Текст книги "Снежный ком"

Автор книги: Энн Ветемаа

Хорошо, что Сяэск не попадет в такую гостиницу, а то чихал бы он на все разглагольствования Калева. Эдакие господа не только встречают – они и провожают по одежде, где им постичь общее движение к лучшему, – размышлял Калев, улыбаясь в кривое зеркало вовсе не кривой улыбкой. Улыбка – показатель профессионализма культработника, но надо всегда следить, чтобы профессионализм не бросался в глаза.

Потом он вышел в коридор: может, удастся раздобыть, по крайней мере, горячей воды, кипяточку, – Калев предусмотрительно возил с собой растворимый кофе.

Когда-то улыбка, вероятно, была обязательна и для служащих гостиниц, так сказать, марка фирмы в уголках губ, но, к сожалению, это было когда-то. Сидящий за столом дежурного увалень улыбаться и не думал, впрочем, ему это было бы совсем нелегко: он с головой ушел в другое занятие, надо сказать, весьма рискованное, требующее филигранной точности – маникюрными ножницами он выстригал волосы, пучками торчавшие из ноздрей, и при этом натужно косился в зеркало. Это занятие придает лицу выражение глубочайшей сосредоточенности, как, впрочем, и вообще занятия такого рода, даже пустячное ковыряние в носу. Калеву Пиллю это было знакомо: однажды он нечаянно заприметил себя в зеркале за чем-то похожим.

Калев терпеливо ждал с кружкой в руке. У дядьки были на редкость волосатые ноздри, – если б у метелки трубочиста оторвалась рукоятка, а сама метелка застряла в дымоходе, получилась бы примерно такая же картина, подумал Калев и усмехнулся. Сравнение развеселило его: несмотря на худой сон, дух его был бодр. Не зря же говорится: «Кто рано встает – тому бог дает».

Вскоре Калев Пилль получил кружку кипятка, который давно откипел свое, и вот он уже прихлебывает чуть теплый кофе, а позднее выходит из гостиницы за свежими газетами.

«Голь мудра, берет с утра» – Калев купил все газеты, какие хотел, и даже «Науку и жизнь», которую очень любил, хотя по-русски читал не без труда. В приподнятом настроении шагал он в гостиницу и, полной грудью втягивая утренний воздух, насвистывал себе под нос «Амурские волны». Ночные страдания и сомнения канули в небытие, уже и не верилось, что они вообще были. Конечно, утро жизни позади, думал он, но и полдень ее прекрасен!

В гостинице он просмотрел газеты и только после этого взялся за журнал. Из этого источника он нередко заимствовал занимательные факты для своих лекций. Некоторые статьи, что греха таить, были ему не под силу, но с большинством он справлялся.

Вот и сегодня он сразу напал на интересненькое! Это была статья о жизни термитов, об их обществе, если можно так сказать. Калев погрузился в чтение, с любопытством рассматривал снимки.

Это существо с безобразной задней частью и есть, значит, их матка и царица, но жизнь у нее, судя по статье, не больно-то царская: только и знай выстреливай яйца, несись сутками, строчи безостановочно, как швейная машинка. И добро бы за каждое яйцо, пускай хоть за сотню, радость одной только ночи любви – так ведь нет! Всю жизнь плати за единственное романтическое приключение. У людей это, конечно, иначе, – размышлял Калев Пилль и задумчиво поглядывал на потолок: его взгляд привлекал плод совместных усилий влаги и силы тяжести, напоминавший толстую матрону, моющую ноги в тазу. Ей-ей!

А вот термиты – продуктовые склады, им приходилось неподвижно висеть где-нибудь на жердочке и ждать, покуда не объявится в них нужда. Работенка, на первый взгляд, не пыльная, но если подумать, то не всякий пойдет на эту должность, ох не всякий. Висеть надо абсолютно неподвижно, дабы не тратить понапрасну дорогих калорий. Интересно, у выдвинутых на должность бурдюка уже с младых ногтей наклонности к будущей работе? А может, у термитов есть что-нибудь вроде консультации по профориентации?

Очень нравилось Калеву Пиллю так вот разматывать ниточку мысли. Но тут он одернул себя: какие могут быть параллели между человеческим обществом и прочими явлениями природы? Это ведет к вульгарной социологии, к отрицательному явлению, именуемому механицизмом, которое осудили великие умы человечества. Считать человека этакой святой неприкосновенностью (нельзя-де его ни с чем сравнивать) – оно, конечно, не очень-то понятно, даже противоестественно (мы же тоже частица всеобщего), но нездоровые сопоставления явно привели бы к еще большим несуразностям. Мы же – цари природы, мы не можем допустить подобных параллелей.

Калев почувствовал, что его снова клонит в сон, взгляд, все более мутнеющий, прояснился еще на миг – перед глазами возникли термиты-солдаты. У этих были здоровенные челюсти, которые они повыставляли из гнезд, – тоже против внешних врагов, тоже в защиту своего общества. А в нашем мире, подумал Калев, ту же функцию в известной мере выполняет он как лектор и пропагандист, взять, к примеру, беседу с Вольдемаром Сяэском, но, по счастью, у нас, в человеческом обществе, важны не столько челюсти, сколько голова. Впрочем, Калев был скорее солдатом трудового фронта – создавал трудовой настрой внутри, так сказать, гнезда, заботился о подрастающем поколении…

Он задремал. Воображение рисовало громадные челюсти. Потом все перешло в сновидение. Калев всхрапнул, на миг очнулся, но тут же погрузился в глубокий сон.

Спал он долго, пока на его владение и в самом деле не начали посягать: уборщица яростно колотила в дверь шваброй.

Около половины двенадцатого Калев Пилль фланировал по центру города, разглядывая витрины, заходил в книжные магазины и чувствовал себя при этом неприкаянно. Он позвонил в министерство, где его, по данным районного отдела культуры, ждали после обеда, – странно, никто не знал точно зачем, – но ему сообщили, что заместитель министра примет Калева Пялля завтра в 12 часов.

Заместитель министра?! Это обрадовало, но и озадачило. Чем выделился он, скромный труженик культурного фронта, правда с большим багажом знаний и солидным стажем работы? Может быть, что-то не так, где-то вышла промашка? Нет, непохоже… Уже потому хотя бы, что в районе это знали бы в первую голову – такие вещи решаются обычно на месте. И нужно отмочить что-то из ряда вон выходящее, чтобы районное руководство доложило в министерство. Но и тогда внизу все известно.

Значит, жди чего-нибудь приятного! Может, прознали о каком-нибудь его почине – ну, хотя бы о библиотечных пятницах? Почему бы и нет? Был еще один соблазнительный вариант, но о нем Калев себе запретил думать. Не стоит и надеяться, что в министерстве вспомнили о его 50-летии, до которого осталось меньше полугода. По таким случаям вручают Почетные грамоты, иной раз даже присваивают звания, но в столь высоком учреждении его, скромного… Да, но самую малость Калев должен был учитывать и эту возможность, подавить ее без внутренней дрожи не удавалось.

Но куда же деваться сегодня? Никаких планов у Калева еще не было, и это по-своему было просто чудесно – такие совершенно свободные дни выпадали на его долю не часто.

Он засмотрелся на афишу, закрывавшую едва ли не полфасада большого кинотеатра; на холме, властно закинув голову, произносил речь человек в генеральском мундире с золотыми галунами. Это была речь перед боем, судя по тому напряжению, с каким внимали ему бойцы. Правда, о напряжении судить было трудно: художник через пень колоду очертил пару овалов солдатских лиц. Но то, что слушали прилежно, было вполне вероятным, – стал бы иначе господин генерал вещать так по-наполеоновски уверенно, заложив руку за борт мундира. Вот она, сила слова, подумал Калев. Да, эта картина красноречиво говорила о силе слова, и ему как пропагандисту и сеятелю на ниве просвещения такие произведения искусства были по душе. Еще на школьной скамье он решил посвятить себя слову-идее, еще в юности испытывал его гипнотическое воздействие: почти сладостный трепет при виде обращенных к тебе глаз, а ты стоишь на трибуне, возвышаясь над слушателями.

«Я с детских лет тосковал по бескрайнему морю»[2]2
  Строка из стихотворения Ф. Тугласа «Море» в переводе В. Азарова.


[Закрыть], – декламировал он однажды на школьном вечере ломающимся мальчишеским голосом, и слезы туманили его юные, доверчиво взирающие на мир глаза. Да, «мелодекламация» уже сама по себе красивое, задушевное слово, которое теперь вышло из моды, давно пленяла его. Подростком он любил декламировать и в одиночестве, особенно здорово выходило в ночном лесу или среди развалин замка, при свете луны, или же на высоком каменистом обрыве над безбрежным морем. «Безбрежное» – тоже красивое слово. «Безбрежное»… Такие слова отрадно было исторгать из груди. Еще Калеву Пиллю нравились инверсии: «моря величье», «бури яростней», «молнии отблеск» и так далее. Передвинь одно-единственное словечко – и будничной серости как не бывало, и ты уже поднялся на котурны, а в твои кровеносные сосуды уже впрыснуты возвышенно-торжественные или праздничные флюиды. До чего удивительна все же человеческая душа! Для него как лектора, выступающего и на атеистические темы, слово «душа» было понятием, разумеется, символическим, поэтической категорией, и все-таки каждый раз он поражался, сколь чувствительна эта категория к поэтической расстановке слов.

И еще один стиль привлекал его. Как примерному комсомольцу ему уже тогда неловко было признаваться себе в этом, но привлекал – и все тут. Дух захватывало, когда человек в черном таларе вещал с кафедры над согбенной под суровыми сводами людской массой: «II грозный Иегова покарал их, червей неразумных, которые жили с неразверстыми ушами и глазами».

Калева коробило от того, как нескладно говорили на митингах во времена его юности. Ораторы нетопленых, полутемных залов не выдерживали никакого сравнения с носителем талара! Их слушали так же жадно, но не было во всем этом ритуальности, а как превосходно отрежиссирован весь спектакль в церкви, этом оплоте слепоты духа! Да что говорить о католической церкви, где от пения, дымка ладана, одеяний и латыни даже у неверующего – а Калев Пилль был, естественно, неверующим – ноги подкашиваются, даже наша небогатая лютеранская церковь, отрицающая ритуалы, и та вон как действует!

– Господь да пребудет с вами, – возглашают с кафедры.

– И духом твоим, – кудахчут в ответ бабульки, пускай визгливо, но по-своему трогательно.

Отчего же мы не умеем? – растерянно думал Калев Пилль. Можно ведь, наверно, перенять формальные уловки и поставить их на службу новому, жизнеутверждающему содержанию? Но как – непонятно. Вот бы перед началом весенних работ на собрании пункта проката лошадей выступающий выдал бы сочным басом псалмопевца:

 
Вас, о братья, призываю требовательность повысить,
чтобы сыт был каждый конь ваш, сеялки и плуг – в порядке,
а еще желаю в деле вам успеха и старанья…
А в ответ ему из зала дружно отозвались бы:
Все слова твои священны, и тебе мы пожелаем
самому успеха тоже в той кампании, которой
уже близится начало.
 

И вышел бы сплошной гротеск. А почему, скажите на милость? В церкви, выходит, любую чепуху можно поднести в облагороженном виде, а попробуйте облечь в ту же форму простые, серьезные проблемы наших дней! Немыслимо! В молодости Калев Пилль, размышляя над этим, расстраивался не на шутку: писали же знаменитые композиторы и поэты кантаты ко дням церковного календаря, – где же наши кантаты?

Тут нить размышлений Калева оборвалась: на другой стороне улицы он заметил троих мужчин, неуловимо выделявшихся из торопливой толпы. Спина и походка одного из них казались знакомыми. Судя по всему, это были приезжие: через руку перекинуты плащи, а в них сегодня не было никакой надобности.

Калев живо пересек улицу и ускорил шаг. Мужчины переговаривались, на них были темные костюмы, аккуратно начищенные туфли, их затылки свидетельствовали, что не перевелись еще люди, ценящие труд парикмахера. В мире джинсов, сабо, кофточек и причесок под Тарзана они казались какими-то доморощенными, похожими чуть ли не на деревенского пастора. Эта розовая шея в складочках… Теперь Калев признал одного из них – он откуда-то из Валга, коллега-лектор. Кажется, он теперь в райкоме.

– Что это ты, Пеэтер, слоняешься по Таллину? Дома уже делать нечего?

Пеэтер Линд сразу узнал Калева, и его круглое, добродушное лицо расплылось в улыбке.

– Два сапога пара. Сам небось тоже сачкуешь. Мы вот после второго выступления дали ходу, пошли взяли по сто с прицепом… – заметил Пеэтер как бы между прочим, но прозвучало это наивным хвастовством.

– А ты где бродишь? С утра тебя не видать было. И вчера… вчера тоже.

Калев начал понимать, что речь идет о каком-то семинаре или совещании. Но о каком? И почему он не получил приглашения? Вот так. Только успокоился – и на тебе!

– Да я вчера и приехал, – уклонился он от ответа.

– Вон оно что… А с этими парнями знаком? Эльмар, Прийт.

Названный Эльмаром «парень» лет под пятьдесят и впрямь показался знакомым. Не он ли выступал в Варгамяэ на подготовке к юбилею Таммсааре? Так и есть, говорил длинно и скучно, припомнилось Калеву.

– Как же, помню, в Варгамяэ встречались, – сказал Калев, и они пожали друг другу руки.

– А Прийт – из Пылва. Его ты, пожалуй, не знаешь. У него молоко на губах не обсохло: и года не работает.

У альбиноса Прийта лицо было и впрямь молочного цвета, рыжие волосы в сочетании с тонкими усиками придавали физиономии хитрое, лисье выражение, которое дополняли пронзительно-голубые, бегающие глазки.

– Молодой-то молодой, а вчера сам Паэранд до небес его возносил. На нас, стариков, уже ноль внимания. Парень еще сделает карьеру дай бог, помяни мое слово. Ну да, ты вчера приехал, так и не слыхал.

– Ладно тебе, Пеэтер, – произнес Прийт неожиданно гулким, как из бочки, басом и – вжик! – кончиком языка прошелся по ниточке усов. Калев разглядывал удачливого человека. Уж очень заметно отличался он от спутников: костюм спортивного покроя сидел как влитой, в облике – ни малейшего налета провинциальности, который роднил Пеэтера, Эльмара и – как знать – может, даже Калева.

Подошли к зданию лектория. Здесь, значит, и проходило это мероприятие. Но какое? Скорее всего, какой-нибудь семинар лекторов-пропагандистов? Калев числится в библиотеке, потому, наверно, и не получил приглашения. Хотя обычно в таких случаях его командировали в Таллин… А может, не вспомнили о нем потому, что и так уже направили сюда? Снова зашевелилось смутное ночное беспокойство.

– Разом входить не будем – слишком заметно, – решил Пеэтер Линд и лукаво подмигнул. – Эльмар, Прийт, вы идите вперед, а мы чуть погодя следом.

Хваленый Прийт насмешливо пожал плечами, но возражать не стал. На миг Калев Пилль ощутил острую зависть: еще бы парню не играть в самоуверенность – сам Паэранд отметил.

Стеклянная дверь бесшумно закрылась за Эльмаром и Принтом, а они, двое ветеранов, остались топтаться во дворе, как школяры. И снова Калеву стало не по себе.

Его словно отодвинули в сторону, бросили. Там, наверху, коллеги Калева слушают лекции, шумят в коридорах и буфетах. Большинство давно знает друг друга в лицо: они ведь вроде студентов-заочников – время от времени съезжаются. У каждого свои симпатии и антипатии, кое у кого даже «невесты». А он, Калев Пилль, на этот раз отлучен. Вспомнилась давнишняя премиальная поездка в Москву. Они гуськом вошли в метро. Калев как джентльмен – самым последним. Ему, наверное, попался погнутый пятак – никелированные воротца вдруг защелкнулись, прихватив его за полу плаща. Калев попал в беду, а спутникам его было невдомек: знакомые затылки удалялись на эскалаторе. С русским языком у Калева тогда еще были трудности, но в конце концов дежурный сжалился и пропустил его сбоку. Искрасневшийся, несчастный, Калев поспешил за остальными, догнал, но тут его снова прищемило – вагонными дверьми… Вокруг ухмылялись: не умеет, бедняга, двигаться в большом городе – и сторонились его. Такое же чувство неприкасаемого возникло у него и сейчас.

– Пошли и мы. – Пеэтер подтолкнул его к дверям. Использует как ширму, рассердился Калев и тут же растревожился еще больше: а ну как потребуют пропуск или пригласительный, бывают разные, и с отрывным контролем…

Но все было тихо. У гардероба, правда, стоял какой-то столик, там, надо думать, регистрировали делегатов, но девушка, занятая шлифовкой ногтей, и глазом не повела в их сторону.

– Ты уже зарегистрировался? – приторным тенорком спросил Пеэтер, и Калеву захотелось двинуть ему: если девушка услышала, подзовет к своему столу, а там быстро выяснится, что человека по имени Калев Пилль сюда не звали.

– Успеется, успеется, – пробормотал он и, спускаясь с лестницы, ускорил шаги. В эту минуту наверху хлопнула дверь, и по нарастающему гулу голосов Калев понял, что начался перерыв.

Все потекли в буфет, кто – чинно, благородно, кто – вприпрыжку, обгоняя общий поток. Калев и Пеэтер пошли туда же. Пеэтер взял бутылку лимонаду и бутерброд с икрой. А Калев, который никак не мог освоиться, решился и взял пиво. Обычно пиво пили более молодые и самоуверенные, люди постарше предпочитали лимонад, давая понять, что нужный обществу человек должен в первую голову печься о своем здоровье, да и, в конце концов, не в том мы возрасте, когда… Калев заметил, что отличившийся Прийт взял целых пять бутылок «Жигулевского» и, побрякивая ими, гордо продефилировал посредине буфетной. Всем своим поведением он словно заявлял: вот я, человек, который что хочет, то и делает. Ему-то что, подумал Калев Пилль.

Мужчины в летах потягивали морс и лимонад. В своих темных костюмах они казались состарившимися мальчиками, и, как мальчики, они прятали неловкость за шуточками, не всегда остроумными, ко неизменно вызывающими солидарный смех. Калев посочувствовал им, да и самому себе – ведь он тоже почти ветеран. Надежная старая гвардия – то ли не сумели, то ли душа не лежала подыскать работенку подоходнее: так жизнь и прошла в бумагах, анкетах, бюллетенях, за полночь писались праздничные речи. Втайне многие лелеют надежду спокойно дотянуть до пенсии – только бы ничего не стряслось! А ведь когда-то были орлами! Конечно, в своих кабинетах, красных уголках или бог знает в каких комитетах они и сейчас куда храбрее, чем здесь, на подчиненных иной раз и кулаком по столу могут трахнуть. Сгоряча, может, и трахнут, но потом остынут и опять заведут рассказы, что вот в последний раз в Таллине на семинаре кончали, как водится, небольшим междусобойчиком и сам товарищ Икс был вначале, а товарищ Игрек – до конца, здорово принимает, он и держится дай бог каждому, парень жох!.. Женам и детишкам они всякий раз везут полные сетки бананов или апельсинов: каждый – примерный семьянин. Калеву Пиллю знакомы все их радости и горести: сам четверть века принадлежал к этой братии. Когда колхозы только-только становились на ноги и на трудодень давали немного, они со своим твердым заработком были людьми обеспеченными, а теперь многие приносят в дом меньше дражайшей половины, особенно если та работает скотницей. Конечно, людей воспитывать куда проще, горько усмехаются мужья.

– Видишь того лысого в красном галстуке? Ну, вон, красный до ушей? – Пеэтер тронул Калева за локоть. – Его, бедолагу, утром так чихвостили, только пыль летела…

У самого Пеэтера Линда с шевелюрой тоже было не густо, скорее, наоборот, но это «лысого» он произнес со злорадным наслаждением.

– Ишь, краснеет, как помидор… Паэранд всыпал ему по первое число. – Тон его стал серьезным и осуждающим: – И поделом! Нельзя же так выполнять директивы: у этого типа на весь район одна-единственная настольная газета на одной-единственной ферме. А наглядная агитация – на нуле.

– Кто он такой?

– Альберт Розаокс… Блеск фамилия, да?

Бедняга Розаокс рдел и впрямь как розан и сам, должно быть, подозревал об этом. Однако чтобы не стушеваться, он выбрал самый неверный путь: разыгрывал олимпийское спокойствие, делал вид, что это «только пыль летела», ему до лампочки. Тоже мне делов!.. Пухленький, уже немолодой человек замысловато пританцовывал, хихикал, отхлебывал пиво. Он без умолку, брызжа слюной, размахивал руками, выкрикивал что-то игривое в адрес женщин за соседним столом. Ох, как он старался предстать перед всеми греховодником и весельчаком! Из кожи вон лез! А веяло от него истеричной лихорадочностью, и женщины, едва слушая, отделывались от него наипрохладнейшими улыбками. И только подливали масла в огонь. Этому человеку все подливало масла в огонь. Вот он зашептал что-то ближайшим соседям. Калев Пилль, сочувственно следивший за ним, готов был поспорить, что какой-то анекдот, и, по всей видимости, скабрезный.

На женских лицах проступила сберегаемая для особых случаев суровость, и все свое внимание и душевность они обратили на молодцеватого Прийта, который лихо прогуливался от столика к столику. Женщины вспыхивали от его шуток, они журили Прийта, грозя пальчиком, но их угрозы были явным одобрением, явным «да» и ожиданием.

Все это видел, конечно, и несчастный Альберт Розаокс, видел и становился еще более жалким. Сейчас эти женщины абсолютно не нравились Калеву. Было в них какое-то заскорузлое перестоявшееся пионерство, профессиональное бодрячество и педагогическая непреклонность – эта неаппетитная солянка отдавала плесенью. Но Калев Пилль, как человек прежде всего участливый, попытался мысленно оправдать и их. Когда-то они были славные комсомолочки, читали по праздникам правильные стишки, пошли на комсомольскую работу – руководили, зажигали, учили. Но время летит, и глядь – им уже по сорок. Никогда у них не было времени подумать о себе: только у одной из четырех поблескивало обручальное кольцо.

Но сочувствовать им было труднее, чем откровенно несчастному Розаоксу, труднее именно из-за их подчеркнуто скромного достоинства, которое сквозило и в движениях, и в одежде; труднее из-за проспектов и планов, которые они благоговейно держали в руках наподобие школьниц с табелями: разве можно положить такие важные документы на залитый пивом столик? Но больше всего мешало эдакое их светофорное отношение: Розаоксу – запрещающий красный, расхваленному Прийту – вседозволяющий зеленый. Калев Пилль, по всей вероятности, удостоился бы у них желтого. А когда мимо проходил какой-нибудь работник министерства, менялась даже их осанка, светофор всеми тремя глазами изливал зеленый, цвет надежды (хотя где-то зеленый считался и цветом забвения?).

Да, Калев Пилль готов был понять этих женщин, но его мягкое, отзывчивое сердце было с Альбертом Розаоксом. Хотелось посоветовать тому: лучше уйди отсюда, погуляй, успокойся, не так все ужасно, как кажется попервоначалу. Но Розаокс все рдел да пританцовывал, и под этой жалкой мимикрией просматривалось настоящее горе: мне не оставили никакой надежды! А на лицах близстоящих, даже на обычно добром луноподобном лице Пеэтера Линда, и впрямь можно было прочесть, что, будь их воля, они и в самом деле не оставили бы Альберту никакой надежды.

Странно, сегодня все видится как-то иначе, яснее, что ли, подумал Калев. Прежде на такие размышления у него не было времени да и охоты. Вот как полезно иной раз оказаться забытым. Но, с другой стороны, он опять засомневался, объективен ли он сегодня, может, пропускает все сквозь призму своих затаенных чувств, так больной повсюду видит болезни, а похоронивший близкого человека испытывает повышенный интерес к кладбищенским новостям.

Прозвенел звонок: через несколько минут надо быть в зале. Пойти со всеми? Все должны, он – нет. Странная штука этот дух противоречия: скажут – ты должен, непременно хочется на волю, но как только тебя забыли, обуревают противоположные чувства. Так ничего и не решив, Калев повернул к туалету.

Перед зеркалом мужчины торопливо проводили расческами по волосам и спешили в зал. Помещение опустело. Калев остался один. Нет, пожалуй, не совсем: сзади раздался звон, из-под кабинки выкатилась маленькая сувенирная бутылочка коньяку, но тотчас же высунулась рука и живо ее сгребла.

Хорошенькое же у кого-то похмелье, если в такое время… в таком месте… Ничто человеческое Калеву Пиллю не чуждо, но подобное поведение одобрить нельзя, ведь этот человек унижает прежде всего себя самого.

Калев подошел к зеркалу и тоже скользнул расческой по шевелюре, просто чтобы потянуть время: любопытно было увидеть этого жаждущего. Тот, конечно, не догадывается, что замечен.

Дверь кабинки отворилась, и показался… не кто иной, как Альберт Розаокс! Сердце Калева вновь преисполнилось сочувствия: бедняга выбит из седла! Конечно, он понимает, что неуклюжая игра в веселье провалилась. Публичная выволочка – дело скверное, по куда больней презрительная прохладца и убегающие взгляды коллег. Альберт Розаокс, наверное, и не поверит, что есть еще на свете люди, которые все понимают и готовы ему посочувствовать. Калеву захотелось утешить и ободрить горемыку – чужая боль никогда не оставляла его безучастным.

Теперь и Розаокс подошел к зеркалу, смочил носовой платок и приложил к раскрасневшемуся лицу. Калев тактично отвернулся: пускай поостынет.

Альберт Розаокс подошел к электросушке. Руки у него были беленькие и мягкие – такие пухлые пальчики Вийральт рисовал у детей. Есть у него картина «Клод», там ими заполнен весь нижний край листа. Такими пальчиками лопату или кирку не удержишь – придется, видно, Розаоксу поприлежнее делать настольные и стенные газеты, это работа по нему. У самого Калева руки тоже были нежноваты, но покрупнее и сильнее: он в жизни переделал немало всякой работы и с плотницким инструментом почти на «ты».

Нужно сказать этому человеку что-нибудь доброе – как же он в таком виде пойдет домой, о чем станет говорить в районе, что скажет жене? От доброго слова душа оттаивает, это Калев по себе знает.

– У вас там что-то с агитацией… Не принимайте близко к сердцу! Переживем! Сколько меня крыли…

Альберт Розаокс поднял маленькие покрасневшие глазки – да уж не плакал ли он? – и некоторое время пялился на Калева. Потом мелкие злые морщинки сбежались к переносице, на губах выступила пена.

– Знаешь, друг, поди-ка ты…! – бросил он в лицо Калеву, дернулся, будто вырывался, хотя никто его не удерживал, и Розаокса вынесло из туалета.

Калев обиженно посмотрел ему вслед, натужно улыбнулся и с трудом успокоился. Бедный Альберт! Ему уже не верится, что можно просто так, без всякой задней мысли посочувствовать другому человеку. Эхма, до чего дошел человек!

Он подошел к дверям зала, но зайти во время выступления не решился. Когда из-за дверей донеслись слабые рукоплескания и выскользнули двое, он вошел. К счастью, тут же, в конце ряда, было свободное место. Калев сел и стал слушать.

Заседание ничем не отличалось от прочих, ему подобных: в задних рядах читали газеты, примостив их на коленях, страницы переворачивали тихо и при этом преданно смотрели на трибуну. В его ряду двое мужчин помоложе играли в карманные шахматы. Слушатели поприлежнее – в большинстве женщины – сидели в первых рядах и добросовестно записывали. Как всегда, были тут и мастера подремать, которые безошибочно просыпаются на последних фразах оратора. Это умение у них в крови – так мать просыпается на тихий плач ребенка, но не слышит грозы. Уловив привычные модуляции ритма на заключительных словах, прикорнувшие сглатывают, делают вид, будто очнулись от раздумий, и с явно преувеличенным усердием аплодируют, чтобы с началом нового выступления опять погрузиться в дрему. Но к чему иронизировать: многие приехали издалека, намотались в поездах, да и в Таллине как следует не выспишься. И, конечно, в программе всегда есть темы, которые иного приглашенного почти не касаются.

Калев Пилль не любитель подремать, он, скорее, из породы мечтателей, и обычно его мысли бродят где-нибудь по соседству с трактуемой темой.

Как раз сейчас мужчина с невзрачным голосом, в сером костюме, весьма спокойно говорил на далеко неспокойные темы. Зловеще звучали в ушах Калева Пилля грозные слова «ползучая диверсия», «идеологическая эрозия» и другие, им подобные. Его и остальных работников культуры призывали к бдительности: туризм расширяется, гостей приезжает год от года все больше. Конечно, большинство из них бывшие соотечественники с добрыми намерениями, но попадаются среди них и те, чьи планы и задачи далеко не дружественные, кто может даже выполнять задания разведки. Калев навострил уши и искренне вознегодовал на своего соседа, спокойно решавшего кроссворд, – как можно пропускать такое! Говорят же в народе: беспечность впереди, несчастье следом! Докладчик уточнил, что, разумеется, преувеличенное недоверие тоже не метод, но ни в коем случае нельзя терять свою гражданскую гордость, а при необходимости нужно уметь отстоять свою правоту. Нужно быть готовым к ответным ударам, говорил он своим невзрачным, совсем не воинственным голосом.

Ах, как это верно, думал Калев Пилль. Гостей и правда все больше. Минувшей зимой в родных краях побывал Волли Сяэск, Калев и сейчас носит подаренный им галстук. Волли тоже получил достойный отпор, хотя какой из него злоумышленник!

И вот мыслями Калев уже далеко отсюда.

Смачно шлепал веник, к потолку поднималась пелена пара. А на краю полка Вольдемар Сяэск сидел и смотрел Калеву в рот. Марик-комарик, как его прозвали в школе, был мужичком низкорослым, девически хрупкого сложения, с исключительно подвижной клоунской физиономией. Стороннему наблюдателю эти двое на банном полке показались бы банно-прачечным вариантом Давида и Голиафа. Лицо у Марика уже было свекольно-красным, но потел он скупо. А из-под золотистых бакенбардов Калева сочились струйки пота. Его мохнатая грудь похожа была на ворсистый ковер, сбрызнутый водой.

– Прошло то время, когда нас считали винтиками большого механизма. И слово «карьера» уже не звучит уничижительно. Теперь подавай хватку и хозяйскую рачительность. Нет, мы уже не винтики! – И в подтверждение этих слов Калев бухнул кулаком в свою богатырскую грудь. Какой там винтик – винтик, медный и чуть кривой, напоминал как раз Марик-комарик, ныне Vold Saesck, место службы которого на визитной карточке было обозначено как Carrister & Saesck Notary Publik, Vankuver.

– Так, говоришь, хватка и рачительность? – почтительно повторил Вольдемар. – Ну, этого тебе не занимать. Сам гуманитарий, а какую баньку отгрохал!

– Она… не совсем… моя, – уклончиво протянул гуманитарий. Баня была и вовсе не его, а колхозная, и топили все больше по торжественным случаям.

Правда, Калев Пилль тоже не с боку припека и имел право пользоваться баней. Когда выяснилось, что к нему приезжает однокашник, да еще из такой дали, ему, само собой, не отказали.

– Ну, так на пару с кем-то строил, а все одно – дворец. У нас не у всякого толстосума такая. Шкуры медвежьи, души, бассейн – красиво живешь…

Тут бы Калеву и возразить, но… Было тому и оправдание, хоть и невеликое: плохо разве, если впечатление о высоком жизненном уровне людей умственного труда врежется гостю в память. Да, в конце-то концов, баня и не чужая, не дядина.