перед классной доской и заканчивал отделку своего «художественного произведения».

На доске были изображены два уродца, не имевшие ни малейшего сходства со мной и Олевом. Но Атс написал под уродцами наши имена – Олев Кивимяги и Юло Пихлат. Уродцы держали над головой огромный плакат, на котором было написано:

«Да здравствует наша горячо любимая староста класса Линда Вескоя!»

Мы с Олевом очутились в положении, когда для долгих размышлений не было времени. И без того было совершенно ясно, что у нас есть лишь единственная возможность для действий.

– Кто кого? – спросил Олев.

– Тебе – Атс, мне – Гуйдо, – ответил я так же кратко.

Больше всего меня разозлило, что класс отнесся к «художеству» Атса довольно доброжелательно. Некоторые ребята смеялись во все горло, и даже девчонки хихикали. Только тогда, когда Олев точным и сильным хуком ударил Атса в подбородок, все умолкли. Я бросился к доске. Прежде всего хотел стереть постыдный рисунок и после этого свести с Гуйдо счеты. Но он, нагло усмехаясь, преградил мне дорогу:

– Дотрагиваться до выставочных экспонатов строго воспрещается.

– Надеюсь, твоя персона не относится к числу экспонатов, – сказал я в ответ и правым кулаком «дотронулся» до его лица.

Потом я сделал то же самое левым кулаком, потом снова правым и так далее. Дикая злоба придала мне такую силу, что, даже если бы Гуйдо действительно был отлит из бронзы и экспонировался на выставке, он и то оказался бы поверженным. Он смог ответить мне лишь двумя ударами, затем прикрыл лицо руками, отступил к доске и свалился на пол.

– Чистая работа, – донеслось до меня как сквозь туман компетентное замечание Мадиса Салувээра.

Тогда я взял тряпку и стер с доски оскорбительный рисунок.

А в это время Атс, повизгивая, бежал к двери. Его преследовал Олев, злой и жаждущий мести.

– Стой, куда бежишь, ты, бразильская мартышка! – кричал мой друг. – Остановись!

Но Атс, конечно, поступал разумно, не подчиняясь советам Олева. Он распахнул дверь и хотел выскочить из класса в коридор, но… не тут-то было!

– Ученики! Что это значит? Ну? Что это значит, я вас спрашиваю?

Атс столкнулся в дверях с фрейлейн Фрей, нашей преподавательницей немецкого языка.

Мы четверо – Атс, Гуйдо, Олев и я – стояли перед всем классом. Если быть точным, то Гуйдо еще не стоял, – он как раз поднимался с полу.

– Я спрашиваю, что это значит? – повторила фрейлейн Фрей.

В классе царило молчание. Честно говоря, фрейлейн Фрей была не особенно авторитетной в классе. Она была слишком молодой и слишком красивой и, как мы считали, слишком много о себе воображала.

– Скажи ты: что тут происходило? – Фрейлейн обратилась с вопросом прямо ко мне.

– Имело место побоище, – ответил я.

– Кто кого бил? – спросила фрейлейн Фрей.

– Олев бил Атса, а я – Гуйдо, – охотно объяснил я.

Кто-то прыснул. Фрейлейн Фрей бросила на класс взгляд который представлялся ей уничтожающим, но результат оказался обратным, в классе возник веселый шумок.

– Почему ты бил Гуйдо? – продолжала допрашивать фрейлейн Фрей.

– Он был моим достойным противником, – ответил я подчеркнуто.

Я и сам понимал, что мой ответ – дерзость, но именно в этот миг мне вспомнились слова учителя истории и как-то сами выпорхнули у меня изо рта. Конечно, фрейлейн Фрей не поняла этой шутки; ведь она ничего не знала про тот урок истории. Но класс мигом понял эту шутку, и шум усилился.

– Ты еще дерзишь! – сказала фрейлейн Фрей. – Кто был дежурными?

– Мы с Атсом, – пробурчал Гуйдо.

– Почему вы не навели порядок?

По-моему, этот вопрос был превосходным примером логики молодой учительницы. Людей бьют, гоняют, сшибают с ног, и тут приходит кто-то и упрекает их, что они при этом не сумели навести порядок.

– Мы ведь не могли, – сказал Атс.

– С чего началась ссора? – спросила фрейлейн Фрей.

Молчание.

– Я спрашиваю: с чего началась ссора?

В классе воцарилась тишина.

Фрейлейн Фрей нервно посмотрела на часы:

– Уроки и без того короткие. Долго мы будем таращиться друг на друга?

И на этот вопрос не последовало ответа.

Фрейлейн Фрей, очевидно, и сама поняла, что время работает не в ее пользу. И тогда она сделала новый ход.

– Кто староста класса?

Линда поднялась из-за парты.

– Пожалуйста, пойдите с мальчиками к директору, – сказала фрейлейн Фрей. – Вы объясните руководству школы, в чем дело.

Конечно, это был очень подлый ход. Для чего надо вмешивать девчонку в это дело? Я считаю, каждый преподаватель должен сам справляться с классом.

Но делать было нечего.

Мы грустно двинулись из класса.

Линда пошла впереди, не бросив на нас ни единого взгляда. Затем шли Атс и Гуйдо, перешептываясь о чем-то. Мы с Олевом позади.

– Что теперь будет? – спросил я Олева.

Он пожал плечами.

Когда мы подошли к двери кабинета директора, Линда не дала нам времени на размышления – она постучала и, не дожидаясь ответа, нажала на дверную ручку. Мы вошли.

Директор посмотрел на нас с изумлением:

– Ну, это еще что за делегация?

– Нас послала учительница Фрей, – сказала Линда. – У нас в классе случилось недоразумение.

– Что же такое серьезное у вас там случилось, что вы не можете разобраться собственными силами?

Я почувствовал в словах директора насмешку. Конечно, он намекал на педагогические способности фрейлейн Фрей: не могли разобраться собственными силами!

– Ничего серьезного не случилось, – сказала Линда. Мальчики немного поссорились.

– А ты? Что ты делала? – спросил директор Линду. – Была судьей?

Линда заметно смутилась.

– Учительница Фрей послала меня с мальчиками, потому что я староста класса.

– Ах, так, – сказал директор. – А ты видела эту ссору с самого начала и до конца?

– Видела, – ответила Линда.

– А я, к сожалению, не видел, – продолжал директор. Но староста класса – помощник руководства школы, поэтому я опираюсь на твое мнение. Какое бы наказание ты им назначила?

Линда покраснела:

– Я должна подумать.

– Подумай.

Линда задумалась, и в это время мы все гадали, что она изобретет. Судьба каждого из нас была сейчас в руках Линды. Лично я не имел ничего против этого. Я уже заранее был согласен с любым самым суровым наказанием, которое Линда соблаговолит мне назначить.

Наконец Линда заговорила:

– Олева и Юло я оставила бы на час после уроков, – сказала она. – Пусть подумают. А Гуйдо и Атса я не стала бы наказывать – они уже получили свое во время ссоры.

– Пусть так и будет, – сказал директор, и я обратил внимание, что он едва заметно усмехнулся. – Теперь возвращайтесь в класс и скажите учительнице Фрей, что вопрос решен.

Мое сердце плясало от радости. Это было великолепное решение. Гуйдо и Атс остались не наказанными, потому что получили свое от нас! Это должно было подействовать на них лучше, чем письменное замечание или даже вызов родителей в школу. А мы с Олевом отделались самым легким для такого случая наказанием. Но не это было важным. Важным было то, что Линда все-таки придумала нам наказание, хотя все понимали, что в душе она на нашей стороне.

Когда мы шли по коридору к своему классу, Линда произнесла одно-единственное слово:

– Мальчишки!

Олев на это немного нахохлился, а я засмеялся. Мне вдруг вспомнилась одна случайная встреча, и я обрадовался, когда понял, что Линда тоже помнила об этой встрече.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛИНДЫ

Наступила весна. За городом в лесу первые анемоны уже высунули из земли свои головки. В газетах начали писать о предстоящем большом летнем наступлении фрицев на Восточном фронте.

В школе учителя только и говорили о том, что мы должны напрячь все силы, что мы должны хорошо закончить первый большой и серьезный этап в нашей жизни – шестиклассную начальную школу. Но такие же речи они ведут каждой весной и называют важным этапом окончание каждого класса. Правда, на сей раз я отнесся к делу все же серьезнее, потому что после окончания школы предстояли вступительные экзамены в гимназию.

Я сидел дома за столом и думал.

В другой комнате мама гладила белье.

– Мама! – крикнул я в открытую дверь. – У меня к тебе большая просьба!

– О чем же ты хочешь просить?

Я встал из-за стола и подошел к маме.

– Хочу попросить у тебя коробку из-под серебряного половника, – сказал я голосом послушного мальчика. – Пожалуйста, отдай мне эту коробку!

Мама немного удивилась.

– Что ты с ней сделаешь?

– Одна девочка из нашего класса пригласила меня на день рождения, я хочу положить в эту коробку свой подарок.

– Ах, вот что, – сказала мама. – Что же ты собираешься подарить этой девочке?

– Я подарю ей куриные яйца. В коробку из-под серебряного половника помещается точно десять штук. Так плотно, что не болтаются.

– Ты уже попробовал?

– Да, попробовал.

– Ну что же, возьми, – сказала мама.

Читатель, который серьезно и внимательно относился к моему рассказу, конечно же, помнит, что осенью я привез из деревни молодую курицу породы плимутрок, которую назвал Кыка. Если же это обстоятельство почему-либо не удержалось в памяти, прошу еще раз внимательно прочесть главу «Возвращение в город». В этой главе довольно детально рассказано о вышеназванной курице.

Кыку я поселил в сарае. Через некоторое время она стала нести яйца, которые были так необходимы моему растущему организму. И теперь, когда Линда на перемене отозвала меня в сторону и пригласила к себе на день рождения, я решил, что отнесу ей в подарок яйца Кыки. У меня было припасено уже девять яиц, и я надеялся, что Кыка снесет еще десятое. Естественно, не мог же я просто сунуть яйца в портфель и потом выложить их на стол перед Линдой или завернуть в простой пакетик и вручить ей. Мне требовалась коробка. И не простая, а такая, куда можно было бы положить яйца рядом, одно к другому.

Еще с довоенных времен у меня сохранилась горсть пастельных карандашей «Викинг». Отыскав их, я принес из кладовки яйца и принялся за дело.

На первом яйце я нарисовал ярко-красную букву «П», на втором – темно-зеленую «О», на третьем – желтую «3» и так далее, пока на каждом яйце не оказалось по букве. Вместе они составляли слово «Поздравляю». Затем я нарисовал еще рядом с каждой буквой маленький цветочек.

Когда я таким образом занимался яйцами, мне вспомнился давний случай. Тогда я рисовал чернильным карандашом пятиконечные звезды. Яйца, на которых я рисовал эти звезды, вовсе не предназначались в подарок – они были награблены фашистами. И рисование пятиконечных звезд было моим первым выступлением против оккупантов. Конечно, это была детская выходка, от которой не было никакой пользы и которая могла кончиться для меня весьма печально. И все-таки этой выходкой началась моя борьба против захватчиков. Теперь вместе с Олевом мы делали гораздо больше.

Олев тоже был приглашен к Линде. Кроме нас, она позвала еще несколько человек из нашего класса. Олев принес в подарок книгу, и я подумал: мой подарок Линда скоро съест, а подарок Олева останется у нее на всю жизнь. Но я утешал себя мыслью, что, может быть, Линда выдует содержимое какого-нибудь из яиц и оставит себе на память целую скорлупу с буквой. Я бы на ее месте непременно сделал так. Я оставил бы скорлупу с буквой «Ю».

На день рождения мы шли с Олевом вместе. Прежде еще сходили на опушку леса, у самой окраины города, и собрали каждый по букетику подснежников: все-таки живые цветы – это совсем не то, что бумажные, которыми в последнее время так бойко торговали на рынке. И, наконец, мы постучали в дверь к Линде.

Честно говоря, мне было немного не по себе, хотя разум подсказывал, что бояться тут совершенно нечего. Верно, ведь странно? Я смело выступаю против немецких захватчиков, спасаю из их рук беглецов, выслеживаю их шпиков. Но сердце мое начинает трепыхаться, когда стучу в дверь своей одноклассницы!

Линда сама отворила нам.

Мы пожелали ей счастья и отдали пакеты с подарками. Но она не развернула их сразу, а унесла в другую комнату. И тут-то начался день рождения, потому что все остальные были уже на месте.

Линда извинялась, что именинный пирог у нее из серой муки, а вместо какао чай с сахарином. Но, по нашему общему мнению, этот пирог со сладким чаем был просто великолепен.

После праздничного стола мы слушали патефон, пробовали немного танцевать и играли в разные игры. Я не буду описывать все это подробно, но об игре в испорченный телефон скажу несколько слов.

Я оказался в самом конце цепочки рядом с Линдой, и Линда должна была шептать мне. Тут-то Линда и шепнула мне на ухо очень странную фразу:

– Я ужасно рада твоему подарку, у меня еще никогда не было такого замечательного подарка.

Я был последним в ряду и должен был сказать вслух, что услышал. Но, к счастью, я сообразил, что эта фраза не предназначалась для других ушей. Поэтому я сказал просто:

– У нашей кошки семь котят.

Все засмеялись, потому что настоящая фраза была совсем другой: «Машина наехала на столб».

После игры в испорченный телефон день рождения Линды стал нравиться мне в сто раз больше, и я подумал, что должен поступить в гимназию хотя бы для того, чтобы остаться в одном классе с Линдой.

Я СТАНОВЛЮСЬ ГИМНАЗИСТОМ И ВОЗЧИКОМ

Теперь мы с Олевом гимназисты. Хвалиться, конечно, некрасиво, но я все же замечу, что довольно хорошо сдал вступительные экзамены. У Олева тоже все прошло гладко, и моя радость была почти двойной. Просто не могу представить себе другого соседа по парте.

Из нашего класса попало в гимназию восемь учеников. И в том числе Линда. Честно говоря, я не могу представить себе наш класс без Линды.

В списке принятых был также Хельдур, но вряд ли мы еще встретимся с ним. Хельдур больше не живет в нашем городе.

Неделю спустя после экзаменов я зашел к нему домой.

– Они переехали, – объявила мне хозяйка квартиры, очень толстая женщина со страшно любопытным взглядом.

Я попросил новый адрес Хельдура.

– Видишь ли, дорогой мой, вот этого-то я как раз и не знаю, – говорила хозяйка квартиры, сверля меня своими круглыми внимательными глазами. – Кажется, куда-то в деревню они переехали. Да, тут они были и жили как мышки, одно удовольствие держать таких постояльцев. И кухней они не так уж много пользовались, и электричества почти не жгли. Милые были, чистые люди. Я сама тут тоже иной раз раскидываю мозгами, куда бы это они могли переехать. Но моя старушечья голова не может додуматься до этого так просто. Вовремя, вишь ли, не догадалась спросить. В суете переезда просто вылетело из головы.

Я понял, что не имеет смысла расспрашивать дальше. Очевидно, мать Хельдура хотела сохранить в тайне их новое местожительство, а эта хозяйка квартиры явно умеет соблюдать конспирацию не хуже нас с Олевом. С легкой грустью я подумал, что едва ли в нашем городе кто-нибудь ощущает отсутствие Хельдура. Приехал. Был новичком. И уехал. Почему он приехал или почему он уехал – это никого не интересовало. Никто даже не догадывается, что он со своей матерью бежит, как затравленный зверь, с одного места на другое, хотя не сделал ничего дурного, как говорится, даже мухи не обидел. Судьба крушит человеческие жизни! Судьба? Нет, не то слово. Нацисты – вот кто разрушил нашу жизнь.

И ни один человек не знает, как долго еще будет длиться эта бойня. Что благодаря какому-то чуду война кончится раньше чем через два года, – в это никто не верит. Правда, под Москвой и Ленинградом немцы топчутся на месте, но на юге они снова начали продвигаться вперед. В газетах пишут каждый день, какое огромное количество советских танков уничтожают на фронте. Конечно, фашистским сообщениям нельзя верить. Немцы безусловно здорово врут. Рассказывали, что на основе немецких официальных сообщений кто-то подсчитал, сколько красноармейцев уже убито на войне или попало в плен. Получилось столько, что у нас в Советском Союзе уже больше не осталось в живых ни одного мужчины. И с уничтоженными танками дело обстоит, очевидно, так же.

Все же немцы продвигаются вперед. У них еще есть силы, И похоже, что пройдет немало времени, прежде чем эти силы будут сломлены.

После вступительных экзаменов в гимназии у меня начались каникулы. Правда, назвать это отдыхом нельзя. Дело в том, что я вынужден был наняться на работу, так как весной появилось распоряжение директории [5]5
  В период оккупации директориями называли министерства так называемого самоуправления, а министров называли директорами.


[Закрыть]просвещения, что все гимназисты и учащиеся профшкол обязаны летом работать в сельском хозяйстве. Кто осенью не представит соответствующую справку, будет исключен из гимназии. Такую работу в сельском хозяйстве называют вспомогательной службой.

Конечно, я мог бы отправиться на вспомогательную службу в деревню к тете. Там этого сельского хозяйства больше чем достаточно. Но у меня появилась возможность устроиться в городе возчиком в детский сад. Директорша этого детского сада хорошая знакомая моей мамы; она-то и взяла меня на работу.

В двенадцати километрах от города детский сад имеет подсобное хозяйство. Фактически это просто маленький хутор, который как-то там арендуется детским садом. В погребе подсобного хозяйства хранятся картошка, морковь, брюква и другие овощи, которые я должен возить на тележке с лошадью в город, чтобы, несмотря на тяжкое военное время, хоть как-то поддержать питание детей.

Жалование я получаю натурой. Это значит, что мне платят не деньгами, а теми же самыми овощами, которые я вожу для детей в город. По особому соглашению мне еще дают немного зерна, чтобы я мог кормить Кыку. Осенью детский сад выдаст мне справку, что я проработал необходимое время в сельском хозяйстве.

Лошадь у меня не бог весть какой рысак. Это уже пожилое животное, и в задних ногах у него будто бы легкий ревматизм. Но если она начинает бежать, то может протрусить километр-другой, и ничего особенного с нею не случается. Она не лезет кусаться и, что самое главное, даже не шевелит ушами, когда навстречу случается автомобиль. По-моему, нынче, в эпоху техники, нам нужны именно такие лошади, которые не боятся машин.

Тележка, честно говоря, довольно нелепая. Кузов тележки представляет собою ящик, обитый желтой жестью и установленный гораздо выше, чем кузова обычных тележек. Перед этим ящиком, сразу же позади лошади, высокое сиденье, которое из добрых чувств можно было бы назвать облучком. По бокам с обеих сторон на ящике написано синими печатными буквами: «Бохман и сын». Очевидно, тележка когда-то принадлежала торговцу Бохману и его сыну, которые возили на ней свои товары.

Эта надпись – «Бохман и сын» – единственное, что меня несколько огорчает в моей возницкой должности. Сейчас объясню почему.

Однажды, возвращаясь в город с грузом картофеля, я заметил на улице Гуйдо и Атса. Читатель, наверно, догадался, что они, естественно, также заметили меня.

– Эй, хозяин, подвези! – крикнул Гуйдо.

Я не придумал ничего другого, как многозначительно пошевелить кнутом.

Но тут Атс пояснил:

– Никакой это не хозяин. Ты читай на тележке – это же мальчик Бохмана!

– А где же старый Бохман? – спросил Гуйдо.

Атс ответил вместо меня:

– Старик Бохман ведь в России. Видимо, сынок везет ему теперь провизию, чтобы папаша не околел там с голодухи.

Кровь во мне заходила волнами. Я крутанул кнутом, но парни благоразумно держались подальше от тележки. Тогда я вытянул кнутом лошадь, однако безрезультатно, потому что с грузом она все равно не могла пуститься бегом.

Я молча проглотил насмешки Гуйдо и Атса. Только подумал, что наступит же время, когда мы сведем все счеты.

Вообще-то (не считая этого «Бохман и сын») я доволен своей новой должностью. Теперь я умею быстро и уверение запрягать и распрягать лошадь, а такая сноровка может пригодиться в жизни.

Но, помимо всего, мы с Олевом получили еще одну, чисто военного характера, выгоду от моей возницкой должности.

Если у читателя хватит терпения, то он вскоре узнает какую дополнительную пользу извлекли мы из того, что в моем распоряжении оказались лошадь и тележка.