Текст книги "Покойник с площади Бедфорд"
Автор книги: Энн Перри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Данрайт и Маргерит Уайт жили на Аппер-Брук-стрит, между Парк-лейн и Гросвенор-стрит. Веспасия и Шарлотта вышли из кареты, когда день был уже в зените. Старая дама прекрасно знала, что появляться в доме без приглашения было прилично только в «приемные» дни раз или два в месяц. В эти дни в доме мог появиться любой, кто хоть немного знал хозяев. «Утренние» визиты происходили обычно в послеобеденное время, причем между тремя и четырьмя пополудни совершались самые официальные и церемонные встречи, с четырех до пяти – менее официальные, а с пяти до шести время было зарезервировано для самых близких людей.
Однако высокое происхождение и почтенный возраст имели свои преимущества. Когда леди Веспасия решала нарушить правила этикета, она это делала, и никто не возражал и не жаловался, кроме тех, кто тоже хотел бы поступить так же, но не имел на это мужества. Эти люди очень тихо ворчали, а если их ворчание кто-то слышал, то они яростно все отрицали.
К счастью, нынче был «неприемный» день Уайтов. Хозяйка дома, Маргерит, была одна, и удивленная горничная взяла у леди Камминг-Гульд ее карточку и передала ей. Через несколько минут служанка вернулась и сообщила, что миссис Уайт их примет.
Шарлотта была слишком занята мыслями о причинах, приведших их в дом Уайтов, чтобы разглядывать обстановку или сам дом. В памяти у нее остались большие картины в тяжелых золотых рамах, резная мебель и шторы с кистями. В гостиной Маргерит стояла возле шезлонга, заваленного подушками, – как будто только что встала с него. Это была стройная бледная женщина с гривой темных волос. Глаза у нее были опустошенными, с тяжелыми веками и тонкими бровями. Ее можно было бы назвать красивой, но у миссис Питт сложилось впечатление, что эта дама очень слаба физически и малейшее усилие сразу же утомляет ее. На ней было надето платье из темного муслина, которое было абсолютно домашним и не предназначалось для приема гостей.
Еще более удивительным было то, что ее муж находился рядом с нею. Он был ненамного выше Маргерит и обладал широкими плечами и небольшим животиком. Однако, несмотря на его хорошую фигуру и добродушное выражение лица, мужчина тоже выглядел больным. Он был бледен, а под глазами у него залегли глубокие тени.
– Веспасия! Как очаровательно, что вы к нам выбрались! – Данрайт постарался быть гостеприимным, и в его голосе ясно слышались добродушные нотки. В то же время он так и не смог скрыть, что удивлен этим визитом в столь неурочный час и, естественно, не знает, что за женщина приехала вместе с его старой знакомой.
Леди Камминг-Гульд тепло поздоровалась с ним и представила Шарлотту. Были произнесены все положенные слова о здоровье и погоде, а затем был предложен чай, хотя никто не ожидал, что его согласятся пить в это время суток.
– Благодарю вас, – сказала Веспасия с улыбкой, усаживаясь и неуловимым движением руки расправляя свое платье. Всем своим видом она показывала, что приехала надолго.
Маргерит была явно удивлена, но ничего не могла с этим поделать. Она не хотела быть грубой, так как с первого момента их встречи было очевидно, что пожилая гостья ей нравится: пожалуй, миссис Уайт даже относилась к ней с некоторым трепетом.
Нервничавшая Шарлотта расположилась рядом со старой леди. Что она могла сказать в этой абсурдной, но столь неизбежной ситуации? Надо было придумать какую-нибудь безобидную лесть, и миссис Питт посмотрела в окно.
– Какой у вас очаровательный сад, миссис Уайт, – сказала она.
Маргерит с облегчением вздохнула. Разговор на эту тему доставлял ей видимое удовольствие. С ее лица исчезло напряженное выражение, а глаза просветлели.
– Он вам нравится? – с готовностью поддержала она разговор. – Хотелось бы, чтобы он был побольше, и я делаю все возможное, чтобы создать иллюзию простора.
– Вам это прекрасно удается, – искренне сказала Шарлотта. – Мне бы хотелось, чтобы у меня было такое умение… Или, может быть, я должна сказать: талант? Мне кажется, что такому не научишься.
– Не хотите ли взглянуть поближе? – предложила миссис Уайт.
Это было именно то, чего ожидала и очень хотела Веспасия. Если б не ее спутница, ей самой пришлось бы выдумывать причину, чтобы остаться наедине с Данрайтом. Но Шарлотта смогла выполнить эту нелегкую задачу в течение первых же нескольких минут их визита.
Миссис Питт повернулась к тетушке – правила хорошего тона требовали, чтобы она испросила разрешения.
Леди Камминг-Гульд небрежно улыбнулась, как будто это не имело никакого значения:
– Разумеется, моя дорогая. Мне нельзя выходить на солнце, а вы сможете получить удовольствие от самых лучших видов. Уверена, что миссис Уайт покажет вам все в подробностях, чтобы вы смогли насладиться изысканностью деталей.
– Ну конечно, – согласилась Маргерит. – У большинства садоводов есть только один недостаток: все мы слишком любим хвалиться нашими достижениями, но очень редко делимся нашими секретами. – Она повернулась к мужу: – Ты извинишь нас, не правда ли? Мне так редко удается встретить здесь кого-то, кто искренне интересуется моим садом, а не проявляет снисходительность к его хозяйке… Я уже так устала от вежливых никчемностей!
– Естественно, дорогая, – мягко ответил Данрайт, и его отношение к Шарлотте мгновенно изменилось. Это было видно по выражению его лица и по тому, как расслабились его плечи и как он направился к большим стеклянным дверям, чтобы открыть их. Было ясно, что одним этим своим поступком новая знакомая навсегда завоевала его дружбу.
Когда они ушли – две грациозные фигуры, идущие по зеленой лужайке, обрамленной деревьями, вазонами с бледными цветами, отражающими солнечные лучи, и белыми петуниями, драматически выглядящими из тени на фоне темных кипарисов, – хозяин дома закрыл двери и вернулся к Веспасии.
– Вы выглядите усталым, Данрайт, – мягко сказала пожилая женщина.
Судья остался стоять, наполовину отвернувшись от нее.
– Рано проснулся сегодня ночью, – ответил он. – Ничего страшного. Со всеми такое случается время от времени.
Леди Камминг-Гульд не могла терять драгоценное время, пока Маргерит была занята в саду. При жене Данрайт абсолютно точно ничего ей не расскажет. Судья всегда делал все, что было в его силах, чтобы оградить ее даже от малейших волнений. Однако если Веспасия будет давить на него, он сочтет это назойливостью и обидится. И она не только не сможет ему помочь, но и разрушит дружбу, которую так ценит.
– Да, такое бывает, – согласилась старая дама, примирительно пожав плечами. А затем ей в голову пришла идея. Вот только времени на то, чтобы оценить ее достоинства и недостатки, не было. Сад был маленький, и Шарлотта сможет задержать там Маргерит лишь на непродолжительное время.
– Я тоже вчера плохо спала, – сказала пожилая гостья.
Ее собеседник хотел казаться учтивым, но не мог полностью сосредоточиться на разговоре с ней, несмотря на все старания. Она это видела. Телониус не ошибся, Данрайт Уайт был чем-то очень сильно обеспокоен.
– Мне очень жаль, – сказал судья с отсутствующей улыбкой. Ему не пришло в голову поинтересоваться, что было причиной бессонницы старой леди, и она поняла, что ей придется быть гораздо более прямолинейной, чем она рассчитывала вначале.
– А все из-за этого волнения, – продолжила разговор Веспасия.
На это трудно было найти вежливый и ни к чему не обязывающий ответ.
– Волнения? – Уайт наконец действительно заинтересовался разговором. – Вы что, чего-то боитесь, Веспасия?
– Боюсь, но не за себя, – ответила она, встретившись с ним взглядом. – За своих друзей, что, в сущности, одно и то же. Ведь те, о ком мы заботимся, приносят нам и счастье, и боль.
– Конечно! – произнес судья с неожиданным чувством. – В этом смысл всей нашей жизни. Без умения любить мы будем живы лишь наполовину… даже меньше. И жизнь наша не будет ничего стоить… в ней не будет никакой радости.
– И боли, – добавила старая дама.
Глаза Данрайта затуманились, и на его лице вдруг появилась отчаянная нежность. Все его чувства обострились. Веспасия всегда знала, что он любит Маргерит, но в этот момент ей удалось понять, насколько глубоки его чувства и насколько они легко ранимы. Она всегда задавала себе вопрос, была ли Маргерит Уайт так уж хрупка, как об этом говорил ее муж. Однако только он мог знать это наверняка.
– Да, конечно, – сказал хозяин дома почти шепотом. – Да не разделит человек тех, кого соединил Господь.
Леди Камминг-Гульд ждала, однако судья не стал продолжать. То ли он был слишком погружен в свои собственные мысли, то ли боялся, что вопросы о ней самой гостья может расценить как назойливость.
Пожилая леди глубоко вдохнула и почти бесшумно выдохнула воздух.
– Приличный человек не позволит своему другу страдать, и уж тем более погибнуть, не попытавшись ему помочь. – Она внимательно наблюдала за судьей, произнося эти слова.
Голова судьи дернулась, как от удара, а тело напряглось. Тихая комната, залитая солнечным светом, вдруг наполнилась страхом. И тем не менее Данрайт продолжал молчать.
Но его собеседница не могла отступить – теперь это было просто невозможно.
– Данрайт, мне нужен ваш совет. Собственно, именно из-за этого я и приехала к вам в столь неурочное время. Я хорошо знаю, что визит до трех часов пополудни – это дурной тон, – продолжила старая дама.
На лице Уайта появилась улыбка, которая сразу же исчезла.
– Уж вам-то совсем ни к чему извиняться! Что я могу для вас сделать?
Ну, наконец-то!
– Один человек, которого я хорошо знаю и очень уважаю, – начала Веспасия, – и имя которого не хочу называть по причинам, которые станут понятны позже, попал в лапы шантажиста…
С этими словами она остановилась. Выражение лица судьи ничуть не изменилось; казалось, оно превратилось в кусок льда. Но кровь прилила к его щекам, а затем отлила от них, и кожа стала пепельного цвета. Если леди Камминг-Гульд когда-нибудь и сомневалась в том, что он тоже стал жертвой шантажа, то теперь все ее сомнения отпали.
– Шантажируют его из-за поступка, которого он не совершал, – она слегка улыбнулась, – но доказать этого не может. Все случилось очень давно, и теперь все зависит от показаний людей, чья память стала гораздо слабее или чьих показаний недостаточно. – Старая дама чуть заметно пожала плечами. – В любом случае, я думаю, что вы, как и я, очень хорошо понимаете, что подобный шепот за спиной может нанести непоправимый урон репутации человека, и совсем не важно, будет ли все сказанное правдой или нет. Многие люди сразу же забывают о гуманности, когда им представляется возможность уколоть ближнего своего каким-нибудь слухом. Не надо далеко ходить, чтобы понять, что это правда.
Судья собрался что-то сказать, но потом остановился и судорожно сглотнул.
– Прошу вас, Данрайт, присядьте, пожалуйста, – мягко попросила его леди Веспасия. – Вы выглядите совсем больным. Глоток коньяка вам, несомненно, поможет, но я думаю, что слово друга поможет еще лучше. Я вижу, что вы чем-то чрезвычайно озабочены. Чтобы увидеть это, не надо даже быть вашим другом. Вот я поделилась с вами своими опасениями, и теперь мне стало гораздо легче, даже если вы не сможете дать мне никакого практического совета. Признаюсь сразу, что я не представляю, что можно посоветовать в такой ситуации. Что можно предпринять против шантажа?
Уайт старался избежать взгляда собеседницы: он уставился на розы в узоре обюссонского[26]26
Односторонний безворсовый ковер с сюжетной или орнаментальной композицией; такие ковры издавна ткались в мастерских местечка Обюссон (Франция).
[Закрыть] ковра у него под ногами.
– Не знаю, – ответил он хриплым голосом. – Если вы станете платить, то увязнете во всем этом еще глубже. Вы просто создадите прецедент и покажете шантажисту, что боитесь его и готовы выполнять все его требования.
– Здесь тоже все не так просто, – леди пристально смотрела на судью. – Дело в том, что шантажист не выдвигает никаких требований.
– Никаких… требований? – Голос Данрайта стал неестественно высоким, а лицо побледнело как мел.
– Пока никаких. – Леди Камминг-Гульд постаралась, чтобы ее голос звучал как обычно. – Это самое неприятное во всей истории, и, естественно, мой друг боится, что эти требования могут последовать в любую минуту. И главный вопрос – что это будет?
– Деньги? – В голосе судьи прозвучала надежда, как будто требование денег было наименьшим из зол.
– Вполне вероятно, – ответила Веспасия. – Если же нет, то тогда все может оказаться еще хуже, чем просто шантаж. Мой друг – человек влиятельный. Самое худшее, если его попросят сделать что-то нечистоплотное… использовать свою власть в преступных целях…
Уайт прикрыл глаза, и на какой-то момент его гостье показалось, что он сейчас потеряет сознание.
– Зачем вы все это мне рассказываете, Веспасия? – спросил он шепотом. – Что конкретно вы хотите узнать?
– Только то, что я вам рассказала, – ответила женщина. – А еще я боюсь, что мой друг может быть не единственной жертвой. Данрайт… Я боюсь, что этот заговор может быть гораздо шире, чем попытка шантажа одного или даже двух человек. Мы ведь с вами понимаем, что человек не может сохранить безупречную репутацию, которую он заслужил по праву – если он, пусть даже под давлением обстоятельств, совершит какой-нибудь бесчестный поступок, может быть, даже более бесчестный, чем тот, в котором его обвиняют.
Неожиданно судья взглянул ей прямо в глаза. Его взгляд был полон гнева и отчаяния.
– Я не знаю, что вам известно, даже если вы действительно приехали ко мне по поводу вашего друга, и я не знаю, что вы о нем придумали, а что в вашем рассказе правда. – Теперь его голос был напряженным, почти грубым. – Но я могу вам признаться, что меня тоже шантажируют. Шантажируют поступком, которого я никогда не совершал. Однако я не буду рисковать и ждать, когда это обвинение выплывет наружу… когда о нем кто-то расскажет вслух! Я дам шантажисту все, чего бы он ни потребовал, и заставлю его замолчать. – Данрайта била крупная дрожь; он по-прежнему выглядел так плохо, что казалось, вот-вот упадет в обморок.
– Мой друг так же реален, как и вы, – для Веспасии было важно, чтобы судья не заподозрил ее во лжи, по какой бы причине она, по его мнению, ни произносилась. – Я не знала, что вы тоже жертва, но ваше состояние не давало мне покоя. Мне действительно очень жаль. Это самое низкое из преступлений, которое можно придумать! – Пожилая леди говорила все более эмоционально. – Мы просто обязаны бороться с этим негодяем. И делать это мы должны все вместе. Мой друг был обвинен в трусости на поле боя… грех, который является для него анафемой, пятном на его репутации, с которым он не сможет жить.
– Я очень сожалею. Но позволить тому, в чем меня обвиняют, стать достоянием общества, я не могу. Маргерит этого не переживет. Для нее это будет непереносимо. – Данрайту приходилось выдавливать из себя эти слова. Однако его собеседница видела, что он свято в них верит. Это было написано на его лице, в его глазах и в том, как он сидел, ссутулив плечи. – И я не позволю… чего бы он от меня ни потребовал. И не надо со мною спорить, Веспасия. Я весь мир переверну, чтобы не дать ее травмировать. Иначе она будет совершенно раздавлена.
Времени на тактические маневры не оставалось: Шарлотта и Маргерит могли вернуться в любую минуту. Миссис Питт и так удалось задержать хозяйку дома в саду на невероятно долгое время.
– В чем вас обвиняют? – напрямую спросила леди Камминг-Гульд.
– В том, что я являюсь отцом сына одного из моих ближайших друзей. Сам этот друг совсем недавно умер; он даже не может сказать, что подобное никогда не приходило ему в голову. – Теперь даже губы судьи побелели, и ему опять приходилось выдавливать из себя слова; дышал он тоже с трудом. – Да и действительно, он никогда об этом не думал. Это был его сын, и он был в этом абсолютно уверен. Но даже шепоток об этом разрушит репутацию его жены – и мою тоже, тем более что с нею мы тоже были друзьями… Это может поставить под сомнение законность наследования его сыном титула и значительного состояния.
Голос Данрайта задрожал, а лицо сморщилось.
– Если кто-то просто подумает, что я мог вести себя таким образом, то это убьет Маргерит, – продолжил он, чуть не плача. – Она такая… уязвимая. Вы это знаете. Она никогда не была сильной, а за последнее время столько перенесла… Я просто этого не допущу!
– Но ведь вы же не сделали ничего плохого, – заметила Веспасия. – Вам нечего стыдиться – ни Маргерит, ни вам самому.
Рот мужчины искривился. Солнечные лучи, падавшие на него через окна, только подчеркивали его состояние.
– И что, вы думаете, что люди в это поверят?.. Все как один? Нет, будут косые взгляды, шепот за спиной… – Он саркастически рассмеялся. – Сразу же найдется какой-нибудь доброжелатель, который расскажет Маргерит, что говорят в обществе. И сделает это из самых лучших побуждений – чтобы предупредить… А может быть, и по злобе.
– Итак, вы собираетесь удовлетворить требования шантажиста, – подвела итог пожилая леди. – Первый раз, второй… может быть, даже третий? К тому времени вы действительно совершите что-то, чего надо будет стыдиться, и вот тогда он возьмет вас за горло. – Она слегка подалась вперед. – До чего же вы готовы дойти? Ведь вы судья, Данрайт. Закон должен быть для вас превыше всего на свете!
– Превыше всего на свете для меня Маргерит, – голос Уайта звучал жестко, а пальцы его рук были крепко переплетены между собой. – Я люблю ее почти всю свою жизнь и сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее.
На это Веспасия ничего не сказала. Ей не надо было повторять то, что она уже говорила: что, если он запятнает свою честь и подорвет веру жены в себя, это тоже ее раздавит. Это и так было написано в глазах леди Камминг-Гульд. Однако ее друг не хотел разом покончить с источником угроз, а предпочитал решать проблемы одну за другой, делая то, что от него требовали, и надеясь, что либо завтра это прекратится, либо кто-то другой покончит с шантажистом.
Большие стеклянные двери открылись, и в дом вернулись Шарлотта и Маргерит, принеся с собой ароматы летнего сада и шуршание юбок. Щеки миссис Уайт порозовели, и она выглядела абсолютно счастливой.
Данрайт сделал над собой усилие, чтобы скрыть боль и страх, написанные на его лице. Его выражение полностью изменилось. Судья выпрямился и улыбнулся вошедшим, тепло приветствуя не только жену, но и ее спутницу.
– Ваш сад совершенно очарователен, – сказала миссис Питт с искренним восхищением. – Не могла даже представить себе, каких великолепных результатов можно достичь, если приложить чуточку таланта и умения! Честное слово, я по-хорошему вам завидую.
– Я очень рад, что вам понравилось, – ответил хозяин дома. – Маргерит у меня умница, правда?
Его супруга светилась от счастья.
Подали чай, так как было уже почти четыре часа. Веспасия и Шарлотта провели в гостях еще полчаса за ничего не значащей беседой, а затем откланялись.
По пути на Кеппель-стрит леди Камминг-Гульд рассказала своей спутнице о том, что ей удалось узнать.
– Боюсь, что ситуация гораздо хуже, чем мы предполагали вначале, – серьезно сказала она. – Простите, что вмешиваюсь, милочка, но мне кажется, вы больше не можете скрывать от вашего мужа, что Брэндон Балантайн тоже в этом замешан. Томас должен обо всем узнать. Понимаю, что вам будет не просто рассказать ему о том, как вы это узнали, но у вас нет другого выхода.
– Вы что, действительно полагаете, что это заговор, тетушка Веспасия? – Шарлотта, не отрываясь, смотрела на старую леди.
– Да… я так думаю. Корнуоллис, Балантайн… А теперь еще и Данрайт Уайт.
– Наверное, вы правы… Если бы только этот негодяй просто потребовал деньги!
– Даже если будет так, его все равно необходимо остановить, в любом случае, – подчеркнула пожилая дама. – Деньги – это только начало.
– Думаю, что согласна с вами, – кивнула миссис Питт.
Как и предсказывала Веспасия, это был не простой разговор, но Шарлотта начала его сразу же, как только Томас вернулся домой. Почему-то в тот вечер он пришел сравнительно рано и в носках прошел на кухню, где его жена убирала чистую посуду.
Решив все рассказать мужу, миссис Питт немедленно приступила к делу, так как знала, что не успокоится, пока не выговорится. Она несколько раз репетировала этот разговор – но, сказать по правде, была не очень довольна результатом.
– Томас, мне надо сказать тебе кое-что о происшествии на Бедфорд-сквер. Не знаю, важно это или нет… надеюсь, что нет, но я считаю, что ты должен это знать, – выпалила женщина одним духом.
Такое начало было на нее не похоже, и суперинтендант сразу обратил на это внимание. Он отвернулся от раковины, в которой мыл руки, и с удивлением посмотрел на жену.
Шарлотта стояла посреди кухни, держа в руках с десяток тарелок. Ей пришлось глубоко вздохнуть, а затем она заговорила, не ожидая его разрешения и не позволяя ему себя остановить:
– Сегодня я была у тетушки Веспасии. Одного из ее друзей, судью Данрайта Уайта, шантажируют так же, как и мистера Корнуоллиса.
– Откуда ты знаешь? Он что, рассказал об этом Веспасии? – Томас напрягся, в голосе его звучало недоверие.
– Ну, все это было не так просто, – ответила миссис Питт, поставив тарелки на стол и протягивая ему чистое полотенце. – Но они старые друзья. Я отвлекала его жену в саду – она совершенно потрясающий садовник, я тебе обязательно расскажу… Позже! – быстро прервала она себя. – Веспасия переговорила с мистером Уайтом с глазу на глаз, и тот рассказал ей о своей ситуации. Он совершенно вне себя от страха и беспокойства. Его обвиняют в том, что он – отец старшего сына и наследника одного из своих ближайших друзей. Этот друг уже умер и не может отрицать это, а шантажист утверждает, что друг собирался судиться с мистером Уайтом…
Питт сморгнул. Выражение его лица ясно показывало его отношение к происходящему. Суперинтендант повесил полотенце на спинку ближайшего стула.
– А мистер Уайт говорит, что такие обвинения убьют его жену. Она очень ранимая, и у них нет собственных детей. Он ее обожает и готов заплатить любую цену, только б она об этом не узнала, – продолжала Шарлотта.
Томас пожал плечами и засунул руки глубоко в карманы.
– Корнуоллис, Уайт… а сегодня я узнал, что есть еще банкир из Сити по имени Таннифер. Его обвиняют в мошенничестве с деньгами клиентов, – рассказал он кратко.
– Еще один! – Миссис Питт была потрясена. Все говорило о том, что Веспасия была права, когда говорила, что проблема гораздо серьезнее, чем простой шантаж ради корыстных целей.
– А тебе не приходило в голову, что генерала Балантайна тоже могут шантажировать? Знаю, что тебе этого не хотелось бы, но я не могу отказаться от этого подозрения просто потому, что оно мне не нравится, – произнес Томас и серьезно посмотрел на жену.
Ну, вот и настал момент истины!
– Ты прав. – Шарлотта внимательно следила за мужем, стараясь понять, насколько он разозлится.
Томас стоял абсолютно неподвижно. Все эмоции мелькали у него в глазах: гнев и восхищение, понимание и сострадание, и что-то, что она на секунду приняла за сожаление о предательстве. И женщина продолжила говорить – очень быстро, желая, чтобы этот момент поскорее прошел:
– Я навестила его, чтобы передать мое сожаление в связи с этой новой трагедией… ну, с тем, что эти чертовы газеты раскопали еще раз дело Кристины, как будто того, что ему это пришлось пережить, недостаточно. – Теперь на лице суперинтенданта было выражение сожаления и воспоминания о той непереносимой боли – не его, а Балантайна, а также понимания того, что сделала Шарлотта. – Я заметила, что его мучает еще что-то, – продолжила миссис Питт, улыбаясь мужу. – И я предложила ему свою дружбу, просто для того, чтобы поддержать его в трудную минуту. А он в смятении рассказал мне о том, что его шантажируют. Шантажируют сведениями, относящимися к Абиссинской кампании, что была двадцать пять лет назад; тем, чего в действительности никогда не было. Но он не может доказать этого. Большинство свидетелей или умерли, или уехали за границу, или не совсем нормальны.
Шарлотта перевела дыхание и стала рассказывать дальше:
– Никто не требовал с него ни денег, ни чего-то другого, но ему прислали второе письмо, и это очень настораживает. Такое обвинение может уничтожить и леди Огасту, которая меня мало волнует, и их сына, Брэнди. Генерал пытается найти хоть кого-то, кто может ему помочь, но пока безрезультатно. Что же нам делать, Томас? Это так ужасно!
Несколько минут Питт хранил молчание.
– Томас… – робко позвала его супруга.
– Что?
– Мне очень жаль, что я не рассказала тебе о Балантайне раньше. Я просто хотела сама попытаться доказать его невиновность.
– Ты не хотела говорить еще и потому, что это заставило бы меня подозревать его в убийстве Альберта Коула, так как у того была табакерка генерала, – спокойно произнес полицейский. – Он сам дал ее Коулу?
– Нет… он передал ее шантажисту. Ему приказали это сделать, как подтверждение его согласия на сотрудничество, и он отдал ее мальчику на велосипеде.
Некоторое время миссис Питт ждала, что скажет муж. Насколько все это рассердило его? Давно надо было все ему рассказать!
Томас внимательно рассматривал жену, и она почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. Если б все началось сначала, она поступила бы точно так же. Шарлотта была абсолютно уверена, что Балантайн невиновен. Он нуждался в защите, а Огаста ничего не стала бы делать ради мужа.
Томас неожиданно подмигнул ей и улыбнулся. Свою супругу он знал лучше, чем она сама знала себя: покоя от нее ждать не приходилось.
– Извинения принимаются, хотя и не полностью, – мягко сказал суперинтендант. – Я бы посоветовал тебе почитать на досуге «Дон Кихота».
Теперь уже миссис Питт сморгнула и опустила глаза:
– Будем ужинать?
– Конечно! – Ее муж уселся за стол и стал наблюдать, как она расставила тарелки, разложила приборы, сняла с плиты приготовленную еду и разложила ее по тарелкам.
Веспасия ничего не знала о Зигмунде Таннифере, но и то, что она знала о ситуации вообще, показалось ей настолько серьезным, что заставило воспользоваться телефоном – инструментом, которым она не переставала восхищаться. Пожилая леди позвонила своему другу Телониусу Квейду и спросила, может ли тот принять ее сегодня вечером.
Телониус предложил приехать сам. Леди Камминг-Гульд достаточно устала за день и с благодарностью согласилась, хотя если подобное предложение ей сделал бы кто-то другой, она бы с негодованием его отвергла. Пожилая дама категорически отказывалась поддаваться своему возрасту больше, чем это было необходимо, и уж тем более показывать это другим. Но с Телониусом все было иначе. Веспасия стала понимать, что его любовь к ней прошла период восхищения ее красотой, которую женщина сохраняла лет до шестидесяти и следы которой все еще были заметны. Теперь он любил ее самое и то, что связывало их спустя долгие годы жизни в эти совсем непростые времена. Их отношения начались – по крайней мере, для нее, – когда император Наполеон угрожал самому существованию Британии. Леди Камминг-Гульд помнила Ватерлоо. Королева Виктория была тогда еще просто маленьким ребенком… Теперь королева тоже постарела, носила траур и владела четвертью мира. Моря бороздили пароходы, а набережная Темзы освещалась электрическими лампочками.
Телониус появился около восьми. Он поцеловал ее в щеку, и Веспасия почувствовала запах вымытой кожи, чистого белья и теплоту его тела.
Затем Квейд выпрямился и с легкой улыбкой спросил:
– Что случилось? Выглядишь ты очень обеспокоенной!
Они находились в гостиной. За окнами все еще было светло. Темнота не наступит еще пару часов, но воздух был уже прохладным, несмотря на золотистый оттенок, в который окрашивали все вокруг лучи заходящего солнца.
Телониус сел – он знал, как раздражала его возлюбленную необходимость смотреть на кого-то снизу вверх.
– Бо́льшую часть дня я провела у Данрайта Уайта, – стала рассказывать хозяйка дома. – Боюсь, что ты был прав, когда говорил, что боишься за него. Он признался мне, что его так беспокоит. Все гораздо хуже, чем ты предполагал.
Гость наклонился вперед. На его тонком, мягком лице появилось волнение.
– Ты что, боишься, что у меня не все хорошо с головой? – спросила Веспасия.
– Ну, как самый крайний вариант, – кивнул судья. – Что же он тебе сказал, что это так тебя взволновало?
– Он сказал, что его шантажируют…
– Данрайта Уайта?! – Телониус был потрясен. – Не могу в это поверить! Никогда в жизни я не знал более предсказуемого и правильного человека. Или человека большей честности и порядочности. Да что, Бог ты мой, он мог совершить такого, чем его можно шантажировать, не говоря уже о том, за что он готов заплатить, чтобы сохранить секрет?! – На лице Квейда появились волнение и озабоченность, но было видно, что он все еще до конца не верит во все сказанное.
Веспасия хорошо его понимала. Уязвимым Данрайта делала только его любовь к Маргерит, и именно это было самым страшным. Шантажист должен был быть близок к нему настолько, чтобы узнать этот секрет, иначе не стал бы тратить свое время.
Телониус следил за собеседницей, ожидая объяснений.
– Он ни в чем не виноват, – подчеркнула старая леди, – кроме желания защитить Маргерит от всех возможных обвинений, справедливых или нет.
Затем она рассказала о письме шантажиста и о реакции на него Данрайта.
Некоторое время ее друг сидел молча. Черно-белая собака спала на освещенном лучами солнца ковре, тихонько похрапывая и время от времени дергая лапами.
– Понятно, – сказал наконец судья. – Ты права, все гораздо хуже, чем я мог предположить.
– Он не откажется подчиниться требованиям, каковы бы они ни были, – сказала Веспасия печально. – Я попыталась поговорить с ним с точки зрения здравого смысла. Сказала, что сейчас ему нечего стыдиться и что Маргерит все поймет. А вот если он сделает что-то под давлением шантажиста, что-то против своей воли – тогда у него появится повод для стыда, и Маргерит это узнает.
– А что, сам он этого не понимает?
– Мне кажется, что он слишком испуган, чтобы думать хотя бы на один ход вперед, – вздохнула пожилая леди. – Иногда страх может… парализовать волю человека или его способность реально оценивать происходящее.
– А она что, действительно такая хрупкая и утонченная? – Видно было, что Квейд испытывает неловкость за столь грубый вопрос, но деваться ему было некуда – это тоже нужно было уточнить.
Веспасия глубоко задумалась, прежде чем ответить. Она вспоминала все, что узнала о Маргерит Уайт за все эти годы, рассортировывая свои воспоминания и анализируя, как они воспринимались тогда и как выглядят сейчас, в ретроспективе.
– Наверное, нет, – наконец медленно произнесла леди Камминг-Гульд. – Да, у нее проблемы со здоровьем, и это было всегда. Насколько серьезно она больна – трудно сказать. Сейчас ей немного за сорок или чуть больше, поэтому опасности, о которых говорили в годы ее молодости, были явно преувеличены. Тогда ей сказали, что у нее не может быть детей, что даже попытка родить может нанести непоправимый вред ее организму.
