Текст книги "Бабье лето медвежатника"

Автор книги: Енё Рэйтё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Фу, какие у тебя вульгарные шутки! – возмутился Бернс. – Несчастный Паоло сказал, что спешит в полицию, поскольку ему стало известно, будто собираются похитить бумаги… Ну, а через полчаса его укокошили.

– Видишь ли… я всегда его недолюбливал, Паоло этого.

– Так ты его знал?! – Бернс подскочил, как ужаленный.

– Как бы это поточнее выразиться?… – Опять он ляпнул невпопад. – Шапочное знакомство… Как-то раз Паоло…

Продолжить Пенкрофту не удалось. Бернс схватил его за глотку и прошипел в лицо:

– Сволочь! Ну и скотина! Теперь мне все понятно.

Кошмар да и только: какую бы чушь он ни сморозил, и всем все мигом становится понятно, а ему по-прежнему невдомек.

– Ты убрал Паоло, припрятал досье, взял на себя убийство, в котором вовсе не принимал участия, лишь бы защитить Филиппон от Прентина. Ну а чтобы обезоружить Прентина, смотался отсюда, а теперь вернулся в надежде, что в этой всеобщей сумятице противники передерутся, и лавры победителя достанутся тебе. Верно я тебя раскусил?

– А хоть бы и так? – Пенкрофт дерзко вскинул голову. – Знай сам и скажи другим: двенадцать лет все вы плясали под мою дудку! И вот теперь я здесь, досье при мне! Один раз я прикончил Паоло, потом признался, что не виноват, хотя и убил его, а ключ ко всей этой истории – Пробатбикол!

Бернс в ужасе попятился к окну. Руки у него дрожали, губы посинели, а голос, когда он заговорил, сорвался на хриплый шепот:

– Так я и знал… Ведь Хильдегард говорила… Пробатбикол… Да, если бы не он, сейчас все было бы иначе…

– Верно! Но ведь он был!

Дорого бы он дал за разгадку тайны этого Пробатбикола!

– Знаю, знаю… – кивал Бернс. – Всегда поскользнешься на апельсиновой корке. Пробатбикол – та самая корка… Теперь уж мне самому придется пришить тебя, приятель, не дожидаясь Вандрамаса.

Опять жареным запахло. Что же он сказал такого особенного?

– В случае моей смерти досье будет обнародовано!

– Тем лучше!

– Значит, оно сохранится в тайне! Я завещал поступить с досье так, чтобы навредить тебе как можно больше!

Эти слова вызвали у Бернса смех, как вдруг…

Он стоял спиной к окну, и мощный удар сзади тростью по голове заставил его растянуться на полу. Через окно в комнату впрыгнул Гонсалес. Единственный врач в округе, к тому же одержимый манией лишить жизни человека, которому некогда помог появиться на свет.

2

Возможно, в лечении ран доктор не силен, зато огреть по кумполу – это пожалуйста. Этим его способности не ограничивались: он сумел сноровисто связать поверженного противника по рукам и ногам, затолкать кляп ему в рот и закатить бесчувственное тело под кровать.

– Сынок! – обратился он затем к Пенкрофту. – Нам с трудом удалось разыскать тебя… Филиппон ждет своего избавителя! Теперь нам все стало известно: Боргес признался, что досье у Прентина нет. Настала пора свести счеты! Револьверы готовы заговорить, оба города – как разворошенный муравейник, дело за тобой!

– Ваш энтузиазм меня радует, но если хотите, чтобы я был с вами, хотя бы развяжите меня.

– Сей момент! – Доктор принялся рыться в карманах.

– Ну? В чем дело?!

– У меня нет с собой ножа! Может, у тебя найдется?

– Нет, только револьвер…

– Ах, какая досада! Обожди, пошарю в карманах у этого типа под кроватью.

Доктор залез под кровать, да так там и остался, поскольку снаружи послышался грохот сапог. Мощным пинком распахнулась дверь, и на пороге появился двухметровый детина, с седой шевелюрой и лихо подкрученными усами. Судя по его офицерской форме, яркой и живописной, он служил в армии какой-то из стран Центральной Америки; кавалерийские сапоги с высокими голенищами закрывали колени, зычный голос способен был перекрыть рев быка, мощная грудь выпирала колесом, а водянистые глаза не вызывали симпатии. Для начала он обошел Пенкрофта кругом, затем встал перед ним, скрестив руки на груди, и расхохотался резким смехом. После чего командирским тоном отрубил:

– Attinde: l'corveryor trega mi siune y'gorndenyo! Prétende!

Вандрамас с довольным видом похлопывал по голенищу, и, пока он разглядывал Пенкрофта, с губ у него не сходила язвительная усмешка. Пенкрофт нерешительно открыл было рот, но Вандрамас пресек его попытку резким жестом и очередной отрывистой командой:

– Ci petrine!

Пенкрофт молча пожал плечами. А что ему еще оставалось? Вслед за тем великан разразился речью – короткими, рублеными фразами в категоричном, ультимативном тоне. Речь продолжалась ровно двадцать пять минут – это можно было утверждать с полной очевидностью, поскольку Вандрамас положил рядом с собой часы и, энергично грозя пальцем, время от времени тыкал им в циферблат, явно предупреждая Пенкрофта о чем-то, чего тот, естественно, не понимал. На каком языке говорит этот горлопан? Не иначе как на дикой смеси испанского с индейским.

Затем, судя по интонации, завершил свою гневную филиппику крепким словцом и выжидательно уставился на Пенкрофта. Тот, за неимением лучшего, хранил гордое молчание. Гигант решил прибегнуть к другим методам убеждения. Тон его смягчился, стал просительным, он пытался что-то втолковать Пенкрофту: извлек из кармана кокарду от фуражки и, положив руку на плечо связанному пленнику, произнес нечто, наверняка трогательное до слез. Даже промурлыкал какую-то мелодию и с печальным вздохом улыбнулся Пенкрофту. Тот ответил вежливой улыбкой, а двухметровый великан издал тигриный рык, выхватил саблю, взмахнул ею, со свистом рассекая воздух, и…

В последний момент, сердито фыркнув, снова вложил саблю в ножны. Небрежным жестом дал понять, что подобные Пенкрофту типы не заслуживают доверительного отношения, и указал на часы, строго погрозив пальцем. Затем извлек из кармана какую-то бумагу и сунул Пенкрофту под нос, а также продемонстрировал ему фотографию седовласой женщины с тремя детьми. Ни с того ни с сего вновь последовал поток ругательств и угроз, а в завершение, потрясая кулаками перед носом у Пенкрофта, Вандрамас ткнул ему в лицо портрет императора Максимилиана. [2]2
  Максимилиан I Габсбург (1832–1867), австрийский эрцгерцог. В 1864 г. в ходе англо-франко-испанской интервенции в Мексику провозглашен императором (в районах, оккупированных французскими войсками). После эвакуации французских войск из Мексики был казнен.


[Закрыть]

Дав Пенкрофту налюбоваться изображением, великан в ярости заскрежетал зубами и разрыдался, прижимая к губам портрет императора-мученика. Не успел Пенкрофт скроить сочувственную мину, как ему вновь принялись грозить кулаками.

Похоже, этого человека ввели в заблуждение, и теперь он призывает к ответу Пенкрофта, якобы повинного в убиении императора Максимилиана.

Горькая усмешка кривилась на устах Вандрамаса, голос звучал обреченно. Расхаживая по комнате, он бормотал что-то, тоже явно невеселое, затем просвистел мелодию военного марша, распрямил плечи и улыбнулся Пенкрофту. Что поделаешь, я человек, и ничто человеческое мне не чуждо – как бы говорил этот жест. И вдруг вытащил револьвер. Стоял он, к сожалению, лицом к кровати, так что нечего было надеяться на вмешательство доктора, совсем недавно спасшего Пенкрофту жизнь.

Пока что Вандрамас всего лишь продемонстрировал оружие. И показал на часы, яснее ясного давая понять, что у Пенкрофта есть время подумать. Ну, а там не взыщите: стукнет себя кулаком в грудь и пристрелит непокорного.

Надо бы хоть что-то ответить, но как тут ответишь!

А Вандрамас спрятал часы в карман, облобызал Пенкрофта в обе щеки и… удалился. С улыбкой на лице и со слезами на глазах.

Интересно, сам-то псих понял хоть что-нибудь из своих бессвязных речей?

Из-под кровати выбрался доктор.

– Вовремя же я там спрятался… Иначе пришлось бы расплачиваться за тот неудачный удар по голове…

– Тяжелый?…

– Теперь – да. Потому как он некстати очухался, вот и пришлось схватить его за глотку и врезать в челюсть. Но уж на сей раз без промаха!

– Врачу вроде бы положено разбираться в анатомии… Ну, развяжите же меня наконец!

– Да, надобно поторопиться! Слышали, что он сказал?

– Не глухой, слышал! И все же, стоит ли горячку пороть?

– Дружище, когда он произнес: «Fyatta та dince ci ypuroli!»,тебе, должно быть, все стало ясно. У меня кровь в жилах застыла!

Нет, у этих ничего не допытаешься!

А доктор тем временем достал зажигалку.

– Подпалю веревку… Да и не веревка это вовсе, так – пакля какая-то, быстро займется.

«Пакля» никак не хотела загораться. Рукава пиджака вспыхивали трижды, галстук Пенкрофта сгорел до узла, а не будь в комнате кувшина с водой, и сам Пенкрофт зажарился бы до хрустящей корочки, пока наконец не высвободились его руки, сплошь в ожогах.

За окном послышался отдаленный свист.

– Меня зовут! – всполошился доктор. – Поторопись за нами, будем ждать тебя у Мадонны Бьоретти! – И одним махом выпрыгнул в окно.

Мадонна Бьоретти! Знать бы, где находится эта святая особа! Ладно, разберемся… Гораздо хуже, что ноги остались связанными, а доктор унес с собой зажигалку!

Пенкрофт попытался развязать веревку, но попытка оказалась напрасной: лодыжки были обмотаны несколько раз, а узлы затянуты на совесть. Хорошо хоть руки свободны! Неловкими прыжками Пенкрофт подобрался к двери, отворил ее и через перила разглядел, что внизу находится распивочная. Народу – ни души, зато и у стойки, и на столиках всюду ножи. Перемахнуть через перила – и вниз, здесь невысоко, не разобьешься, зато путы можно будет перерезать в два счета.

Сказано – сделано! Пенкрофт перемахнул через перила и… повис вниз головой, раскачиваясь на веревке, стягивавшей ноги: она зацепилась за крюк подвешенной к потолку железной лампы.

В пивную заглянул посетитель – носатый, в шляпе с широкими полями. При виде столь необычного зрелища он остолбенел.

– Смотрите-ка! Что тут у вас творится?

Болтаясь из стороны в сторону, головой вниз, Пенкрофт попытался небрежно усмехнуться, что оказалось нелегкой задачей.

– Поспорили с трактирщиком на полсотни, что я два часа проболтаюсь на лампе головой вниз. Остался еще час.

– Нашего трактирщика хлебом не корми, только дай ему подурачиться. А сами вы из циркачей будете?

– Ага… Наш цирк выступает в соседнем городе.

– Понятно. А на будущей неделе, стало быть, к нам?

– Всенепременнейше! – любезно качнулся Пенкрофт. – Я здесь в качестве рекламы – Вилли Висельник! Меня отправляют за неделю вперед, чтобы я на спор раскачивался вверх ногами.

Носатый подошел к нему и подтолкнул. Пенкрофт поплыл маятником.

– Эй, что вы делаете?! – заорал он, позабыв обо всякой любезности.

– Вы почти перестали раскачиваться, а я не хочу, чтобы вы проиграли. У нас в городе, знаете ли, все до одного ярые болельщики.

У Пенкрофта уже все плыло перед глазами, тем более что при первом толчке он опрокинул головой стул.

– Что-то я сегодня не в форме, – заметил он. – Пожалуй, на этом можно закругляться. Завтра буду качаться допоздна, а сейчас снимите меня, пожалуйста.

– Что вы, остался всего какой-то часок! Соберите волю в кулак, и айда: вправо, влево!.. Будьте же наконец мужчиной!

– Нет-нет! Я уж прошу вас… Снимите меня!

– Не шутите! Потом сами же мне спасибо скажете, что я вас не послушался! Огрести полсотни за здорово живешь – редкая удача. Э-э, да я смотрю, вы опять раскачиваться перестали!..

Болельщик снова подтолкнул Пенкрофта, а тот, стиснув зубы, попытался схватить его за руку. В голове гудело, боль разливалась по всему телу, а носатый взял на себя роль зазывалы.

– Эй! – закричал он, высунувшись в окно. – Все бегом сюда! Не пожалеете!

В заведение хлынул народ, в том числе молодой парень, который разливал пиво.

– Что это он здесь вытворяет?! – возопил малый при виде такого непорядка.

– Они поспорили с хозяином, что этот циркач проболтается тут два часа вниз башкой. Сам знаешь, твой хозяин большой любитель розыгрышей…

– Мне он ничего не сказал, когда уходил. А я не против: нравится ему, пущай висит вверх тормашками!

– Прошу вас… – непослушными губами вымолвил Пенкрофт. Кровь прилила к голове, предвещая близящийся апоплексический удар. – Я… с меня хватит… Снимите, заради бога!..

– Держись, парень, осталось меньше часа! Потом нас же благодарить станешь, что дали тебе подзаработать. Хозяин заплатит, ты не сомневайся! Сам-то он честный, вот только бабы своей побаивается.

Минут через десять народу набилось столько, что яблоку негде было упасть. Все с интересом наблюдали за свисающим с потолка человеком, и стоило живому маятнику замедлить ход, как его услужливо подталкивали. От одного такого толчка он врезался лбом в пивной кран.

– Ох уж эти шуты гороховые, чего только не придумают!

– Эй, Билл! Слетай за Ритой, скажи, пусть чешет сюда!

– А по дороге заскочи к Альмаро! Они сегодня всем семейством в кино собирались, а здесь поинтереснее всякого кина!

Еще через четверть часа зеваки, отталкивая друг друга, пытались заглянуть, кто в окна, кто в дверь. Запыхавшись, примчался корреспондент – взять интервью у висящего вниз головой акробата. Сообщение пойдет в нью-йоркскую газету, просьба ответить на вопросы. Каков максимальный рекорд в этом виде спорта? Можно ли петь, вися вниз головой?

Что-что? Чего он спросил?… А наш что ответил? – спрашивали друг друга напиравшие сзади.

– Петь щас будет!.. Эй, малый, налей пивка!

Раздались аплодисменты, стали собирать пожертвования бедному артисту. Корреспондент отправил по телефону срочное сообщение в Нью-Йорк: в скромном провинциальном городке смелый акробат на спор часами висит вниз головой, при этом поет, ест и пьет пиво…

Через несколько недель сообщение перепечатала одна из парижских газет, объявив мировым рекордом висение вниз головой в течение тридцати шести часов. Один молодой человек из Бостона решил побить этот рекорд, но по прошествии нескольких часов его хватил удар.

Пенкрофт чувствовал, что ему хана. Сквозь невыносимую духотищу и шум до него иногда долетали отголоски заключаемых пари: один утверждал, будто бы циркач уже перекинулся, другой ставил десять против одного, что тот благополучно отбудет на своих двоих. Малый у пивного крана поступил не по-спортивному, но из лучших побуждений: неожиданно окатил висельника содовой водой из сифона, отчего тот едва не окочурился.

– Эй, ребята! Пора его снимать!

– Пускай сам слезает! В этом весь трюк!

– Не велик барин, слезет и без посторонней помощи!

– Эй, Висельник! Слезай с веревки!

– Эту бы веревку да тебе на шею! – задыхаясь буркнул Пенкрофт, и в этот момент судьба над ним сжалилась.

Лампа оборвалась, и Пенкрофт грохнулся головой об пол. Кожа на голове и ушах была содрана, однако этими пустяками он и отделался, поскольку расстояние до пола было невелико. Пенкрофт скоро пришел в себя и плюхнулся на стул, пытаясь отдышаться. Руки-ноги у него тряслись. Пожертвований набралось с десятку, мелочь деликатно сунули ему в карман. Постепенно мутный взгляд его очистился, и он увидел, как толпа разгневанных посетителей обступила хозяйку заведения.

– Деньги на бочку! – требовали болельщики.

– Знать не знаю ни про какие пари! – негодовала хозяйка. – Муж отбыл на виноградники…

– Ясное дело – понял, что проигрывает, вот и смылся! А человек тут виси вниз башкой задарма!

– Неужто у вас хватит духу обмануть несчастного циркача, который добрых два часа потешал народ?

– Плетут невесть что… – ворчала женщина. – Вы правда, что ли, с мужем моим об заклад побились?

– Правда… – кивнул Пенкрофт. – Я, говорит, пошел на виноградники, а жена с вами расплатится.

– И много он вам насулил?

– Много. Полсотни деньгами и сверх того бутылку спиртного, батон колбасы и две рубахи!

Бабенка так и ахнула.

– Быть того не может! Дождемся хозяина, пускай сам расплачивается!

– Мне ждать некогда! – возмутился Пенкрофт. – Я еще в другом месте отвисеть должен. А ежели не желаете выплачивать бедному циркачу честным трудом заработанное, я готов отказаться в пользу посетителей. Считайте, что я висел для вас задаром! – с горечью обратился он к зрителям.

– Еще чего удумал! – загудел зал.

– Заплати парню, что положено! Прошед год они такую же шутку с цельным оркестром проделали!

Неужели целый оркестр завис на лампе?!

– Ни шиша не заплатили! За грош готовы удавиться!

– Для вас же, мадамочка, лучше будет расплатиться с человеком честь по чести…

Атмосфера накалялась. Кто-то грохнул по столу кулаком, со звоном покатились бутылки, послышался звук разбитого стекла. Напоминаю: дело происходило в Техасе, так что, справедливо опасаясь, что корчму разнесут вдребезги, хозяйка мигом выплатила причитающееся, и Пенкрофт, прихватив добычу, дал стрекача по темной улице. Поскорее да подальше от Вуперина, Монтагеззы, Вандрамаса, Прентина, от всего этого кошмара!.. Свернув в проулок, он прислонился спиной к какому-то каменному столбу перевести дух…

Кто-то тронул его за плечо.

– Ну, наконец-то! Мы уж заждались!

Доктор Гонсалес! А с каменной колонны на Пенкрофта взирала Мадонна Бьоретти!

Минуту спустя он уже сидел верхом и вместе с кучкой безумцев несся в Филиппон, чтобы встать во главе взбудораженных горожан.

Отчаянию его не было предела.

3

Спутниками доктора оказались два субъекта, которых звали Форстер и Лоренцо.

– С чего начнем? – осведомились они у Пенкрофта, который был озабочен тем, чтобы не выронить на скаку зажатую под мышкой колбасу.

– Это вы о чем? – занервничал он.

– Тебе решать. Как скажешь, так мы и сделаем. Жребий брошен, отступать некуда. Мы готовы погибнуть все до единого, лишь бы положить конец этому проклятию.

– Будь по-вашему! – от чистого сердца одобрил Пенкрофт эти слова.

Уж это ли не проклятие, когда с тобой говорят, а ты – ни бум-бум? Пусть оно сгинет! Но какой жребий они бросили и на что замахнулись, если им, видите ли, отступать некуда, лучше уж погибнуть всем до единого?

Уму непостижимо!

Получается, что он действительно не может бросить в беде этих людей и должен возглавить их… Но он даже не знает, где у них голова, а где хвост!

Занимался рассвет, вдали показались окраины Филиппона.

– Первым делом ты должен поговорить с народом!

– Помилуйте, первым делом я должен выспаться!

– Верно…

В городе царила тишина, по улицам расхаживали вооруженные патрули. Завидя Пенкрофта, люди приветственно махали шляпами.

– Вечером созовем народ на площадь.

– Очень хорошо! А до тех пор дайте мне поспать.

– Спи спокойно, мы будем охранять тебя!

– А вот это уже лишнее.

Пенкрофт поспешил в дом. Всюду было тихо, лишь на первом этаже из-под двери в комнату Штербинского просачивался свет. Едва слышный шорох. Дверь чуть приоткрыта… Пенкрофт решил заглянуть к старому приятелю и, чтобы тот не дулся, назвать его по имени: Эдуардом. Вдруг сработает? Такое ему уже не раз удавалось: выпалишь слово наугад и стронешь лавину. Глядишь, и с Эдуардом повезет. Хотя отчего бы старику не зваться, например, Тихомиром? Ну ладно, нам без разницы… Пенкрофт постучал в дверь и вошел.

Час от часу не легче!

Старик – кто бы он ни был, Эдуард или Тихомир – со следами побоев и с кляпом во рту сидел на стуле, связанный и лишенный возможности шевельнуться.

Пенкрофт поспешно развязал веревки, сбрызнул старика холодной водой и постепенно привел в чувство.

– Ох!.. Я уж не думал… что останусь… в живых, – простонал Штербинский.

– Да что хоть стряслось-то?

– И вы еще спрашиваете?… Будто сами не знаете!

– Знаю. Но хотелось бы услышать от вас.

– Заявился Бернс, весь избитый…

Ага, шишка на голове, свороченная челюсть.

– Результат врачебного вмешательства. Поехали дальше.

– Набросился на меня как бешеный, связал и давай требовать невесть что. Якобы вы ему сказали, что у меня хранится… в связи с несчастным Эрвином… какая-то доска…

Досье! Он, Пенкрофт, наплел Бернсу что-то насчет смерти Эрвина, а этот олух вообразил, будто разгадка тайны у старика Штербинского.

– Что было потом?

– Сударь, я знаю, чем обязан этому дому! Поэтому я ответил: да, мне, мол, все известно, но ему я ничего не скажу. Если вы хотели отвести от себя подозрение и сослались на меня, вам видней. А я вас не выдам. Он меня бил, душил, грозился по-страшному, а я смеялся ему в лицо.

– Продолжайте!

– Потом он услышал конский топот и сбежал. Но перед тем, как сбежать, еще раз ударил меня по голове. Вызовите врача!

– Совершенно излишне. Удар по голове вполне профессиональный, самому доктору не справиться лучше.

Доктор действительно оказался без надобности. К голове приложили мокрое полотенце, и старик отправился на боковую.

– Пожалуй, я тоже посплю, а к вам на это время приставлю охрану. Вы очень благородно поступили, выгородив меня. Даже не представляете, как это здорово!

– Сударь, не считайте меня дураком!

– Кем бы я вас ни считал, вы молодец.

Оставив слугу дежурить при раненом, Пенкрофт направился к себе. Конечно, самое милое дело распахнуть внезапно дверь и палить из обоих револьверов, пока не затихнет навеки тот, кто там затаился. Но тогда пострадает вся обстановка, и Банни расстроится. Поэтому он тихонько приоткрыл дверь и просунул сперва револьвер, а потом голову. Все как и прежде: на стене портрет Эрвина, на стеллаже скрипичный футляр.

Пенкрофт вошел и замер на месте. Теперь его врасплох не застанешь. Прислушаемся-ка! Ничего подозрительного. Та-ак, заглянем под кровать. Он достал второй револьвер и присел на корточки. Под кроватью все спокойно, только какая-то козявка уползла в смятении, должно быть, испугалась двух револьверов. Теперь быстро дверь на ключ, окно на задвижку, оба револьвера нацелены на шкаф.

Малейший шорох, и пиф-паф, десяток пуль продырявят шкаф.

Но в шкафу ни малейшего шороха, только легкий храп.

Что-что? Вот именно, в шкафу кто-то отчетливо всхрапнул. Наемный убийца, совесть которого настолько чиста, а душа спокойна, что он может позволить себе роскошь соснуть в засаде. Не станем тревожить его сон, пристрелим, и вся недолга. Потом хлебнем спиртного, закусим колбаской и сами зададим храповицкого. Ни в какие беседы вступать со злоумышленником не будем, хватит, наговорились: одно необдуманное слово, и в Штатах объявят всеобщую мобилизацию, чтобы пойти войной на Южную Америку! Как выразился доктор, жребий брошен, – значит, ложись на него, как на подстилку, и отдыхай.

Пенкрофт запер шкаф на ключ и постучал.

– Привет вам, Вандрамас, Прентин, Монтагезза, окаянный Бернс или хоть самолично император Максимилиан! У меня в руках два револьвера!

Послышался какой-то щелчок. Должно быть, старомодный пистолет, где перед выстрелом взводят курок.

– Не вздумайте стрелять вслепую!

– Кто говорит?

– Вальтер… А вы кто такой?… – растерянно спросил он. – Я открою дверцу, а вы поднимите руки и выходите.

Из шкафа вышел миниатюрный ковбой. Сущий ребенок!