Текст книги "Снежный ком"

Автор книги: Энн Ветемаа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Что это за журнал?

– Я же вам сказал – коктейль из политики и порнографии.

А дальше Калев услышал, что он, добрый друг Вольдемара, прилежный слушатель «Голоса Америки», но особенно ему по душе передачи радиостанции «Свобода». Оттуда он и черпает необходимую информацию, которой в родной Эстонии крайне недостает даже библиотечным работникам. В библиотеки власти направляют устаревшую и еще – русскую литературу. Правда, книги на эстонском языке есть, но прежде всего политические.

Он продолжал еще какое-то время, но Калев уже утратил способность слушать – словесные волны сомкнулись у него над головой. Он чувствовал, что опозорен, растоптан, ему невмоготу было даже защитить себя, объяснить, что во всем этом нет и слова правды. Был у его сына заводной плюшевый мишка, который отважно топал и тихонько урчал, а когда завод кончался, трагически заваливался, дожидаясь решения своей участи. Так завалился и сник Калев Пилль. Он безмолвно ждал, странная апатия разлилась по телу, превратила его в гору студня.

– Я, конечно, не верю, что все это одна правда и ничего, кроме правды, – закончил Паэранд, – и однако же… вы позволяете такому человеку фотографировать себя полуобнаженным, с рюмкой. Вы щеголяете баней, которая вам не принадлежит, да и не на пустом же месте возникли эти идеологические извращения! Пускай сами того не желая, но вы все-таки дали повод к этому. – Он опустил глаза. На Калева, очевидно, было жалко смотреть, но тяжелые, каменные слова замминистра все же произнес: – Простите, Калев Пилль, вы были просто… дураком. Такое головотяпство! И это старый культработник, боец идеологического фронта… Я, как и вы, не знаю, куда глаза девать.

– Что же теперь будет?

– Чему теперь быть… Вы, верно, не знаете, что район представил вас к званию заслуженного деятеля культуры. Я с огромным удовольствием подписал представление. Но, к счастью, еще успею завернуть наше ходатайство, – не может человек, который позволяет так бездарно облапошить себя, носить это высокое звание. Какой-то Сяэск… и вы доверились!

Здесь Калев счел нужным сообщить, что сразу почувствовал недоверие к Сяэску: разве не готов он был с самого начала к провокационным вопросам? Не отбивал наскоки Сяэска? И он заторопился:

– Я как встретил этого Вольдемара Сяэска, сразу догадался: руки у него не чистые…

Он поймал усмешку заместителя министра и сообразил, что более глупым образом оправдываться было попросту невозможно.

– Вот как… Значит, сразу догадались, что человек нечистый… И повели его в баню – очиститься, – это было сказано с уже нескрываемой издевкой. – Ну, почему вы, товарищ Пилль, избрали такую профессию?

Это был страшный удар. Однако именно он подействовал как тонизирующий укол. Калев выпрямился и отчеканил:

– Я люблю свою профессию. И не представляю себя ни в каком другом качестве. Я делаю свое дело не ради денег!

Опять этот сочувственный взгляд…

– Я верю. Наслышан о ваших инициативах. У вас и в самом деле прямо-таки до неловкого добрые намерения. И в этом, Калев Пилль, ваше счастье и несчастье.

Возникла долгая-долгая пауза.

– Мне уйти с должности?

Перед глазами осязаемо встало зимнее утро в библиотеке: вот он растапливает печь, запах дыма, щекочущий ноздри, сливается с запахами библиотеки, он подходит к окну – солнце вползает на гребень леса, вверх вспархивают тетерева, разметав снег крыльями, и этот темный всплеск крыльев, и ты смотришь на них, и время останавливается… Он перевел дух.

– Оставайтесь в библиотеке, продолжайте работать, а вот в качестве лектора мы вас действительно первое время выпускать не будем. Наказывать мы вас не станем, думаю, выводы вы сделаете сами.

– Может, мне… повысить квалификацию? Я мог бы на курсы, – это он сказал просто чтобы что-нибудь сказать, и тут же почувствовал: лучше было бы промолчать.

– По-моему, вы уже достаточно возвысились. Идите, просветитель несчастный, у меня и без вас забот хватает.

Несчастный просветитель поднялся.

Выходит, от него и ждать нечего. Бесполезно посылать его на курсы и семинары, даже на те, куда ездят всякие альберты розаоксы. Ступай домой, ешь свой хлеб, выдавай потихоньку книжки и не очень-то распускай язык. Тебя жалеют. «Даже если человек сделал все, что мог, а пользы никакой, не осуждайте его» – это сказал, кажется, Наполеон.

– Вы считаете, что от моей жизни и работы не было ни капли пользы?

– Нет, отчего же. Польза наверняка была.

«Была» – ох, как это садануло! Говорят, от отчаяния даже заяц бросается на гончую, так и Калев больше не в силах был стоять прибитым. Нет слов, он ошибся, но ошибся потому, что доверчив по натуре. Он не какая-нибудь ищейка и не провокатор, оттого и стряслось это несчастье. А что в остальном все в порядке, говорит хотя бы его представление к почетному званию.

– Я… я не позволю смотреть на себя так вот, сострадательно. Да, меня одурачили, но потому, что я человек добрый и о других плохо не думаю. И быть иным не желаю! – выпалил он в лицо заместителю министра, который тоже встал. Калев и представить не мог, что он на полголовы выше такой важной персоны. – Вот именно! А если в моей работе что-то не заладилось, так… Я знаю село, я вижу – мы отстаем от времени! Еще каких-нибудь лет десять назад я должен был донести до людей с высшим образованием, что бога нет и молнии ниспосылает не отец наш небесный, а это, как утверждают ученые, явление электричества. Я, конечно, до этого не дошел – я читал и учился, изучая астрономию, чтобы не позориться перед людьми. Теперь такие глупости уже не требуются, зато вынь да положь немедленный прирост читательского контингента. А как этого добиться? И что я вообще могу предложить людям? Перед прошлыми выборами я перебывал у многих колхозников, стучался робко, прямо как коммивояжер, и спрашивал, не желают ли они пополнить багаж знаний – записаться в библиотеку.

«Да что там у тебя, раззявы, есть? – съязвил один и пригласил войти. – Еще и тебе одолжить могу! – И бац! бац! на стол толковый словарь, роскошные юбилейные малотиражные издания, книжки, выпущенные к Олимпиаде. – Толстые журналы я тоже получаю. А ты?»

А я – я только помалкивал: из того, что он швырял мне под нос, в нашу библиотеку и половины не попало. Ума не приложу, где этот купчик их достал. Не очень-то я верю, что он своим достоянием особенно пользуется, наверняка для мебели стоят, но это дела не меняет… Вот и увеличивай контингент! Кроме того, не забывайте – в каждом доме телевизор, – Калев пошел пятнами.

– Ну-ну-у, – заместитель министра от неожиданности не нашелся что ответить. Он снял очки, без них глаза казались скорее испуганными, на переносице беспомощно розовел натертый очками перпендикуляр. Этот перпендикуляр почему-то придал Калеву Пиллю смелости.

– Да, вместе надо думать, что предпринять! И я думаю! Чем плохи мои пятницы? Народу приходит – яблоку упасть негде. Не все, что я посеял, упало на голые камни. А вы этому Сяэску верите больше, чем мне. Да это все комариные укусы, не больше! Вам бы плюнуть на это и растереть!

– Не волнуйтесь, я вам безусловно верю, – неожиданно тихо произнесло высокое начальство.

– Да мало, мало того, что верите. Вы должны были защитить меня! Я… я… – но запал иссяк. Калев Пилль махнул рукой и выскочил за дверь.

– Постойте, товарищ Пилль, постойте! – жалобно воззвал вслед заместитель министра, но было уже поздно.

Дверью Калев чуть не уложил секретаршу – та, кажется, пыталась подслушивать – и наддал вниз по лестнице.

Он ухватился за бронзовую ручку входной двери, но тут снова ощутил какой-то приступ бессилия – вспышка вконец улеглась.

«Как я с ним говорил!» – испугался он. И застыл, стиснув дверную ручку.

Кто-то вошел и, Калев подался в сторону – завязать шнурок, который был завязан.

Что же теперь делать?

Он безотчетно повернул на соседнюю лестницу, несколько шагов вниз, и очутился в буфете.

Есть нисколько не хотелось, но он взял-таки бутерброд и чашку кофе. Бутерброд, свежий, с великолепно посоленным сигом, отдавал опилками. Он глотнул кофе, и в горле застряла крошечная рыбья косточка. Его замутило, живот сделался каменным. Съеденное норовило подняться обратно. И тут, словно подталкиваемый незримой силой, он снова подошел к прилавку и попросил сувенирную бутылочку коньяку. И почему-то не смог обойтись без шутовства.

– Вот, досталось на орехи, теперь наклюкаюсь хорошенько, – с усмешечкой сказал он буфетчице. Скажи правду – и не поверят, посоветовала какая-то другая система мышления, здесь явно лишняя, – Калев Пилль со всеми своими невзгодами был буфетчице в высшей степени безразличен. – Я этот пузырек одним махом опрокину, спорим? – шутил кто-то голосом Калеба, а сам он уже наперед знал, что и это откровение не вызовет улыбки на лице женщины. Зачем я унижаюсь? – поражался он. Но – о чудо! – женщина все-таки улыбнулась. Правда, улыбка была сочувственной: в этом доме головомойки не редкость, а всех пострадавших что-то, наверное, объединяет – во всяком случае, опытная буфетчица видела его насквозь.

– Возьмите эту, полнехонька – до пробки! – и она прямо с материнской заботой поменяла бутылочку.

Калев попытался улыбнуться еще ослепительнее и поймал себя на том, что пританцовывает у прилавка. Точно как… как кто? Известно кто – тот самый Альберт Розаокс, который послал участливого Калева куда подальше.

Калев Пилль внезапно почувствовал, что подпал под власть мистической силы: его против воли повело в туалет. Мгновение спустя он разглядывал в туалетном зеркале свое лицо, помидорно-красное, как у Розаокса. Вслед за тем он – почему-то на цыпочках, хотя был один-одинешенек – прокрался в кабинку и накинул крючок.

Металлическая пробка была на бутылочке без резьбы – Калев никак не мог сорвать ее. Порылся в карманах, нашел медяк и дрожащими руками содрал «бескозырку». Острый жестяной край задел большой палец, и тот мерзко закровоточил. В эту минуту кто-то вошел в туалетную комнату. Калев со слезами стыда живо опустился на стульчак, чтобы его ноги, выглядывающие из-под дверцы, были в «нормальном» положении, и одним махом осушил бутылочку. Теперь – куда девать тару. Поколебавшись, он бросил ее в бачок – отчаянно дерзкий, безнравственный поступок! Пусть дознаются, кто ее сюда опустил! – радостно решил он, но тут же ему стало так стыдно, что перехватило дыхание.

Интересно, этот вошедший тоже станет меня утешать, подумал Калев, выходя из кабины, но увидел только удаляющуюся спину.

Уйти бы. Чего тут слоняться, внушал он себе, однако вернулся в буфет… А вдруг сюда спустится замминистра – можно будет извиниться и рассказать о своей новой задумке – политической викторине. Но он знал, что и двух слов толком не свяжет.

Паэранд конечно же не пришел, зато явился лисьемордый парень из Пылва, до крайности довольный собой.

– Э, да вы тоже здесь! Погодите, я возьму что-нибудь выпить!

Так он и сделал: принес две рюмки коньяку и уселся напротив Калева.

– Прозит! – Калев залпом осушил предложенную рюмку.

– Мастак, сразу видно, – басовито закатился Прийт. – Как по маслу пошла. – Понизив голос, он склонился вплотную к Калеву, вжик – облизнул пивного цвета усы и полюбопытствовал: – Говорят, вы и по женской части не промах. В одном журнальчике вроде бы какая-то история с банькой проскочила… Или треплется народ?

Калев сглотнул, потом еще и еще.

– Вы… ты… парень, пошел ты…! – услышал он себя как бы со стороны и секунду спустя уже был на улице, – этот Прийт ему в самом деле помог – уйти.

«Комариный писк какого-то эмигрантишки принимают всерьез, а тебя и в грош не ставят. Работаешь изо дня в день как проклятый, с утра до ночи делаешь свое тяжелое и далеко не всегда благодарное дело, а тут…» – думал Калев Пилль, спускаясь по лестнице пивного ресторана. Белая пена, пористая, шипящая – вот что обласкает душу и принесет забвение.

Но своему соседу по столику – тот потихоньку тянул из фляжки винцо и крыл начальство, которое его, старого жестянщика, не ценит, и вообще к ним ни на какой козе не подъедешь, – Калев говорил:

– Нет, это абсолютно нетипично. Бывают, конечно, и такие руководители, но не они определяют картину трудовых отношений в наши дни, нет, не они! – И рассказал, что сам видел, как девушка-маляр распушила министра строительства. Внизу министр, рядом главный инженер и прораб пятнами покрылись, а девчонке хоть бы что: «Если ты, большой начальник, нормальной краски не достанешь, то мы работать не будем. Я лучшая по профессии, я знаю, что говорю. Да с такой паршивой краской дом выйдет полосатый, как у черта задница! Ясно?»

Могло такое произойти где-нибудь за границей, скажем, в Канаде, в городе Ванкувере? – задал вопрос Калев. И сам себе ответил, что нет, никак не могло.

Сосед слушал его вполуха, уделяя основное внимание фляжке, а Калев и вовсе разошелся, привел и другой пример – тут кроткая улыбка спустя долгое время снова явилась на его лице, – один знакомый, скромный сельский работник культуры, недавно своему министру тоже такое резанул, ну прямо такое, что министр, человек вообще-то мягкий и добрый, полез за валокордином. Конечно, может, знакомый культработник был страшно рассержен, но начальство тоже люди, и следовало бы считаться с их нервами.

– Начальство уважать надо, а вот дрожать перед ним не следует, – заключил Калев Пилль, допил свое пиво и выбрался из погребка.

Вот кто деньги лопатой гребет, думал Калев, стоя в очереди в коньячный бар. Он увидел, как гладенький мужичок с внешностью прожженного снабженца словно мимоходом сунул швейцару в нагрудный карман пятерку, обещая тем временем своему спутнику, что будет тому чешская раковина, считай, уже в кармане.

Достают, ловчат, проворачивают, комбинируют…

Калев уже знал, каково это – мешать пиво с коньяком, – разве не то же самое пили они с Сяэском! – но сейчас ему меньше всего хотелось обратно в гостиницу, в свой убогий номер с плюющимся краном и контурной картой потолка. Хотелось быть на людях, скоро и так оставаться одному, все обдумать, все перестрадать – от этого никуда не деться, но сегодня хоть ненадолго надо отвлечься.

– Деньги – вещь хорошая, но и скверная. Для работника умственного труда они – погибель. Грандиознейшие открытия человечества свершались иной раз в нежилой мансарде, за жалкой краюхой хлеба, – немного погодя объяснял Калев соседу по стойке. – Индийские йоги – я полагаю, что вы, как и я, само собой разумеется, не делаете из них кумира, с ними, безусловно, связано и много шарлатанства, – да, так вот, эти йоги, которыми мы в известной степени восхищаемся, связывают аскетизм с самопознанием и даже считают его неукоснительной предпосылкой жизни. Иисус Христос тоже – надеюсь, вы, как и я… и так далее – одним словом, легендарный символический герой советовал своим последователям соблюдать умеренность. В шикарных банях (на миг воображение подсунуло ему обескураживающую картину: какой-то багровый как рак человек с бокалом «Хеннеси» в руке, но он живо отмел ее), в этих банях суперлюкс телесный жир, может, и сгоняется, но духовный – никогда! Скорее, наоборот – телесный жир может превратиться там в жир духовный!

– Так-то оно так… но и богатство не порок, – пробормотал сосед, хотя прислушивался он к соседу с другого бока, который вполголоса рассказывал какой-то анекдот.

– Конечно, не порок. Я имею в виду, разумеется, достаток, нажитый примерным и честным трудом, и тем не менее… – Калев остановился: сосед больше не слушал его.

Калев принялся разглядывать медную чеканку на шкафчике бара, чем-то схожую с рыбиной. Равнодушно и тупо она пялилась на него, затаив в уголке рта ленивое презрение. Только теперь Калев наконец почувствовал, что выпивка слегка ударила в голову. Он достал поношенное портмоне и расплатился. Осталось всего два червонца. Сердце пронзила боль: что он на этот раз привезет домашним? Он так потратился, что подарки придется выбрать подешевле. Но какие? И снова он горько усмехнулся: ему есть что везти! Добрые вести: его освободили от лекторской работы, от обязанностей наставника: продвижения ему не видать как своих ушей, он любитель групповых развлечений, а профтехучилище – его «подсобная птицеферма». Вон сколько новостей, одна другой лучше.

Теперь Калев пожалел Ильме еще больше, чем себя: милая, терпеливая женушка, назло всем трудностям она гордилась Калевом. Дома всякое бывало, но на людях она говорит о мужниной работе с уважением, а денежных дел и вовсе не касается. Держится, как в старину супруги школьных учителей и пасторов, врачей и аптекарей: мой муж – соль земли и свет в окошке! Калеву такая манера поведения казалась несуразной, слегка комичной, но не сказать, чтобы не радовала. Он, правда, посмеивался над этим форсом, но вполне добродушно: ведь что нужно женатому человеку? Хоть капля почитания…

Бедная Ильме! Что скажет теперь ее женское сердце? А вдруг чаша ее терпения переполнится, вдруг Калеву навсегда придется переселиться на раскладушку? Уехала же Ильме с прошлой ярмарки на новой машине Пеэтера! Калев слишком долго вкушал пиво – не столько ради самого пива, сколько беседы ради. Такие беседы он тоже считал своей работой: тут люди оттаивают душой, и в завуалированной форме можно посеять в этой душе зернышко назидания. Но то, что Ильме поехала домой в машине Пеэтера, и впрямь больно укололо его: Пеэтер был его соперником, еще когда он ухаживал за Ильме. Стоило тогда Калеву припоздать – и тот уже кружился с Ильме на танцплощадке, за столом на днях рождения он неизменно оказывался вторым соседом Ильме. А кем может стать Пеэтер для нее в будущем?

И снова великая грусть обуяла его душу. «Мы сделали все от нас зависящее, чтобы нам было плохо именно так, как сейчас», – с завидным самообладанием заметил, проиграв сражение, один античный полководец. Но ведь у Калева не было никаких промахов! Он так старался!

Однако даже эта убежденность не принесла облегчения. Что это я все об Ильме да о себе, – какая мелкая точка зрения! Мне бы о том подумать, какие мерзопакостные сведения о моей милой Эстонии почерпнут читатели из писанины этого щелкопера Сяэска. Можно, конечно, утешаться тем, что разумные люди вряд ли читают подобную пачкотню, но его-то вина от этого меньше не становится: если б вместо Сяэска у Калева в гостях побывал человек поважнее и за его спиной стояло бы издание посолидней – что тогда? Калев выступил бы в той же роли: он позволил себя сфотографировать, напился, нес чушь о сексуальных проблемах, и материал для фальшивки дал тоже он. Ох, каким бредовым казалось сейчас его скромное желание исподтишка перевоспитать Вольдемара Сяэска! Ах, дубина стоеросовая!

Я нанес ущерб своей стране, размышлял захмелевший Калев, мучаясь, каким же образом этот ущерб возместить. Не осенило его и на третьей пересадке – в замызганной столовой около вокзала, где вскоре обнаружил у себя под носом графинчик дешевого вина и высохший ломоть сыра на конце вилки, выгнутый и почти прозрачный, как половинка яичной скорлупы.

– Не любят люди друг друга! Доверчивый всегда остается в дураках! – совершенно точно определила причины всех мировых бедствий женщина лет сорока пяти, сидевшая напротив. – Не знают люди жалости, нет сочувствия…

Калев, однако, рассматривал женщину с огромным сочувствием. Пожалуй, она не совсем права: по крайней мере, у Калева Пилля сочувствия достанет с лихвой. Сплюснутое, добродушное лицо собеседницы было исполосовано долевыми и поперечными морщинками, совсем тоненькими, делавшими ее похожей на сморчка. Бесспорно, многих из них могло и не быть, будь в мире побольше любви и понимания, подумал Калев. Под ее левым глазом переливалось лиловое пятно. Вполне возможно, конечно, аллергического характера – нарушение кровообращения или недостаточность печени, по с тем же успехом его появлению могла посодействовать особа мужского пола, напрочь лишенная вышеназванных прекрасных качеств. А глаза у женщины – она представилась: «Магда» – были добрые, искренние, линяло-голубые и не особенно умные. И руки ее вызывали жалость – натруженные, огрубелые руки с короткими ногтями и растрескавшимися, вспухшими кончиками пальцев.

Магда была кухонной рабочей. Через ее руки прошло много, бесконечно много картошки, которую ей пришлось чистить все для того же бессердечного человечества. Калев понял, что перед ним человек с еще более горемычной судьбой, и, понятно, не отказал Магде в той капельке вина, которую она попросила себе в утешение. Вино время от времени действительно становится ее утехой, а вторая отдушина в ее жизни – хорошая музыка. Ей по сердцу песни Раймонда Валгре и еще – о моряках, вроде «Море и гитара», «В твоих глазах причалил мой корабль»… Когда-то Магда и сама мечтала о музыкальной профессии – о призвании аккордеонистки, – но жизнь повернула по-своему, грустно заключила она. Калев снова взглянул на ее распухшие пальцы: нет уж, увольте, просто невозможно было вообразить их на клавишах аккордеона. Музыкальный вкус Магды оставлял желать лучшего, умом Калев понимал это, и сердцем он понял ее и не позволил себе критиковать женщину. Ничуть не смешно – скорее, до слез трогательно представлять, как эта самая Магда всхлипывает, роняя слезы, в тс время как печально-мужественный баритон доверительно сообщает, что в мире у него не осталось ничего, кроме моря и гитары.

У Магды было два рубля, и она сказала, что хотела бы поговорить с Калевом о жизни, но только где потише. По счастью, она живет здесь неподалеку, в малюсенькой квартирке на улице Рабчинского. Они могли бы – если у Калева тоже есть деньги – что-нибудь взять с собой…

Это неожиданное предложение озадачило Калева: известно, что однодневные знакомства предосудительны и противоречат общепринятым нормам морали. Но, приглядевшись к Магде, он нашел, что уж она-то никак не похожа на опасную соблазнительницу. Глоток вина да пара слез в жилетку – вот, казалось ему, и все, на что могла претендовать Магда, весь ее удел. Идти к ней он все-таки отказался – к чему, право: у пего самого тут, рядом, номер в гостинице. Магда была не против: «Почему бы и нет!» – сказала она и чуть жеманно сложила на груди скорбные натруженные руки. Калеву показалось, что приглашение в гостиницу даже прибавило ей женской гордости, чувства собственного достоинства.

Видно, не часто она бывает в таких местах. Конечно, это не отель, а всего-навсего захудалая гостиничка, но даже и она вряд ли уступит апартаментам самой Магды на улице Рабчинского. Калев отчего-то подумал, что дом Магды едва ли блещет чистотой – во всяком случае, мелькнувшему из-под платья краю комбинации было ой как далеко до белизны. Но растроганный Калев ни в чем ее не винил: ему хотелось все понять и все простить. Первым долгом – понимание и прощение.

И действительно, вскоре они покинули это заведение. У Магды он взял только рубль – на бутылку «Старого Таллина», который, как сказала Магда, ей сильно нравится. Беленькую она не пьет, и Калеву это понравилось – женская скромность. Он подумал, что в гостинице они могут очистить один апельсинчик – не больше! – и, возможно, за рюмочкой ликера он сумеет немного утешить Магду, растолковать ей, что мир не так ужасен, как полагает эта многострадальная женщина.

Однако для начала пришлось потолковать не с Магдой, а с дежурным, чей нос утром (о, как прекрасно и обнадеживающе было еще сегодняшнее утро!) напомнил Калеву малину. Пробило, правда, всего пять часов дня, а посетители могли находиться в гостинице до 23.00 – значилось в инструкции над головой дежурного, но он был очень и очень против того, чтобы пустить Калева и Магду вдвоем в номер. Нет понимания, нет сочувствия, подумал Калев, хотя и мы выглядим не такими уж милыми и добропорядочными. И откуда, в конце концов, этому знать, что Магде нужно всего-то слово утешения, глоток вина да душевный разговор о музыке? Зато Магда оказалась гораздо смекалистей, и когда она забыла на углу стола рублик, дежурный презрительно замолчал и снова полез в нос. Калев Пилль принципиально против таких взяток, но сегодня счел разумным не вмешиваться.

Характер у Магды был мягкий, и слушать она умела. Пока они прикладывались к ликеру, Калев поведал ей о несчастье одного своего знакомого – работника культуры, которого обвели вокруг пальца зарубежные эстонцы. Его ловко попользовали, и то, что говорил этот человек, между прочим, хороший друг Калева, в дьявольски искаженном виде напечатали в одном нью-йоркском журнале. А бедный друг еще позволил себя фотографировать – в бассейне и кооперативе.

Магда и этому человеку посочувствовала, и Калева утешила: не стоит ему чересчур убиваться из-за друга, с работы того, конечно, снимут, но в колхозе или в мелиорации можно и побольше заколотить… Нельзя сказать, чтобы эти речи порадовали Калева Пилля – он прямо-таки разъярился: другу больше всего нравится именно его духовная работа, деньги для него, знаете ли, дело десятое. На это Магда заметила, что тогда все, несчастным человек сделался.

Тут она стала клевать носом и попросила позволения прилечь: вчера работала в ночную. Ей всего на минутку, отдохнуть. Калев, естественно, не возражал. Как человек благовоспитанный он отвернулся и глядел в окно, пока Магда не улеглась.

Потом он один сидел за столом, кончиком языка слизывал с чайного стакана – другой посуды не нашлось – липкий ликер и пребывал в некоторой растерянности.

– Я вам, наверное, мешаю, – донеслось с кровати. Из-под одеяла высунулась нога в шелковом чулке, на ступне красовалась дыра по меньшей мере с утиное яйцо.

– Нет-нет! Нисколечко!

– Вы тоже могли бы прилечь рядышком. Отдохнуть немного. Или… или я так уж стара и безобразна?.. Можно положить между нами одеяло.

Калев Пилль не мог видеть слезы в глазах женщины, которая пришла сюда за утешением. Что ему оставалось, как не быть джентльменом? Он разделся до трусов и рубашки и тоже скользнул под одеяло. Двое горемык молча глядели в потолок, а с потолка на них смотрел абажур с отколотым краем и вычерченный трещинами зоосад.

Шершавая, короткопалая рука погладила Калева Пилля по лицу.

– Бедненький, это ты о самом себе рассказывал, это ж ты и был…

– Что-о?!

– Ну, тот, который в иностранный журнал угодил. Да ты не отпирайся, чего смущаешься. Подумаешь, конфуз какой.

И Калев не стал отпираться: чего, в самом деле, конфузиться, так ведь оно и было, ничего не попишешь. Так уж устроен мир, что он, Калев Пилль, должен теперь мириться с этой грязной комнатенкой, липким стаканом и апельсиновыми корками на столе. Ему приходится лежать бок о бок с Магдой, у которой жалостливое сердце и здоровенная дыра на чулке, с Магдой, которая любит песни о море и гитарах, и сердцах, в которых бросают якоря. А где бросить якорь ему, Калеву Пиллю? Он сглотнул слезы.

– У тебя глаза мокрые. Бедный милый большой красивый мальчик.

Над Калевом склонилось лицо в паутине мелких морщин.

– Магда обсушит твои глазоньки поцелуями, только не плачь больше!

И Магда стала целовать его глаза. У нее оказались неожиданно пышные плечи. А Калеву становилось все горше и горше. Слезы капали и капали из глаз от этого смешения нежности и взаимности.

– Я ведь тебе сочувствую, – шептала Магда, и дыхание ее было душным и сладким.

– И я тебе, – курлыкал Калев Пилль.

В довершение всего – чудеса, да и только! – с треском включился репродуктор и выплеснул на них бесхитростную песенку про море и гитару.

Когда Калев Пилль проснулся, уже смеркалось. Хотел приподнять голову, но шея была словно ватная. Где я? А память уже все восстановила, весь этот жуткий день. Калев окаменел, не смея даже шевельнуться. И зачем он вообще просыпался! Сон был глубокий, черный, как сажа, и, как сажа, мягкий; милосердный, без сновидений. Хорошо бы скользнуть из него прямо в небытие, такое же, как этот сон! Спустя мгновение он рискнул двинуть рукой, тянул ее дальше, дальше – кровать рядом с ним была пуста. И то хорошо! Да, это было вроде маленького подарка. Рывок – и он уже сидит. Магда… Калеву вспомнились рассказы о женщинах такого сорта. Может, он уже обобран подчистую? Не дай бог и брюки?.. А вдруг – еще страшнее! – он подцепил какую-нибудь ужасную болезнь?! Он бы со стоном упал обратно в кровать, судорожно заглатывал бы воздух, по испуг был слишком велик: он просто вскочил на ноги. Боль прихлынула к голове, ему почудилось, что голова словно бы съехала со своего привычного места куда-то влево и теперь крепилась к телу лишь скрученным из саднящих нервов шнуром, который вот-вот оборвется. Калев стоял подле кровати, расставив ноги и уронив голову, как оглоушенный бык, и шумно дышал. Постояв так с минуту, он опасливо двинулся к столу: пиджак цел, а портмоне?.. Тоже, на месте был и остаток денег, и документы. Даже в бутылке оставалась почти четверть содержимого. С тяжелым отвращением к себе и ко всему миру, но все же поуспокоившись, Калев присел, поднес бутылку ко рту и сделал пару глотков. При этом он зажмурился, под веками проскочили крохотные электрические искорки, они были словно мерцающие звезды, но только не на синем, а на липко-коричневом фоне того самого мерзкого цвета «Старого Таллина». Он водрузил бутылку обратно на стол и заметил письмецо:

«Дорогой друг!!!

Ты спал так сладко, что мне стало жаль будить тебя!! Ох и здоров же ты храпеть! Спи спокойно! Мне пора бежать на работу! Если ты дружок опять приедишь в Таллин то знай что Магда живет на улице Рабчинскава 19–27 (во дворе рядом с прачичнай!) С тобой здорово хорошо потолковать за жизнь и ваабще!!!

Бывай здоров! До радостного сведаньица!

Твоя Магда!

P. S. Я думаю ты не очень рассердишься что я взяла два апельсина дочурке???

P. S. У нас место кладовщика вакантное!!!

P. S. В голову никаких глупостей не бери потому что я работник общепита и санитарная книжка у меня в парядке!!! Надеюсь ты понимаешь???

 
В жизни смелым сильным будь
И пробьешься в люди ты!!!
Делай дело и шути
Ты на правильном пути!!!»
 

Калев долго пялился на письмо, потом перечитал его и подсчитал: 27 восклицательных и 6 вопросительных знаков, точек и запятых не было. Все пожелания и поучительный стишок, призванный вселить в него уверенность – похоже, из чьего-то старого альбома, – были выведены явно с любовью и терпением, химический карандаш все время слюнявился. Впору было умилиться, а Калев боролся с приступами тошноты. Предложить мне – место кладовщика! Вот, значит, до чего докатился!

Он скомкал письмо, бросил в пепельницу, взял спички и зажег его. Желтоватый язычок пламени с фиолетовым краешком жадно лизнул письмо, оно развернулось, и Калеву пришлось снова перечитать каждую его строку. Уже догорело «Твоя Магда!», а он все пялился на пепельницу, и голова была тяжелая и пустая, будто колокол. Долго еще глядел бы он на серый пепел, ощущая такой же серый прах в душе, если б не решительный стук в дверь. Ее распахнули, не дожидаясь ответа.