Текст книги "Наследница Роксоланы"

Автор книги: Эмине Хелваджи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что прикажешь, госпожа?

– Следи за ними. Ничего не предпринимай. Если им будет грозить опасность, вмешайся, защити, но не более.

Когда евнух, беспрестанно кланяясь, попятился и вышел из комнаты, Михримах закусила губу и сокрушенно покачала головой. Ах, Орыся…

Ради тебя я помогу твоей дочери, невесть как связавшейся с Айше-султан. Зря она это сделала, ну да страсть впутываться во всякие неприятности, похоже, передалась ей с твоей кровью.

Ради тебя – и ради себя самой – я буду защищать юную Бал.

Ах, Орыся…

* * *

– Ты пришел за мной, молодой господин?

Джанбал в некотором изумлении оглянулась, но никакого «молодого господина» позади себя не обнаружила: за ней, недовольно хмурясь, стоял некий благообразный седобородый мужчина в дорогом халате (девушка, с запозданием сообразив, что, видимо, вклинилась к меняльному прилавку перед ним, безмолвно прижала ладонь к сердцу, извиняясь; но он только сильнее нахмурился). Выходит, эти слова действительно были обращены к ней.

Между тем не было решительно никаких причин, по которым они могли прозвучать. Ну, «молодой господин» – понятно: она сейчас в одежде юноши, то есть не Бал, а Бек. Однако ни за кем она, понятно, не пришла. И вообще, в ювелирные ряды Сандалового бедестана приходят не «за кем-то», а «для чего-то».

Бал перед этим прошлась меж рядов раз-другой, подумала и решила, что ей уместнее не к ювелиру подойти, а к саррафу, меняле. А когда приблизилась к меняльному прилавку, там как раз происходила какая-то странная церемония: хозяин, немолодой уже армянин, встал из-за него и с величайшим почтением уступил место за прилавком какому-то совсем древнему старцу. При этом соседи по ряду громко приветствовали старика, а он благожелательно кивал им, пропускающему его к прилавку меняле, даже кому-то в толпе посетителей, наверное завсегдатаю, постоянному клиенту. Потом с достоинством уселся на место саррафа, утвердил на носу целых две пары зрительных стекол разной выпуклости и покойно сложил перед собой руки в ожидании клиентов.

Девушка подумала и решила, что ее это не касается. Сарраф есть сарраф. На всякий случай выждала немного, огляделась (тот, благообразно-седобородый, в расшитом золотом халате, уже стоял неподалеку, но к прилавку сунуться не спешил) – и шагнула вперед.

Позавчера их с Айше дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Джанбал, правда, не знала, стоит ли этому радоваться или наоборот. Кяйя кадыны, ключница с гостевого подворья, к которой их надоумили обратиться, вот уже пять раз подряд отвечала как-то неопределенно, мол, посмотрим, – но во время шестой их встречи, украдкой оглядевшись по сторонам и сделав знак говорить потише, незаметно сунула Бал записку. Они с Айше прочитали ее вместе. Там было сказано, что через день ей, то есть ключнице, предстоит быть на крытом рынке, в Сандаловом бедестане, вот пусть туда и приходят, тогда-то и тогда-то, возле таких-то прилавков (с благовониями, конечно, куда ж и идти высокопоставленной служанке, чтобы самолично: для менее ответственного дела своих подручных пошлет).

Там и выяснилось, что наняться в горничные на самом-то деле можно. Но для этого требуются не просто деньги, а большие деньги. Потому что ключница представляет на том подворье дворцовое хозяйство, а ведь это вдобавок еще и павильон семьи шахзаде Баязида. Пускай она не в столице сейчас, но на гостевом подворье всегда есть некто, являющий собой «Баязидово око». И закрыть это око можно только золотым веком.

Имя женщина не назвала, а вот общую сумму, для себя и для «ока», назвала без колебаний.

Айше пришла в ужас: таких денег у них не было. Джанбал же не слишком растерялась. Похоже, настало время снести в ювелирный ряд ту пару серег, которые мама подарила ей незадолго до… Бал запретила себе вспоминать об Амасье, о родительском доме, о побеге. Но серьги – ее.

Это не тот топазовый амулет, который дан ей… она сама затрудняется понять для чего – но для чего угодно, только не для продажи. А вот серьги, никогда не бывшие в ее ушах, превратить в золото можно. И золота этого, девушка знала, будет много, потому что ценность серег не в весе, но в искрящейся россыпи драгоценных камней.

Все равно она их не носит, да и не будет носить: для юноши по имени Бек это было бы, мягко говоря, странно. Разве что потом…

Впрочем, если все удастся, если месть удастся тоже, то не будет никакого «потом». Ни серег, ни Айше, ни Джанбал. А дырки в ушах пробьют вместе с головой – и это если очень повезет…

Допустим, не будет и Баязида тоже, младшего из отпрысков Хюррем-хасеки. Великое утешение.

Бал зябко передернула плечами.

И вот теперь она стоит в том же самом бедестане, только у других рядов, перед меняльным прилавком. А старый меняла, едва глянув на положенные перед ним серьги, перевел взгляд на нее и задал этот несусветный вопрос: «Ты пришел за мной, молодой господин?»

Она снова оглянулась. Потом прокашлялась. Но нельзя же тянуть до бесконечности.

– Ну… Я пришел к тебе, почтенный, но… не за тобой. И принес то, что принадлежит… моей сестре. С ее ведома и согласия.

Старик смотрел на нее прежним взглядом – чуть ли не со страхом. Впрочем, нет, страха в его взгляде не было ни крупицы: так, наверное, смотрит в лицо смерти тот, кто к ней совершенно готов и отнюдь не боится ее. Может быть, даже ждет.

Осознав это, девушка пришла в полное замешательство. Ну не печать же Азраила у нее на лбу в самом-то деле!

– Я хотел бы получить за эти серьги достодолжную плату золотом, – твердо сказала она, в минуты замешательства, как всегда, действуя с особой уверенностью. – Предпочтительно в дукатах, все или большей частью.

(Венецианские дукаты – не самая удачная монета для повседневных расходов, но ведь им с Айше предстоит не тратить эти деньги на покупки или оплату жилья, а сразу отдать как бакшиш за возможность работать служанками.

Воистину, если в Блистательной Порте кто-то порой умирает с голоду, то лишь потому, что он слишком беден, чтобы заплатить крупную взятку. Будь у него для этого достаточно денег, смог бы устроиться на такое место, где можно худо-бедно прокормиться. Но это по карману только богатым.)

Старый меняла продолжал смотреть на нее все так же, словно чего-то ожидая. Краем глаза она увидела, как прежний сарраф (он, оказывается, не ушел далеко от прилавка), заподозрив неладное, подался было вперед, но старик, не оборачиваясь, повелительно вскинул руку – и тот остановился, а затем торопливо попятился, исчез из виду.

– Ты не обратился ко мне по имени, молодой господин. – В голосе старика по-прежнему звучало ожидание.

Так. В какую бы историю она по странной случайности ни впуталась, что-то становится слишком горячо. Может быть, лучше всего прямо сейчас взять с прилавка серьги и с извинением или, наоборот, с грубостью удалиться? Но, наверное, так к себе еще большее внимание привлечешь.

– А разве я обязательно должн… должен его знать? Мы ведь видимся впервые, почтенный. Впрочем, сведущие люди сказали мне, что за этим прилавком ведет дела уважаемый Багдасарян. Если…

Старик словно бы мигнул всем лицом. Снял с носа одну пару зрительных стекол, пристально вгляделся в Джанбал через оставшуюся. Снова надел вторые очки, внимательно рассмотрел лежащую перед ним пару серег. Опять перевел взгляд на Джанбал.

– Что ж, молодой господин. Багдасарян – это мой сын, сам же я, как нетрудно понять, Багдасар. Уже пять лет Багдасарян занимает это место в ювелирном ряду – занимает заслуженно, он как ювелир и сарраф действительно уважаем, отнюдь не только за родство со мной. Однако, как положено «старому мастеру», который не бросает дела до смерти, даже если уступил свое место сменщику, – так вот, по обычаю старых мастеров раз в году я являюсь за свой прежний прилавок. И сегодняшний день – мой. Согласись же, что странно увидеть, как в этот единственный день первым к тебе подходит тот самый… молодой господин, который был… самым странным и самым запомнившимся из всех моих клиентов. Ничуть не изменившийся. Принесший мне ту самую вещь, которую я не принял у него… сейчас… да, шестнадцать с лишним лет назад. И говорящий почти те же слова совершенно тем же голосом. Настолько странно, что впору предположить: это и есть твой последний клиент… Который проводит тебя в вечные чертоги, положенные честным ювелирам.

– Почтенный Багдасар…

– Успокойся, молодой господин. Есть в мире сколько-то дел, в которых «почти» не считается, и ювелирное дело – одно из них. Сын мой и соседи по ряду полагают, что зрение у меня уже ослабело, память тоже может сдавать, поэтому, дабы мне не уронить свою репутацию, уже приготовили для дряхлого слепого Багдасара череду подставных клиентов, с которыми легко будет работать и которые точно не обманут. Перед первым из этих клиентов ты случайно и проскользнула… проскользнул, молодой господин. Однако мои глаза ошибаться все-таки не приучены. Говорят, для посланцев оттуда время не движется, так что они всегда сохраняют один возраст, но пусть меня утащит тот, кого вы, мусульмане, зовете шайтаном, если время может двигаться вспять. А я, хоть и со второго взгляда, отчетливо вижу: ты где-то на пару лет младше, чем тот мой клиент. Следовательно, ты – не он.

– Ты прав, почтенный Багдасар, – спокойно и твердо ответила Бал. – Я догадываюсь, о ком ты говоришь. Ее… его судьба сложилась достойно, он здрав и благополучен, хотя последнее время, наверное, страдает из-за разлуки кое с кем из родных – и эта мысль ранит мне сердце.

– Тогда не будем об этом.

– Благодарю тебя, почтенный. – Джанбал перевела дух. – Но скажи: раз ты не взял эти серьги в прошлый раз…

– Я тогда взял многое другое. А на серьгах этих, молодой господин, есть… некий владельческий знак. Малозаметный, но довольно-таки опасный для покупателя. Тогда для моего прошлого клиента, да пошлют ему совместно Господь и Аллах скорейшее утешение в его расстройстве, не было вопросом жизни и смерти продать именно эти серьги. Но через столько лет… из уважения к нему… Если для тебя, юноша, это сейчас действительно вопрос жизни и смерти, то…

Бал вздрогнула, как от укуса паука, именуемого «черная вдова». Или от прикосновения к шее незримого лезвия.

– Это вопрос смерти, – сказала она чуть резче, чем намеревалась. – Просто смерти, без всякой жизни. Все равно что самому заплатить за свою казнь. И конечно, тот клиент проклял бы тебя на веки вечные, узнав, что ты помог мне добыть для этого дукаты. Еще раз благодарю тебя от всего сердца, почтенный Багдасар.

Девушка торопливо спрятала серьги в кошель. Пальцы у нее дрожали, но она надеялась, что старый ювелир этого все-таки не заметит.

– Не за что, – сказал Багдасар задумчиво. – Скажи, молодой господин…

И умолк. Довольно надолго. Джанбал терпеливо ждала.

– Вот что, юноша, – наконец решился старик. – Как-то нас странно сводит судьба: меня и… твой род. А поскольку я не просто меняла, но и ювелир, то кажется мне, что сводит нас не судьба как таковая, но та ее ипостась, которая ответственна за драгоценности. Что-то имеет в виду Верховный Ювелир, устраивая эти встречи. Не покупку, не продажу: Он не корыстен, у Него есть все. А что касается загадок… Наверное, мои слова непочтительны, но я уверен: Он большой любитель загадок и любит, когда смертные напрягают свой ум и совершенствуют мастерство, чтобы их отгадать. Нет ли при тебе какой-либо иной драгоценности? Полученной из тех же рук, что вручили тебе эти серьги?

Ни мгновения не поколебавшись, Джанбал сунула руку за пазуху. Нащупав цепочку, вытащила топазовый медальон; не снимая его с шеи, сделала шаг вплотную к прилавку и протянула Багдасару оправленный в золото камень.

Тот с предельной осторожностью принял его кончиками пальцев. Снял очки, поднес к глазу лупу. Потом отложил ее, взял другую. Еще дважды менял стекла; потом взял какой-то ювелирный инструмент – Бал напряглась, но он и сам раздумал, не коснулся топаза.

Наконец перевел взгляд с камня на его владелицу.

– Ну что ж, юноша… Такие топазы в нашем цеху называются «камнями острова Зебергед»: якобы их находят исключительно на этом острове в далеком южном море… хотя на самом деле, конечно, не только там. Это, впрочем, известно многим. По преданию, которому я верить не должен, а не верить не могу, отдельные, самые безупречные из них, становятся «камнями защиты»: их хозяев будто бы хранит судьба… хотя в этом случае мне хотелось бы напомнить тебе пословицу, которая советует на Верховного Ювелира надеяться, но и самому не плошать.

– Я изрядно умею не плошать, почтенный Багдасар… – вздохнула Джанбал, – но жизнь, моя и сестры, складывается так, что хотелось бы еще и надеяться. На кого-то или что-то.

– Сестры… – с особой интонацией повторил старик. – А скажи-ка, молодой господин, ты слышал когда-нибудь о «камнях-побратимах»?

– Никогда и ничего. – Сказав это, Джанбал вдруг задумалась, мучительно пытаясь вспомнить слова матери, невольно подслушанные в тот день, когда…

– Разумеется, – довольно кивнул Багдасар, не заметив ее заминки (это ведь не изъян в драгоценном камне и не степень изношенности монеты, тут ему ошибиться простительно). – Но в цеху ювелиров есть свои легенды. В их числе предания о «двойных звездах», разделенных и разнородных – это обязательно, они не близнецы! – сокровищах. Которые вместе уравновешивают друг друга, а порознь…

– Порознь они… то, что я думаю?

– Вот уж не знаю, нет у меня такого зрительного стекла, чтобы заглянуть в твои мысли. Но как думаем мы, одна из таких «звезд», они же «побратимы», приносит своему владельцу счастье и служит защитой, а другая… совсем наоборот. Проще говоря, она является знаком проклятья.

– И это навсегда? – быстро спросила Бал.

– Ну… Они могут надолго уравновеситься: порой это длится несколько лет, иногда – несколько поколений. Говорят, особенно часто такое бывает в случаях, когда «побратимы» эти тяготеют к каким-то семьям и сопровождают их поколениями, веками. Но потом им, так или иначе, снова суждена череда встреч и расставаний. И пока они не насытятся этой игрой, владельцам их не остановить.

– Понятно…

– Очень рад, юноша. Должен же быть на целом свете хоть один человек, которому все тут понятно – и до чего удачно, что это оказался ты.

Джанбал, пристыженная, опустила голову.

– Впрочем, может быть, именно тебе действительно суждено понять… – задумчиво произнес старик. – Я же пока могу только гадать. По какой причине это происходит, если происходит, конечно? Сколько длится союз таких камней и сколько – расставание? Кто знает, кому дано постичь мысли и планы слез моря или камня терпения…

– Что?!

– А… Дело в том, юноша, что камнем-побратимом топаза принято считать «слезы моря», то есть янтарь, хотя он и не совсем камень… ладно, это уже тонкости нашего ювелирного цеха. Да, принято… Но есть и одна «непринятая» легенда, которая повествует о сабур-таши, «камне терпения», он же сары-таш, «желтый камень». Будто бы он – вместилище злосчастья. Если сабур-таши вбирает очень уж много зла и горя, его мера терпения переполняется – и он раскалывается. Но невозможно предсказать, когда именно это произойдет. А также – что последует за этим…

– «Желтый камень»… – повторила Бал с такой же особенной интонацией, которую недавно уловила в голосе старика, когда он упомянул о ее несуществующей сестре.

– Вот именно. О природе его в легенде ничего не говорится. Янтарь, конечно, тоже желтого или желтоватого оттенка, поэтому…

– Благодарю тебя, почтенный Багдасар. – Девушка поспешно спрятала медальон обратно за пазуху. – Ты сказал гораздо больше, чем я ожидал услышать, – и помог мне куда сильнее, чем если бы заплатил мне за серьги четыре пуда золота. Скажи, если завтра я приду сюда с… с сестрой и мы покажем тебе слезы моря, которые облили рукоять одного очень необычного кинжала, ты согласишься его осмотреть?

– Видишь ли, молодой господин, – Багдасар усмехнулся, – ты невнимательно слушал. Старый мастер, ушедший на покой, может возвращаться к прилавку на один день в году, и не более того. Делая это чаще, он попирает устав своего цеха и оскорбляет собственного сына. Но вы с сестрой можете прийти ко мне домой, сейчас я объясню тебе, где это…

– Я приду, – твердо пообещала Бал.

Когда она уходила, старый армянин перекрестил ей спину. Просто на всякий случай, чтобы Верховный Ювелир не оставил девушку своим покровительством, как он в свое время хранил ее мать.

Они оба, Бал и Багдасар, были уверены, что увидятся завтра – и тогда многое станет ясным. Однако неисповедимы пути Верховного Ювелира, и этим же вечером, в сумерках, произошло событие, из-за которого им не довелось встретиться больше никогда.

* * *

Истанбул подступал издали, окраинами, предместьями – и был он сам на себя не похож. Или, наоборот, похож?

Будто красавица в рваной, дешевой, заросшей грязью накидке поверх роскошного платья. Причем на той накидке местами виднелись драгоценные заплатки – богатые виллы, ухоженные сады при них, вблизи скрывающиеся за неперелазными стенами, а издали хорошо различимые, – но остальное было хуже, чем в нищей деревне. Чем ближе к центру, тем шире станут улицы, опрятнее обочины вдоль них, чаще начнет поблескивать серебро на седлах и уздечках, больше станет степенно держащихся людей в хороших одеждах…

Но как снаружи были яркие заплаты на рванине, так и внутри останется грязь на нарядном платье красавицы, на холеном ее теле.

Великий город.

Наверное, все великие города таковы, но из всех них Аджарат только Истанбул и видел. Да и тот не слишком-то видел прежде, честно говоря. Мало что увидит пленник, которого ведут от порта к темнице, – и еще меньше увидит тот же пленник, после побега из темницы пробивающийся к порту. Ночью. Сквозь кровавую пелену перед глазами, сабельный блеск, боль от ран и боль потери.

И сквозь надежду. Надежду сохранить, спасти ту, которую полюбил навсегда и доселе любишь больше жизни, больше спасения души.

Но теперь оба они готовы пожертвовать и жизнью своей, и душой за спасение дочери…

Не надо сейчас об этом.

Если совсем повезет, Аджарат и в этот раз не увидит главные улицы Истанбула, дворцы и рынки, нарядное платье и немытое тело столицы столиц. Его путь – на Ловчее поле. А оно поле и есть, в окружении предместий, но за городскими стенами.

– …Слушайте меня, правоверные, и да пребудет вам уроком моя участь! – зычно и как-то равнодушно орал коренастый, голый по пояс детина, шествуя со связанными руками меж двух молодцев в зеленых кафтанах младших джеллат; старший палач, в алом кафтане, шагал сзади. – Не промышляйте разбоем! А если уж случится такое, просто грабьте – но не режьте глотки! Тогда и вам всего лишь голову отрубят! А так – да пребудет вам уроком моя участь! Слушайте меня, правоверные!

Аджарат только зубами скрипнул, объезжая процессию. Оглянулся: слуга с запасной лошадью в поводу, кажется, был настроен послушать, не расскажет ли разбойник еще каких подробностей, но увидел бешеное лицо хозяина и торопливо понукнул коня.

Ехали они о дву конь каждый. Один Аджарат скорее бы добрался, но так все же нельзя: трое суток быстрейшей езды почти без передышки, иной раз и часть ночи захватывали, рысью и скорым шагом, потому, когда все-таки останавливались дать роздых лошадям и себе, надо было спать поочередно.

Иначе всякое могло случиться. Ведь прямо степью ехали, привалы делали у ручьев и источников, караван-сарай ни разу по пути не попался. А вот лихие люди попасться могли: разбойничек, которого сейчас мимо провели, в Блистательной Порте не единственный.

На четырех лошадей и наемного слугу Аджарат истратил все золотые из потайного кармашка в поясе. Кармашков таких, правда, было три.

С караван-баши они расстались по-дружески. Аджарат, наверное, мог претендовать на часть оговоренной платы, ведь сопровождал он купцов уже больше половины дороги, но даже не упомянул об этом. Начальник каравана, человек опытный, сразу понял, что случилось нечто совсем уж из ряда вон, и тоже не стал задавать лишних вопросов. Предложил наняться к ним опять, когда через полгода он снова будет отправлять караван из Амасьи; сказал, что сведения собирать продолжит и, если что узнает, известит письмом.

Аджарат дважды механически кивнул. Он сейчас мысленно уже был там, куда вело его другое письмо – то, которое получено вот здесь, прямо в городке-оазисе. Но все-таки вести в нем могут быть и неточны. Могут они и опоздать – да и он сам (Аджарат с трудом заставил себя додумать эту мысль до конца) может опоздать: ведь срок-то на несколько лун крýгом… Так что да, пусть караванщики на всякий случай собирают те сведения, о которых шла речь. И добрые отношения с ними сохранять действительно нужно.

…По мосткам кони пересекли широкий арык. Дальше нелепо, как изумруд на медном перстеньке, лежал коротенький отрезок мощеной дороги – такой, что двум каретам без труда разъехаться: остаток византийского тракта, сейчас он тянулся в никуда, через полсотни шагов исчезая в поле.

Поле…

Вон там, за стеной колючего кустарника, оно и лежит – Ловчее поле. Не ошибиться: над кустарником виднеется бунчук, венчающий какой-то из тамошних шатров. И сокол сидит на нем. И множественный собачий лай – Аджарат прислушался, – слитный лай трех свор с разных концов поля, да еще редкие одиночные вкрапления.

А потом коротко рыкнул барс, мгновенно перекрыв все остальные звуки.

Аджарат удержал захрапевшую, вскинувшую голову лошадь. Сунул руку в карман, нащупал письмо. Доставать, перечитывать его не стал: и так знал наизусть.

«Дорогой мой муж, счастье мое и жизнь моя! Пришло письмо от некого Гафура. Его нет среди имен, которые ты мне называл, однако из письма следует, что это сын одного из купцов позапрошлого каравана, который сопровождал ты, и пишет он, выполняя отцовскую просьбу.

Пишет он, что был в Истанбуле и о твоем деле даже не вспомнил сперва, занятый своими. Однако, накупив товара и отвезши его на склад, озаботился приобрести сторожевого пса, ибо караван должен был отправляться лишь через неделю. Сказали ему, что лучше всего сделать это на Ловчем поле, где не только гончих и борзых показывают. Ты, муж мой, посещал уже главное Ловчее поле в ильче^[5]

 Юскудар, однако Гафур, по невежеству своему, подумал, что речь идет о малом поле, что в ильче Пендик, со стороны восточной окраины его. Купил ли там пса, не пишет, но видел двух юнцов, зарабатывавших тем, что показывали охотничью рысь и ее умения. Тогда вспомнил этот сын купца и сам купец о том, что расспрашивал ты его отца о таком звере, ища купить его и тем утешить меня. По словам его, один из тех юнцов лишь держал лошадь под охотничьим чепраком, а команды рыси отдавал второй. Будто бы на спор ловил тот зверь специально выпущенных зайцев и приносил своему хозяину живыми, а когда кто-то, решив потешиться, спустил на зверя гончую, та яро ринулась, но тут же возопила о пощаде. С определенностью пишет Гафур, что видел он большую рысь, а не ловчего каракала: каракалов-то таких на Ловчем поле было много, их там просто продавали, а о продаже той рыси ее юные хозяева даже не заговаривали. В присутствии Гафура один человек попробовал было прицениться, но мальчишки замахали на него руками. И смотритель того поля сказал, что они в неделю на день или два приходят, как бродячие артисты с дрессированным зверем, не для того, чтобы его продать.

Имя того парня, который управлялся с рысью, ты запомнишь легко: его звали Бек, как нашего сына. Имя второго Гафур не спросил.

Не удивляйся тому, что пишу тебе это письмо на латыни; ведь ты, о муж мой, человек образованный и прочтешь его, а среди конкурентов вряд ли отыщется кто другой, столь же сведущий в языках. Стало быть, даже если попадет им в руки эта бумага, не прочтут они, не перехватят покупку.

О свет моей души, с того времени как Гафур был на Ловчем поле, прошло не менее трех месяцев, а когда ты прочтешь мое письмо, и не знаю, сколько пройдет. Посылаю его как в пункт прибытия, так и в деревушку Дерне, которую, по моему рассуждению, не может миновать ваш караван. Молю Аллаха о том, чтобы пришло оно в Дерне раньше, чем ты окажешься там.

О том, чтобы ты, бросив все, поспешил в ильче Пендик и постарался за любые деньги купить эту рысь, тебя я умолять не стану. И без мольбы ведомо мне, что поступишь ты так, даже, наверное, не успев дочитать до этой строки. Ибо помнишь, как дорог мне был зверь, взращенный мною с детства, как дорог он сердцу близнецов Джан и сколь горькими слезами оплакиваем мы его потерю.

Сын недавно отправил в наш чифтлык письмо о том, как складывается его жизнь, но дошло оно уже после того, как он прибыл ко мне вместе с братом. Здоровы и невредимы они. Брат еще и неизменен к тому же, а вот мальчик наш за полгода разлуки сильно возмужал.

Смогли пробыть у нас они лишь три дня, потом снова отбыли по обыденным своим делам.

О дочери ничего нового тебе не скажу. Впрочем, о девице ее возраста верно сказано: «Нет вестей – хорошие вести». Каждый раз, когда ты в отлучке, я боюсь, что придется мне написать тебе о чем-то новом – и это будут плохие вести. Однако покамест Аллах милостив. Только одну весть я тебе посылаю: ту, что получена мной от Гафура. На сей момент она не плоха. Станет ли совсем хорошей – на то воля Аллаха.

Знай, муж мой, что сердце мое всегда с тобой».

И ничего такого его жена Орыся… его жена Эдже – всегда помнить об этом! – не написала. Если бы письмо и прошло через чужие руки, что ж, всем в Амасье ведомо, что была в семье Аджарата-эфенди огромная ловчая рысь барсовой породы, превеликая редкость и диковинка, хорошо слушавшаяся его жены, потому как, надо полагать, женой она и выращена была, в этом как раз диковинного нет. И детей его слушавшаяся: так бывает с ручными хищниками, когда дети растут вместе с ними.

А вот уже свыше года (неужели?! Да, полтора года миновало!), как никто из соседей не видел ее. Надо полагать, околел зверь, рысиный век хоть и дольше собачьего, но человеческому не чета.

Очень даже можно понять, что Аджарат, любя свою супругу и отпрысков, озаботился купить новую рысь. И потому расспрашивает караванщиков, при которых охранную службу нес. Доселе ему, правда, никто не ответил, ну так ведь и правда диковинное дело – ручной и обученный вашак, это вам не малый каракал.

А на полпути оставил караван он, конечно, не из-за этого: мужчине грешно и постыдно уж настолько любить свою жену и детей. Из-за чего же? Ну… Мало ли: Аджарат вообще не из разговорчивых. Наверное, еще чего в том письме было, его ведь никто не видал. В общем, у мужчины вполне может иметься серьезная и достойная причина.

Что в семье Аджарата росли близнецы Джан, мальчик и девочка, тоже всем было известно. Сын его, Джанбек, он же просто Бек, имя-то не редкое, уже делом занимается, ну и правильно, у семьи ведь доля прибыли в лодочной артели, а парень почти взрослый. Дочь… что-то ее тоже не видно в последнее время… ну, на то и возраст совершеннолетия, чтобы скромность блюсти. Росла-то как мальчишка, словно своему брату не сестра, а брат, иногда соседи даже путали, кого как называть. Теперь же родители спохватились, не выпускают девицу за пределы дома в своем чифтлыке, что за окраиной Амасьи. Тут все тоже правильно и давно пора.

Ну и насчет латыни все в письме очень убедительно объяснено. Кому и знать, что Аджарат, человек воистину образованный, арабской письменности^[6]

 на самом-то деле не знает, а его супруга, еще более образованная, не знает роксоланской письменности, хотя в семье они больше по-роксолански, чем по-турецки говорят!

А вот дети их умеют говорить и писать на стольких же языках, как отец с матерью порознь.

Дети…

Аджарат скрипнул зубами и направил коня вперед.

Лошадей оставил у внешней коновязи, вместе со слугой (тот сразу начал обтирать их жгутами сухой травы, затем поводит по кругу, прежде чем поить, – он человек опытный, потому и нанят). Прошел на поле.

На входе миновал праздно стоящих стражников и нескольких обманчиво-невнимательных людей, без видимого оружия, без знаков принадлежности к служилому сословию, однако сквозь их будто рассеянные взгляды иному пришлось бы прорываться, как сквозь сеть. Аджарату это, впрочем, труда не составило, с него эта сеть соскользнула сразу. Тут отсеивали разве что совсем уж «лишних», праздных зевак и голодранцев, а он производил впечатление человека, явившегося по делу – и по праву.

Поле было не полем как таковым, а обширнейшим пространством таких размеров, что хоть отару на нем выпасай, хоть табун. Аджарат оказался на «псовой» его части.

Там заливались лаем гончие, высокомерно отворачивали от них узкие морды борзые – таазы и салюки, – лучше своих хозяев знающие, что их, в отличие от всех остальных собак, Пророк определил как «чистых» животных. Не обращая ни на что внимания, спали на своих цепях волкодавы, прикованные к вбитым в землю кольям порознь, как особо опасные бунтовщики, которым дай только добраться друг до друга – узнаешь, что будет, но если уж разъединены они, так ничего и не узнаешь.

Аджарату и не надо было чего-то тут узнавать. И в соседней части поля, «птичьей», тоже.

Мимо соколов и сокольничих, ястребов, беркутов, не оглядываясь, прошел на кедигиллер, «кошачью» часть Ловчего поля. И, едва ступив в его пределы, на миг замер, сердце пропустило удар: вот он, вдалеке, покрытый охотничьим чепраком конь, под уздцы его держит подросток, рядом стоит другой, а на конском крупе поверх чепрака восседает… Рыжий, мелкопятнистый, ростом с небольшого гепарда или крупную рысь… голова зверя повернута в сторону, не разглядеть, но…

Аджарат даже не успел подумать, как будет правильнее: устремиться прямо туда или, скрыв интерес, подойти окольным путем, не сразу, будто бы разглядывая других зверей, – а тут было на что посмотреть, даже если для него вдруг словно бы исчезло все остальное. Существо на крупе лошади повернуло голову – и действительно оказалось гепардом. Да и человек, стоявший рядом с ним, не был подростком, просто сухощав он и ростом мал, что среди ловчих случается часто. Да и пусть случается, провалиться бы им всем в ад вместе с их конями, седлами, охотничьими гепардами и мальчишками-слугами…

Стоп. Успокойся.

Аджарат выровнял дыхание. Мысленно прочел две молитвы подряд: утренний намаз, хотя близился уже срок предобеденного, и «Отче наш». Не вознося просьбы к Создателю (слишком хорошо понимал, что сейчас надлежит скорее самому не плошать, чем на помощь свыше надеяться), а чтобы отмерить время. И наконец, счел себя достаточно успокоившимся.

Медленно прошелся вдоль кошачьих рядов. К гепарду даже приближаться не стал, только покачал головой уважительно: редкостный зверь, драгоценный, если он хорошей выучки, то султану или по меньшей мере паше впору.