Текст книги "Бабье лето медвежатника"

Автор книги: Енё Рэйтё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава девятая

1

– Я Дик Стивенсон.

Хорошо хоть успел вовремя представиться!

На вид мальчонке было самое большее лет двенадцать. Он медленно снял палец с курка и опустил руку. Затем сунул в кобуру свой старинный двуствольный пистолет. Мальчуган был очень хорош собой – голубоглазый, с живыми чертами лица. В своем огромном сомбреро он был похож на гигантский оживший гриб из мультфильма.

– Если бы вы не назвали себя, я бы мигом вас уложил!

– В таком случае радуюсь своей удаче, мистер Стивенсон, – учтиво ответил Пенкрофт, которому мальчонка нравился все больше. – Хотя, если вы прячетесь в чужом шкафу, а хозяин не спешит вам представиться, это еще не причина, чтобы приканчивать его.

– Я в этих церемониях не разбираюсь, – пожал плечами мальчик и большим пальцем, на манер взрослых ковбоев, сдвинул со лба сомбреро. Заложил руки в карманы и принялся расхаживать по комнате. Кожаные штаны с бахромой, мягкие замшевые полусапожки, расшитая куртка с золочеными пуговицами на манжетах, клетчатая рубашка с желтым галстуком… словом, образцовый ковбой. – Только не думайте, будто бы я так уж рисковал. Я проделал дырочку в шкафу и целился вам прямо в голову. Вы меня не видели, сеньор, а сами были у меня под прицелом.

Потрясенный Пенкрофт бросился к шкафу: действительно, в дверце виднелся глазок. Стыд и позор, ведь мальчишка запросто мог его ухлопать!

– Спасибо, что сжалились надо мной, сеньор Стивенсон!

– Какой смысл убивать попусту? Это не я придумал, один мой приятель так говорит, он контрабандой промышляет, текилу провозит в Мексику. По-моему, здорово сказано, правда ведь?

– По-моему, тоже. Позвольте угостить вас колбасой?

– Спасибо, не откажусь.

Они сели за стол. Дик Стивенсон вытащил из кармана складной ножик сантиметров в тридцать пять и откромсал себе здоровущий кусок колбасы.

– Спиртное пьете?

– Пью! – сказал, как отрезал, юный ковбой, однако покраснел до корней волос.

Видно было, что паренек спиртного даже не нюхал и соврал, чтобы не ударить в грязь лицом. Пенкрофт, однако же, сохраняя серьезность, плеснул ему глоток текилы.

– Вы не обидитесь, если я предложу вам выпить на брудершафт? – Он потянулся своим стаканчиком к компаньону. Тот сразу же поставил свою рюмку на стол, возмущенно фыркнул, и его темно-голубые глаза сверкнули гневом.

– Карамба! Да знаете ли вы, что моя мать ведет свой род от инфанты Паранна ди Костальдо эль Меркуито?! Я не пью на брудершафт с гринго, зарубите себе на носу, сеньор!

– Прошу прощения… – пробормотал посрамленный Пенкрофт. – Почем мне знать, с кем я сижу за столом? Меня сбило с толку то обстоятельство, что вы не погнушались вздремнуть у меня в шкафу, затем назвались Диком Стивенсоном и согласились принять мое скромное угощение…

– Я лично ничего не имею против гринго, но ведь происхождение обязывает. Вы – человек достойный, и все же вам следовало бы помнить, кем является моя матушка.

– Да-да… вы совершенно правы, сеньор. Только ведь всего не упомнишь… Позвольте поинтересоваться… а кто ваш отец?

– Шутить изволите, сеньор? – Паренек схватился за пистолет.

– Помилуйте, что вы!.. Как же, как же… я наслышан о гидальго Стивенсоне… – И, поскольку глаза Дика по-прежнему метали молнии, тотчас поправился: – О маркизе Стивенсоне.

– Мой отец вовсе не маркиз.

– Так кто же он?

– Вы. И не притворяйтесь, будто сами об этом не знаете. Я никогда не стыдился быть сыном гринго. Среди них немало порядочных людей. Взять, к примеру, того же Вашингтона или Эдисона… А позавчера мы проходили Бенджамина Франклина… От таких граждан даже Мексика не отказалась бы! – И он залпом опрокинул текилу. После чего застыл недвижно, чтобы, не дай Бог, не поперхнуться. Крепчайший напиток обжег горло, на глазах у мальчишки выступили слезы.

– Сразу видно бывалого человека! – уважительно заметил Пенкрофт, придя в себя от удивления. – Не моргнув глазом отправлять в себя этакую отраву… Молодцом!

Слабо улыбнувшись, паренек пожал плечами. Заговорить он все еще не решался, боясь, что кашель прорвется. Но держался мужественно. Кремень, а не мальчишка! Неужто и вправду он сын Бенджамина Вальтера? Хм… нос вроде бы похож, и в чертах лица есть что-то общее… Впрочем, не во внешнем сходстве дело. Ну что за кретин этот Вальтер: ради жалких денег отказаться от такого прекрасного сына! Господи, да если бы Мэг в свое время подарила ему ребенка, разве бы он сбежал из дому? Да ни в жисть! Ему бы и в голову не лезли такие дурацкие мысли: чего, мол, сидеть в тепле и уюте, ежели тебе пришла охота шляться по улицам среди ночи под дождем? Грел бы ребеночку воду для купания и чувствовал себя на седьмом небе от счастья! Но вот не сложилось…

Судьбе было угодно благословить Мэг во втором браке. И в результате у Мэг есть ребенок, а у него нет.

– Очень рад, сеньор, что наше родство установлено, однако славная родословная вашей матери ни в коей мере не оправдывает вашего ко мне пренебрежения.

– Что-то я вас не понимаю, – ответил юный ковбой. Щеки у него раскраснелись, глаза блестели – залюбуешься.

– Я имел в виду вот что. Если ваша матушка сочла меня подходящим на роль вашего отца, тогда чего же вы так заноситесь передо мною? Выходит, отпрыском моим быть можно, а обращаться к отцу на «ты» зазорно? Этот вопрос мы должны обсудить досконально. Дух столь почитаемых вами, сеньор, Вашингтона, Эдисона и Бенджамина Франклина прямо-таки взывает ко мне, требуя возмутиться вашим пренебрежительным отношением, пусть даже я не считаю себя вам ровней.

– Ничего не понимаю!

– Не беда, сынок, в здешних краях это принятый способ общения. Я и сам от него страдаю…

Паренек слушал, негромко насвистывая, глаза у него под воздействием алкоголя пошли враскос.

– Разве вы не знаете, молодой человек, – попытался упростить свою речь Пенкрофт, – что ребенок должен уважать своего отца?

– Знаю. Но отец должен уважать мать своего ребенка.

Что ответишь на это дерзкому мальчишке, тем более что тот, к сожалению, прав? Пришлось опрокинуть еще рюмку текилы, а когда паренек тоже протянул свою, Пенкрофт убрал бутылку со стола.

– Хватит, сеньор, с алкоголем на сегодня завязываем. Вот вы мне лучше скажите: вы не уважаете меня, потому что я гринго или потому что я не выказывал должного уважения вашей досточтимой матушке?

– Я не люблю вас, потому что за двенадцать лет вы ни разу не удосужились проведать меня. А мама, когда думала, будто я сплю, и разговаривала с другими, повторяла: тот, кто не интересуется своим ребенком, вовсе даже и не мужчина.

Не в бровь, а в глаз! Жаль, что Бенджамин Вальтер, гнусный мерзавец, не слышит этих слов!

– В таком случае, сеньор, за что вы удостоили меня чести поспать в моем шкафу?

– Хотелось посмотреть, какой вы.

– Только поэтому?

– А потом… все вокруг только и говорят, что сейчас место каждого мужчины рядом с вами. – Вынужденное признание опять вогнало мальчика в краску. – Вот я и гордился вами. Отец вы, может, и не из лучших, зато мужчина что надо, и мне это приятно. Мое место тоже среди мужчин.

– Верно. Только с согласия вашей матери.

– Мама знает об этом, – сказал Дик и покраснел до ушей.

– Вам уже приходилось врать, сеньор?

Глаза у парня сверкнули, и он выхватил револьвер. Пенкрофт ничтоже сумняшеся врезал ему по затылку и отобрал у него оружие. Дик уставился на него с такой яростью, что Пенкрофту сделалось не по себе.

– Вы ударили меня?! – с угрозой произнес Дик.

– Ударил, – признался Пенкрофт. – Если сын – будь он хоть отпрыском испанского короля – поднимает оружие на родного отца, в таких случаях родительский долг – угостить сынка подзатыльником. Пока мальчишке двенадцать годков, его еще не поздно поучить уму-разуму. Кстати сказать, я ни разу не слышал, чтобы испанский дворянин поднимал оружие на родителя. Это, знаете ли, в ходу среди техасского отребья! – повысил голос Пенкрофт, да и сам поднялся во весь рост.

Пенкрофт рассчитывал слегка припугнуть мальчишку, ан не тут-то было. Маленький – плечами где-то на уровне живота мужчины – он бесстрашно смотрел на своего обидчика.

– Меня еще никогда не били!

– Эка важность! Обязуюсь каждый раз давать вам урок, если вздумаете непочтительно со мной обращаться. Потому как вы, сеньор, всего лишь сопливый мальчишка.

– Это оскорбление!

– Не оскорбление, а констатация факта! Теперь я не жалею, что не показывался дома двенадцать лет: Бог уберег от встречи с непочтительным сынком. После такого приема еще двенадцать лет меня не увидите. Вот ваше оружие, сеньор! – Он протянул Дику револьвер.

– Вы не боитесь дать мне в руки оружие?! – оторопел мальчишка.

– Чего тут бояться? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. – Пенкрофт отвернулся, пытаясь сдержать улыбку, потом растянулся на кровати.

С револьвером в руках парнишка застыл в полной растерянности.

– Подите прочь, сеньор! – Пенкрофт решил отослать мальчонку домой, чтобы мать не волновалась. – Глаза бы мои не глядели на того, кто способен поднять оружие на родного отца! – И повернулся к стене. Какое-то время он прислушивался к возбужденному дыханию ребенка, потом уснул. Разбудил его доносящийся с улицы шум. Вскочив с постели, он бросился к окну.

Смеркалось. Возле дома группы людей что-то горячо обсуждали; отовсюду к Главной площади стекались горожане. Пора сматывать удочки! Жаль, конечно, что он втравил филиппонцев в заварушку, ну да сделанного не воротишь!

Пенкрофт отворил дверь – и испуганно отпрянул. У порога, прислонясь к дверному косяку, сидел сеньор Дик. Не выпуская из рук револьвера, он крепко спал. Выходит, «сынок» оберегал его покой! Пенкрофт тронул его за плечо. Паренек мигом вскочил, однако при виде грозного папаши поспешил спрятать оружие.

– Сеньор! – тихо проговорил он. – Я обдумал ваши слова.

– Я видел… – кивнул Пенкрофт. – Вы глубоко задумались. И к какому же выводу пришли?

– Вы… мне кажется… пожалуй… – Запинаясь, мальчишка с трудом подбирал слова. – Вы кое в чем правы! Сыну негоже поднимать оружие на отца… Даже если тот – гринго.

– Рад, что ход ваших мыслей, сеньор, оказался столь результативным. В таком случае не держите на меня зла за тот подзатыльник.

– Странно… – покачал головой мальчишка. – Я почему-то совсем не рассердился на вас, сеньор. Хотя следовало бы.

Пенкрофт похлопал его по плечу. Дика этот доверительный жест вогнал в краску.

– Ничего удивительного. Как видите, некоторые вопросы можно уладить по-мужски, и не прибегая к оружию.

– К тому же я сообразил, что мне все равно с вами не совладать. А я всегда считал, будто смогу поквитаться с каждым, кто посмеет поднять на меня руку.

– Сразу видно, что вы настоящий мужчина: тот ни при каких обстоятельствах не станет грозить отцу оружием и не усмотрит ничего постыдного в том, что родителю вздумалось малость поучить его уму-разуму.

– Все верно, сеньор… Только вы не обижайтесь, но… откуда мне было об этом знать?

Здорово он поставил его на место! Жаль, что этих слов не слышал Бенджамин Вальтер. Променять такого дивного паренька на какие-то презренные деньги! А Дик что-то долго обдумывал про себя, потом спросил:

– Как вы думаете, сеньор, Бенджамину Франклину или генералу Гранту тоже доставалось от родителей на орехи?

– Убежден, что да. И Линкольну тоже.

– Этого не может быть! – возмутился Дик. – Никогда не поверю, чтобы отец мог ударить Линкольна!

– Рад, что вы относитесь к Линкольну с таким большим уважением, но ведь и он был гринго.

– Сеньор! – возмущенно топнул ногой паренек. – Я усвоил ваш урок, но не смейте обзывать Линкольна!

– Кто же он был по-твоему, если не гринго?

– Линкольн… был замечательный… – Побагровев от смущения, Дик подыскивал слово и вдруг решительным жестом подвел итог: – Линкольн – это Линкольн, и точка! Уж его-то ни в коем случае нельзя называть гринго.

– На вашем месте я бы никого не называл так, потому что это презрительная кличка.

– Почему нельзя называть гринго тех, кто гринго? – недоуменно воззрился на него Дик.

– Хотя бы потому, что Линкольн – гринго. И ваш отец тоже.

– Это другое дело…

– Ничего хорошего в том, что один американец высмеивает и презирает другого. Как бы вы поступили, сеньор, если бы завтра Япония или Бразилия напали на Соединенные Штаты и из Белого дома прозвучал бы призыв всем гражданам, вплоть до двенадцатилетних подростков, взяться за оружие?

– Что за вопрос?! Каждый стал бы сражаться до последней пули, до последнего дыхания!

– Это естественно. Значит, вы, сеньор, стали бы защищать эту землю вместе с теми, для кого свобода Америки также дороже всего. Проливали бы кровь, умирали под одними знаменами с этими самыми гринго. Но ведь какого цвета ни будь боевое знамя, кровь под ним льется одинаковая – красная, и никакая другая. Поверьте моему опыту, сеньор.

Мальчишка слушал с круглыми глазами, разинув рот.

– А теперь – марш домой, да поживее! – скомандовал Пенкрофт.

– Никуда я не пойду! Останусь с вами!

– Сын должен слушаться отца! И не спрашивайте, откуда вам это знать: если до сих пор не знали, то знаете теперь.

– Сейчас я не только ваш сын. Я хочу сражаться вместе с вами так же, как и другие мужчины Филиппона.

– Значит, считаете себя солдатом. Тогда тем более должны уметь подчиняться. Рядовой Стивенсон, марш домой, к маме! Иначе, сынок, схлопочешь подзатыльник, и мы с тобой опять поссоримся. Кругом, марш!

Дик понуро удалился, зато на лестнице дал себе волю: сердитые шаги его гулко загремели по ступенькам.

Пенкрофт какое-то время смотрел ему вслед, бормоча недобрые слова в адрес недостойного родителя, способного променять сына на чужое наследство. Затем, под покровом темноты, выбрался из окна на/крышу и верхами стал пробираться вдоль цепочки домов.

Народу на улицах было много, но все спешили к Главной площади. Пенкрофта в потемках не заметили. Он спрыгнул на крышу какого-то невысокого дома, позади которого простирался безлюдный запущенный участок, и рискнул спуститься на землю по водосточной трубе. Прокрался к забору, перелез через ограду и, прижимаясь к изгороди, стал осторожно пробираться по улице. Отголоски разговора заставили его затаиться.

– Что же нам теперь делать?

– А это уж пускай он нам скажет! Как по-твоему, чего ради он домой заявился? Не хотел гибели своего родного города – вот зачем он вернулся!

– Он знал, на чьей стороне Боргес, знал, что Бернс сговорился с Вуперином, и не побоялся один выступить против всех!

Голоса собеседников удалились, и Пенкрофт двинулся дальше, пока не уперся в стену корчмы. Он заглянул в боковое окошко.

Прентин, упырь окаянный!

Хотелось бы знать, почему этот жалкий, оборванный старикашка забрал себе такую власть над жителями города: кого хочу – помилую, а кого – жизни лишу! Вот и старайся не попадаться ему на глаза, иначе тебе несдобровать!

В заведении было почти пусто – так, несколько посетителей.

Пенкрофт нащупал рукоятку револьвера. Что, если выпустить в Прентина весь запас пуль? Прямо-таки руки чешутся. В корчму вошел бродячий торговец – явно нездешний.

– Не подскажете, где тут у вас главный полицейский? – поинтересовался он.

– Я главный полицейский! – к величайшему удивлению Пенкрофта, ответил Прентин.

– Не валяйте дурака! – обиделся торговец. – Мне действительно нужен полицейский. Или хотя бы почтмейстер… Где его найти?

– Я и есть почтмейстер, – откликнулся старикашка.

Чужак набросился было на него с кулаками, но его удержали.

– Не троньте беднягу! Это же старший Кёдлингер, – объяснил корчмарь. – Он у нас малость не в себе: что ни спроси, на все отвечает утвердительно… Кто у нас японский император? – обратился он к старику.

– Японский император – это я! – последовал ответ.

Пристыженный Пенкрофт счел за благо убраться прочь.

Глава десятая

1

Придя в себя, Бенджамин Вальтер поговорил с Банни, которая вскоре ушла, оставив его наедине с другой женщиной, весьма суровой на вид.

– Я ведь видел вас… когда валялся в полузабытьи… Думал, что мне мерещится… Не понимаю, с какой стати… вы тоже сидите возле меня?

– Хочу узнать, какая участь постигла Пенкрофта. И что это за блажь меняться лицами и документами!

– Пенкрофт жив, – тихо произнес он. – А где находится – не знаю.

Мэг не стала принуждать его к ответу. Под вечер, когда раненому стало полегче, он и сам разговорился.

– В Австралии я нанялся на работу к одному очень богатому фермеру. Вернее, это он нанял меня, по его словам, я похож на его родственника, который где-то странствует по свету. Уж сколько он ни звал парня к себе, зажить нормальной жизнью, остепениться – тот ни в какую. Звали фермера Габриэл Уолли. Его единственный сын погиб в авиакатастрофе над джунглями, старик заболел от горя и решил составить завещание. Я был в соседней комнате и слышал его последнюю волю: все свое имущество он оставляет родственнику, Теобальду Пенкрофту… – Больной сделал передышку.

Мэг слушала молча, с бесстрастным видом, лицо ее не выражало ни гнева, ни прощения.

– Видно было, что старик долго не протянет, – продолжил свой рассказ Вальтер. – И тут мне пришла в голову мысль: а не начать ли жизнь заново? Тем более что судьба, можно сказать, сама идет навстречу. Завладеть наследством будет несложно. А я, признаться, всегда любил жить красиво, на широкую ногу, женщины по мне сохли… – И со вздохом добавил: – Уж лучше бы они этого не делали!

– Меня интересует другое! – отстранение заявила Мэг и впервые за все время потупилась.

– Словом, отбыл я из Австралии, чтобы подготовиться к тому моменту, когда старик перекинется. Труднее всего оказалось найти Пенкрофта… Затем я отыскал надежного врача, тот сделал нам обоим пластические операции, и я стал обладателем целого состояния.

Вальтер рассказал всю историю без утайки и со всеми подробностями вплоть до того момента, как очнулся на больничной койке.

– Теперь, если сочтете нужным, можете выдать меня полиции.

– Не стану я выдавать вас полиции! Выздоравливайте пока что, а там что-нибудь придумаем.

Вновь появилась Банни, в своем прорезиненном плаще, лохматая, взъерошенная. Она поправила сбившиеся на глаза волосы Вальтера и, стараясь, чтобы ее голос звучал небрежно, предложила:

– Если желаете бульончику, то вот… я сварила.

Погрустневшая Мэг тихонько удалилась и даже украдкой немного всплакнула в коридоре, но потом быстро промокнула глаза и попудрилась – пока никто не увидел.

– Ну, как там Пенкрофт? Лучше ему? – Перед ней стоял какой-то усатый мужчина в сопровождении двух санитаров.

– Зачем вам Пенкрофт?

– Мы Должны перевезти его в тюремную больницу. Бубо Оливер, этот старый мошенник, признался, что они на пару вскрыли сейф на «Пернамбуко» в Гондурасе.

– Он получил амнистию в Гондурасе!

– Не зря же он у нас Теобальд Неудачник XIII! – печально улыбнулся сыщик. – «Пернамбуко» – американское судно, и по международным законам обладает правом экстерриториальности. Поэтому амнистия президента Гондураса на Пенкрофта не распространяется, а президент Штатов этой милости его не удостоил.

– Повремените минуту! – сказала Мэг. – Сейчас он кушает бульон.

И ушла, стыдливо потупясь, чуть слышно ступая. Как хорошо, что Пенкрофт не получил свое наследство! Он ведь тоже в международном праве не силен, значит, купил бы себе амнистию, а что толку? Все равно угодил бы за решетку…

Бенджамин Вальтер слишком настрадался за свои полмиллиона, чтобы объявить игру проигранной и попытаться доказать, что он не тот, за кого его принимают. Впрочем, вероятнее всего, никто бы ему не поверил. А так, с учетом того, что в Гондурасе он получил амнистию, а в Америке – пулю в лоб, да и само преступление имело место пять лет назад, суд приговорил его к двум месяцам тюрьмы. Согласитесь, сущие пустяки!

Мэг время от времени наведывалась в Нью-Йорк, оставив дом на свою восемнадцатилетнюю дочь Вивиан. Энтони Балкер, второй супруг Мэг, пользовался в городе всеобщим уважением. Человек пунктуальный, приученный к порядку, он являлся на службу минута в минуту, а в полдень, перед уходом на обед, подолгу скреб намыленной щеткой руки, будто хирург перед операцией. Затем перочинным ножичком вычищал из-под ногтей несуществующую грязь и, проделав эту совершенно бессмысленную процедуру, надевал шляпу, прихватывал с собой трость и отправлялся домой. Карманные часы он заводил всегда в одно и то же время, у него было одно мнение на все случаи жизни, а карьерой своей он был обязан тому, что в сложных ситуациях напускал на себя глубокомысленный вид и важно изрекал: «Не так страшен черт, как его малюют!» Посему Энтони Балкер слыл человеком незаурядным и умным. Воду для ванной он всегда готовил сам – не ниже двадцати восьми градусов и не выше тридцати.

Вот уже десять лет, как Балкера не стало, и за свои заслуги перед городом он удостоился погребения на самом почетном участке кладбища. По желанию матери Вивиан каждую неделю носила на могилку цветы, и делала это с охотой, поскольку любила отца.

При этом ей было хорошо известно, что мысли матери заняты неким человеком по имени Пенкрофт, а библиотекарша Кити, единственная подруга Мэг, как-то проговорилась, что мама-де когда-то была влюблена в этого господина. От Пенкрофта изредка приходят письма, и помнится, когда она, Вивиан, была маленькой, как-то раз он прислал ей в подарок фальшивые драгоценности. Побрякушки сначала валялись в сундуке на чердаке, но однажды, когда мама думала, что Вивиан спит, она принесла их с чердака и спрятала в шкафу среди белья, где хранила в чулке кое-какие капиталы, отложенные на черный день. Вивиан однажды поинтересовалась у матери, не боится ли она жуликов, а та со вздохом ответила, что даже взломщиков сейфов и тех не боится. Но потом сразу же добавила, что Вивиан болтает много лишнего, а молодой девице это не пристало.

Затем Вивиан прослышала, что в Буллоу, маленьком городке по соседству, поселился некий господин Марлоу, наживший состояние в Гондурасе. Как-то за обедом она возьми да скажи матери, не поинтересоваться ли им у этого Марлоу, вдруг ему что-нибудь известно про мистера Пенкрофта, с которым мама частенько ссорится во сне.

Мэг тотчас же высказала мнение: юные барышни, которые суют нос не в свои дела, запросто могут схлопотать по затылку. К чужому мнению стоит прислушаться, но Вивиан оказалась достойной дочерью своей матери. Мэг она ничего не сказала, а дождалась дня, когда мама предупредила, что отлучится в Нью-Йорк по делам. «Дело» это, как стало Вивиан известно со слов Кити, было связано с посещением некоего арестанта. Воспользовавшись случаем, Вивиан подхватилась и поехала в Буллоу.

В доме Марлоу ее принял неприветливый старый сухарь.

– Что вам угодно?

– Прошу прощения, мистер Марлоу, но вы ведь прибыли из Гондураса, не так ли? А у нас там давний друг дома, он занимается мебелью.

– Как его зовут?

– Пенкрофт.

Неприветливость хозяина тотчас сменилась мрачной злобой.

– Вам, видимо, неизвестно, мисс Балкер, – сурово отрезал он, – что наша семья ведет свой род от лордов Марлоу из графства Эссекс. Именно оттуда наши предки эмигрировали в свое время.

– Я этого не знала. Поздравляю со славной родословной. Однако сейчас меня интересует другое: не доводилось ли вам встречаться с мистером Пенкрофтом, он давний друг нашей семьи.

Старик встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– С человеком по имени Пенкрофт я никогда не встречался. Желаете еще что-нибудь, мисс Балкер?

– Ничего я от вас не желаю, грубиян вы этакий! – Раскрасневшись и чуть не плача, Вивиан вскочила.

Едва она успела добежать до ближайшего угла, как ее догнал незнакомый молодой человек.

– Прошу прощения, мисс Балкер, меня послал отец… Позвольте представиться: Генри Марлоу. Отец просит вас не сердиться… Он вспомнил, что знает этого господина…

Разумеется, во всем этом не было ни слова правды. Генри сделалось любопытно, кто эта прекрасная визитерша, вот он и подслушал разговор, спрятавшись за гардиной.

– Видите ли, не в моих правилах обращаться с людьми неучтиво, но… ваш почтенный батюшка ни с того ни с сего меня обидел.

– Он очень сожалеет об этом. Просил пригласить вас в кондитерскую, где я мог бы проинформировать вас по поводу мистера Пенкрофта.

Вивиан не заподозрила подвоха и приняла приглашение. Не будь молодой человек столь утонченно воспитан и предельно любезен, она, может, и не решилась бы… К тому же юный Марлоу был не из породы смазливых красавчиков, что при всей своей неискушенности девушка отметила сразу же. Зато благодаря посещению кондитерской ей удалось многое узнать о Пенкрофте. Оказалось, что с Марлоу-старшим они встретились на скачках. Дела его идут неплохо, он торгует зерном, женат, имеет двоих детишек, зимой переболел плевритом, но теперь поправился и даже просил отца Генри передать поклон семейству Балкер, с которым его связывает давняя дружба.

Словом, юноша наплел с три короба, врал не задумываясь, вдохновенно, что называется, на одном дыхании. Затем безо всякого перехода предложил Вивиан обучить ее игре в теннис. О себе он сообщил, что страстно увлекается филателией, на будущий год получит диплом врача, имеет спортивный автомобиль и с удовольствием свозил бы Вивиан в загородный ресторан, где прекрасная кухня, а со смотровой площадки открывается сказочный вид, и место настолько приличное, что даже благовоспитанные барышни из лучших семейств смело могут прогуливаться там без особого присмотра.

Вивиан отвергла и теннис, и загородный ресторан, поблагодарила за ценные сведения о Пенкрофте, с чем и отбыла. Дома, вспоминая подробности своего визита, она решила, что Генри все же хорош собой, и на сей раз ее оценка была не столь беспристрастна. Два дня спустя в Бронксе появился юный Марлоу с ружьем за спиной и с охотничьей собакой: он случайно оказался в этих краях и решил обождать – несколько часов при таких обстоятельствах не в счет, – пока Вивиан понадобится заглянуть в бакалейную лавку на углу. Ведомый то ли интуицией влюбленного, то ли инстинктом верного охотничьего пса молодой человек ловко избежал столкновения с Мэг и – заметим – правильно сделал. Искать встречи с Вивиан его вынудило крайне важное обстоятельство. Старый Марлоу припомнил одну подробность касательно Пенкрофта и строго-настрого наказал сыну довести ее до сведения Вивиан. Дело в том, что Пенкрофт как-то нанес визит гостившему в Гондурасе полковнику Линдбергу, с коим вместе они выпили по чашке чая, в весьма приятной компании и за дружеской беседой.

Постепенно в памяти старика Марлоу стали оживать все новые и новые подробности, касающиеся Пенкрофта, и Генри спешил тотчас же поделиться ими с Вивиан. Если же Мэг, собрав узелок с провизией «для бедных», отлучалась в город (один знакомый ее там сидит в тюрьме – в который раз объясняла Кити, – только мама не хочет, чтобы ты об этом знала, она ведь у нас ужас какая скрытная!), молодые люди весь день напролет обсуждали житье-бытье Пенкрофта, а однажды даже поцеловались по этому – или какому другому – поводу…

А Мэг навещала Вальтера. Только потому, что теперь он носит имя другого бесстыжего мошенника и неугомонного бродяги. А еще потому, что Вальтер отсиживается за того, и своему любимому передачи носить некуда, иначе она бы носила… Ах, себя не переделаешь!

Как-то раз они оказались вдвоем, без Банни, которая бросила дом и переселилась в Нью-Йорк к родственникам, чтобы чаще видеться с Вальтером. Воспользовавшись случаем, Вальтер обратился к Мэг.

– Миссис Балкер! Хочу сделать признание по очень важному делу и прошу вас хранить все в тайне. Я ведь не все рассказал вам о своем родном городе и странных делах, творящихся там. Это относится к тем временам, когда я еще бывал в Филиппоне.

– А Банни знает об этом?

– Банни? – изумился Вальтер. – Да она почитай что ничего обо мне не знает! Женщина строгих, пуританских правил, она болезненно воспринимает горькую правду жизни. Все события происходили у нее на глазах, но она их не осознавала. Догадывалась разве что о моих похождениях и воображала, будто бы из-за них мне и пришлось уехать из города. Ох уж эти любовные похождения!..

– Я ведь уже говорила: меня это не касается!

– Вы еще так молоды… Поверьте, со временем все может измениться!

– Оставим это. Что я могу для вас сделать?

– Я изложу на бумаге все, что полагаю нужным сообщить, и буду передавать вам по частям. Вы вольны распоряжаться моими записями, как сочтете нужным. Возможно, впоследствии вы прочтете в газетах или услышите по радио что-либо такое, в связи с чем эти материалы пригодятся.

– Скажите, что он представляет собой, этот Филиппон?

– За ним закрепилась слава Города Молчащих Револьверов. За долгие года там не прогремело ни единого выстрела…

– Приятно слышать, что это тихое, спокойное место.

– Почему это вас так радует?

– Да ведь Пенкрофт сейчас там. Прислал открытку из Филиппона… Что с вами, мистер Вальтер?

Узник побледнел, как полотно, руки у него дрожали.

– В чем дело? – подошел к нему охранник. – Дать воды?

Вальтер вынужден был сесть – у него подкашивались ноги. Когда надзиратель отошел, он прошептал:

– Вот, миссис Балкер… возьмите… К следующему разу напишу еще… – Вальтер проворно сунул удивленной женщине свернутые листки бумаги и с той поры при каждом свидании вручал очередную порцию.