Текст книги "Безнадёжная любовь"

Автор книги: Эльвира Владимирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

ТЫСЯЧА И ОДИН СЮРПРИЗ

Хвала же тому, кого не уничтожают превратности времени и не поражают никакие перемены, кого не отвлекает одно дело от другого и кто одинок по совершенству своих качеств.

Аня уже давно не думала, что такое когда-нибудь случится: он будет сидеть рядом, достаточно руку протянуть – и можно дотронуться, все такой же уверенный, улыбающийся, и она опять услышит его голос и произнесет его имя.

Не запретное, как прежде – неразрешенное к упоминанию даже в мыслях, а обыкновенное, выговариваемое с легкостью обращения к старому знакомому.

Аня заметила, что безымянный палец Богдана на правой руке, как и у нее теперь, без кольца. Но мужчины редко носят обручальные кольца.

– Ты так и живешь холостяком?

– А что делать? – он улыбнулся. – Женщина, на которой я мог бы жениться, уже замужем.

Аня тоже улыбнулась в ответ, принимая его слова за шутку.

– Ну, если я не ошиблась в угадывании кандидатуры, то, могу заметить, она уже разведена.

– Разведена?

– Да. Только какое это имеет значение? Я много раз пробовала представить. Мне кажется, у нас были такие необыкновенные, чудесные отношения только потому, что они не имели будущего.

– Чудесные? – Богдан отвел в сторону глаза, и его ладонь, до того спокойно лежавшая на столе, сжалась в кулак. – Я ненавидел тебя за твой отъезд. Я думал, что никогда тебе не прощу.

– Я должна была уехать.

Недавние улыбки растаяли без следа, и напряженные выражения лиц, печать прежней боли во взглядах на какое-то время оттолкнули их друг от друга, разделили, противопоставили.

– Кому должна? – по-мальчишески вызывающе уточнил Богдан.

– Мужу. Дочери. И наверное, себе. Я разрывалась на части. А так невозможно жить.

– Я знаю! – он холодно усмехнулся. – Нельзя иметь все сразу. Надо выбирать, – но, увидев расстроенную затихшую Аню, смущенно дернул губами. – Зря я об этом заговорил. Старею. Временами становлюсь слезливо сентиментальным. Извини!

Аня коснулась его руки.

– Это ты-то стареешь! Да на тебя совсем юные девчонки обращают внимание! – Аня уперлась локтями в стол и положила подбородок на сплетенные пальцы. – Кстати, как так вышло? С Никитиной подружкой. Где она тебя нашла? Откуда узнала адрес?

Богдан пожал плечами.

– Не понимаю. Я не знаком с ней.

Он замолчал, пристально разглядывая Аню, а она, как девчонка, смутилась под его взглядом.

– Почему ты на меня так смотришь? Я постарела? Да? Подурнела?

– Нет. Ты совсем не изменилась.

– Ой, скажешь тоже.

Она не верит, конечно, не верит, что в сорокалетней женщине он может видеть ту далекую девчонку. Да как же! Те же глаза, те же волосы, те же руки. Неужели через восемнадцать лет он все еще помнит свои ощущения от прикосновения к ее коже?

– А я глазам не поверил, когда вдруг увидел тебя в своей комнате. Думаю, галлюцинация, бред. Сначала взбешенный мальчишка, потом ты. Я думал, что мне кажется, думал, что ошибаюсь, принимаю за тебя какую-то другую. Так бывает, когда немного похожи.

– А я поверила сразу. У меня даже сомнений не было. Твоя квартира. Ты. Невероятно!

– Мам, ты что, его знаешь? – когда Аня вернулась домой, спросила Саша.

Аня кивнула.

– Вы с ним познакомились, пока жили здесь с папой?

– Раньше.

– Раньше?

– Двадцать с лишним лет назад.

– Расскажи! – Саша удобно расположилась на диване, обняла подушку и приготовилась слушать.

– Зачем? – удивилась Аня.

– Интересно же! – недоуменно пожала плечами дочь. – И вообще, так необыкновенно получилось. Инка придумала, мы прибежали, а оказалось, вы знакомы. Расскажи!

Аня присела рядом.

– Это случилось давным-давно… – она рассмеялась.

– Мам! – осуждающе протянула Сашка.

– Как мы познакомились с твоим отцом, ты никогда не спрашивала.

– Просто мне казалось, что вы всегда были знакомы. Я ведь вас по-другому не знала.

Саша прислонилась к маминому плечу.

– Хочешь, я расскажу тебе, как познакомилась с Гришкой?

Аня насторожилась.

– Твои многозначительные интонации меня беспокоят.

– Но ничего же страшного! – дочь заглянула в мамино лицо и загадочно улыбнулась. – Я уронила ему на голову таз.

– Что?

– Ну мам! Он был старенький, маленький, легонький. Мы в нем разводили краску. Он стоял на подоконнике, а я случайно задела локтем. Грохоту было на весь город! Но ведь ничего страшного! – Саша виновато боднула Аню в плечо. – Зато Гришка в меня сразу влюбился.

Аня молчала.

– Мам! Теперь расскажи ты.

– Хорошо, – Аня прижала Сашку к себе. – Мы приехали сюда с девчонками на каникулы. В августе. К Жанкиной бабушке. Может, ты помнишь, Жанна к нам когда-то приходила.

– Нет! – дочь мотнула головой.

– Вот! – Аня поставила точку в своем коротком рассказе.

– И это все? – возмутилась Саша. – Приехали к бабушке. А как же познакомились?

– Так и познакомились. Случайно встретились, – Аня не удержалась и, улыбнувшись, добавила: – А потом ему на голову упало ржавое ведро…

– Мама! – Саша даже подскочила.

– Но это не я его уронила.

Саше трудно было представить маму своей ровесницей. Даже когда Саша только родилась и мама была совсем молодой, все равно для дочери она всегда оставалась недосягаемо взрослой, умудренной годами. Так странно представлять маму двадцатилетней: юной, наивной, беспечной, влюбленной.

Да, тот мужчина, несомненно, тогда был парнем, таким, как Гришка, и мама с ним встречалась, целовалась…

Прекрасно знаешь, что, конечно, все так и происходило, но по-прежнему совершенно не верится. Как с мамой могло случаться то, что сейчас происходит с Сашей?

Когда Саша увидела, как таз с неимоверным грохотом накрыл чью-то голову, она молниеносно отскочила от окна, боясь, что ее разглядят и узнают, но потом решительно бросилась на улицу, испуганная, смущенная, виноватая, готовая прийти на помощь и ни за что не сознаться, кто уронил из окошка злополучный таз. Но созналась. И таз оказался не таким уж злополучным. Одно время Саша мечтала даже унести его домой и повесить на стену как символ счастливой случайности, коренным образом изменившей ее жизнь.

Оказывается, у мамы тоже был такой странный символ, тоже жестяной и громыхающий – старое ржавое ведро. А может, мама выдумала его нарочно, чтобы позабавить Сашу, удивить и незаметно отвлечь от недосказанной истории.

– Я совсем не представляла, что еще когда-нибудь встречу тебя. Мне казалось, ты здесь больше не живешь.

– Умер, – мрачно подсказал Богдан.

– Нет. Уехал.

– Безвозвратно ушел в прошлое, – он усмехнулся. – Ты все еще любишь мороженое?

– Да. Только никому в этом не признаюсь.

Неужели он так и не женился?

Временами Аня с эгоистичным торжеством повторяла себе: не женился, потому что больше никого не любил, потому что не признавал других женщин. А потом сама же смеялась. Боже мой, конечно, это не так! Наивно полагать, что у него никого не было, кроме нее. Были, несомненно, были. Разные. Они любили его и не любили.

А он? Как он относился к ним?

Иногда, вспоминая о Богдане, Аня уверенно предрекала, что он обязательно найдет себе замечательную, любящую жену и будет счастлив. А теперь ей нравилось, что он одинок, наверное, потому что сама была одинока. И хотя очень некрасиво радоваться чужой несложившейся судьбе, но зато эффективно успокаивает, ибо присутствие товарища по несчастью уравновешивало собственные переживания, тем более что именно этот товарищ сыграл в них не последнюю роль.

Нет, Аня не желала возрождать их прежние отношения. Конечно, не желала. Она уверяла себя в этом. Такое просто невозможно: любить столь долгое время, расставаясь, меняясь, мучаясь и даже ненавидя. Вернуть происходившее восемнадцать лет назад? Даже помышлять об этом смешно! Сейчас они всего лишь старые знакомые, давние приятели, которых когда-то связывало нечто общее, и так легко забыть, что именно, ведь все происходило бесконечно много лет назад.

Что случилось? Почему раньше он и дня не мог прожить без Инки, а сейчас даже не испытывает желания ее видеть? Подумаешь, поссорились! Будто они раньше не ссорились, будто он раньше не восклицал в запальчивости, что больше не потерпит ее выходок, что достаточно мучиться и пора положить конец этим бессмысленным отношениям, приносящим только боль и страдания. Но уже через секунду мечтал непременно увидеть ее, и раскаяться, и обнять, ощутив податливую хрупкость ее фигуры.

Все не так! Теперь Никита мрачно сидел дома и ждал, когда она придет, чтобы в очередной раз проверить, с каким равнодушием встретит ее появление. Да, ему по-прежнему хотелось ее обнять, но хотелось точно так же, как любую другую симпатичную девчонку.

– Ты не можешь меня простить?

– Что ты! Я давно тебя простил.

– Так в чем же дело? Ты избегаешь меня. Ты не желаешь меня видеть.

– Ну почему… – он равнодушно пожимал плечами, ему становилось жалко Инну, даже хотелось ее успокоить.

– Почему? – возмущенно кричала Инна. – Это я спрашиваю: почему?

Она плакала сердито и отчаянно, а Никита морщился от вида ее слез и не верил. Он больше не желал, чтоб над ним насмехались, чтоб его обманывали, чтоб им играли и забавлялись. Кажется, он научился управлять своими чувствами, они перегорели и подчинились его воле. Но отчего-то испытывал непонятную жалость к Инне.

Однажды он остался дома один. Прозвенел звонок, и он поплелся открывать дверь, заранее испытывая неприязнь к визитеру, кем бы он ни был, и увидел на пороге… «Того самого, – говорила Инка, – про которого я тебе рассказывала».

Никита посмотрел на гостя исподлобья. Он не мог испытывать к нему симпатии, хотя тот и не был ни в чем виноват, кроме своего существования.

– Вам что? – неприветливо буркнул Никита через порог.

– Ты один?

Никита хмыкнул и дернул губами.

– А вы думаете, меня опасно оставлять дома без присмотра?

Гость не обратил внимания на его нахальное поведение.

– Мне можно войти? – он держался раскованно и спокойно и смотрел прямо в глаза.

– Зачем? – Никита сощурился, словно прицеливался, заставляя себя выдержать взгляд. – Никого же нет.

– А ты?

Какие-то странные интонации, придающие особую выразительность простым словам, будто ожил красноармеец с плаката времен гражданской войны: «А ты записался добровольцем?»

– А ты?

– А я еще маленький, – усмехнулся Никита. – Мне не разрешают впускать в квартиру незнакомых дяденек.

Гость не стал напоминать о том, что они все-таки знакомы, иронично улыбнулся.

– Гриш, ты себя представляешь сорокалетним?

– Не знаю. Каким бы я хотел быть в сорок, я представляю. А каким буду в действительности… Я не думал. Да, пожалуй, и каким бы хотел быть, тоже не задумывался.

– А меня?

– А ты всегда будешь такой же.

– Ну! Это же глупо – в сорок лет выглядеть двадцатилетней.

– Выглядеть, наверное, глупо. Но я же не это имел в виду.

– А что?

– Я всегда буду любить тебя такой, какая ты есть сейчас.

– А если я изменюсь?

– Я же сказал, не изменишься.

– Но так же не бывает!

– А как бывает? Только так и бывает. Ну подумаешь, прибавишь пару-другую килограммов да прочитаешь десяток-другой книг.

– И все?

– Ну, будут морщинки вот здесь. Разве это перемены?

– Конечно! Я буду толстая, глупая и морщинистая.

– Саша!

– Когда я вижу старушек, я боюсь дожить до их лет. Мне кажется, я стану страшной, некрасивой и беспомощной. Я не хочу.

– Ты и не будешь.

– Буду! А ты будешь седым старичком с палочкой.

– Это в сорок-то?

– Почему в сорок?

– Мы же начали с того, каким я буду в сорок лет.

– Мне все равно, каким.

– Почему?

– Ну мне же тогда тоже исполнится не девятнадцать. Я всегда буду любить тебя.

– Мам, я, кажется, выхожу замуж.

Аню огорошило заявление Сашки, хотя, в общем-то, она давно готовила себя к тому, что скоро услышит его. Но дочь говорила как-то странно, словно сама удивлялась своим словам.

– Что значит «кажется»?

– Я еще не решила, – она действительно была задумчива и серьезна.

– Саша, какая ты у меня необыкновенная. Другие девчонки рвутся замуж.

– Дуры! – категорично объявила Саша. – И им легче. Когда с ума сходишь от любви и все делаешь не задумываясь, вполне что-нибудь может получиться.

– А ты не сходишь с ума от любви?

Аня удивлялась мыслям дочери. В ее возрасте она вроде бы не задумывалась о проблемах брака, по крайней мере своего собственного, а что происходило у других, ее вроде бы и не касалось.

– Наверное, нет, – пожала плечами Саша. – Это плохо? Когда Гришка делал мне предложение, я почему-то сразу представила…

– Готовку, стирку, уборку, вечно голодного и бестолкового мужа, – улыбаясь, подсказала Аня.

– Нет, нет! Трудно объяснить. Появятся непривычные для меня обязательства. Я уже не должна буду решать все для себя сама, мне придется считаться с его мнением и желаниями.

– Ой, Саша! Придет же тебе в голову! Ты лучше представь, что он всегда будет рядом, будет заботиться о тебе.

– Он и сейчас заботится.

– Ну не знаю. Да и виданное ли дело, чтобы мать уговаривала дочь выйти замуж за человека, которого та любит. Давай лучше я скажу, что он тебе не пара, чтобы ты не смела и думать о семейной жизни, что ты еще маленькая и тебе еще рано. И ты наперекор мне выйдешь замуж за своего Гришу.

– Да ну тебя! Я же серьезно.

Саша действительно думала серьезно. Она прекрасно знала, что никто ей не нужен, кроме Гришки, что она любит только его, и надеялась, что это продлится вечно. Она была счастлива сейчас, так разве надо делать что-то еще, если уже хорошо? Разве следует что-то менять? А вдруг перемены разрушат счастье?

«Какая из меня жена! – решает Саша. – Готовить я не люблю. Когда меняют установленный мною порядок, тоже не люблю. И страшно. Без мамы. Без Никиты. Вдруг я сварю суп, а Гришке не понравится, и он навсегда во мне разочаруется. Сейчас-то он не знает, как я варю суп. Вот если бы Гришка ничего не ел… Фу, какие глупости! А это, наверное, так удивительно – быть невестой! Белое платье… Нет, что бы ни говорили, жутко хочется прожить день так необычно, пусть даже как все остальные невесты. Белое платье. И все, наверное, какое-то непривычное, незнакомое, и даже Гришка. И… не знаю!»

– Мам! А ты бы вышла за Гришку замуж?

– Боже мой, Саша!

– Ну мам!

– Нет. Конечно, нет! – Аня внимательно следит за дочерью.

Ага, так и есть! Саша обижается за своего обожаемого Гришу и возмущается.

– Это почему? – дерзко смотрит в глаза.

– Я для него слишком старая, – смеется Аня.

– А если бы…

– Саша, Саша, Саша! – торопливо перебивает дочь Аня. – Что ты говоришь! Все равно никто, кроме тебя, не сможет решить. Ни я, ни Никита. Надеюсь, его ты не спрашивала, вышел ли бы он замуж за твоего Гришу?

Саша обидчиво поджимает губы, потом вздыхает и, словно маленький ребенок, смущенно теребя воротник легкой рубашки, спрашивает:

– Но ты не против?

– Не знаю. Мне страшно. Я очень волнуюсь.

– И ты? – Саша искренне удивлена. – Но почему?

– Двадцать лет была у меня дочка Саша, и вдруг кто-то ее забирает.

Подкрадывалась темнота.

Ни Сашки, ни мамы. С сестренкой-то все понятненько: конечно же, она со своим ненаглядным Гришенькой. А мама? Впрочем, Никита уже давно не маленький, и даже в глубоком детстве он не боялся оставаться дома один.

И мама, и Саша довольны, что он порвал с Инной. Несомненно! И за своей мелкой радостью они не замечают, что ему одиноко. А ему действительно одиноко, но теперь уже нельзя легко помириться. Не хочется. Не поможет. Остыло. И Инка уже не приходит и не плачет.

Да может, она уже и не помнит о нем! Нашла себе другого. Прекрасно! Пусть теперь достает его.

Звонок. Это, наверное, мама. Могла бы открыть своим ключом, а не гонять Никиту. Хотя… хорошо, что она пришла.

– Ты? – Никита не включил в прихожей свет, и, возможно, поэтому так необычно блестят в полутьме Инкины глаза.

– Только не прогоняй меня, ладно?

Никита растерялся, услышав непривычно тихие жалобные слова.

– Нет. Что ты! – он тянется к выключателю, но Инка, уловив его движение, по-прежнему робко просит:

– Не надо. Лучше без света. Ты же все равно прекрасно знаешь, какая я. Если еще помнишь.

Никита молчит. Он не знает, что сказать. Он нерешительно топчется в комнате, не понимая, что делать.

– А я знаю, как выглядишь ты. Все-все знаю. До мельчайшей черточки. Я помню. У тебя маленький шрам на подбородке.

Никита слушает Инкин дрожащий голос. Да, у него на подбородке есть едва заметная впадинка. Когда-то давно, еще маленьким, он упал, расшибся и…

Он мгновенно забывает обо всем, потому что теплый нежный Инкин палец касается его лица.

– Вот здесь. Правда?

Она ошибается совсем чуть-чуть, но какое это имеет значение. Инка совсем близко, он чувствует ее тепло. Ее ладонь скользит по щеке, выше, Инка движется за ней и легко, едва ощутимо прислоняется всем телом.

И больше Никита не помнит ничего, только ее нежную кожу, горячие губы, мягкий шелк волос да ее руки, еще более смелые, еще более неудержимые, чем у него.

Он с силой сжимает ее плечи. Еще никогда, никогда такого не случалось. Она всегда держалась недотрогой и решительно останавливала его, когда он уже не в силах был сдерживать свои желания.

А сейчас?

Она готова на все, только бы вернуть его? Почему она решила, что он захочет вернуться даже после?..

Что-то холодное, рассудительное ворвалось вдруг в бушующую страстность происходящего, и, на мгновенье отстранившись от пылающих губ, упираясь коленом в податливую мягкость кровати, Никита чарующим голосом, насыщенным любовью данных не ему ночей и бесстрастностью чужого, еще не владеющего им невозмутимого цинизма, прошептал:

– Подожди. Я должен сказать. Сейчас я не устою, но потом… Это ничего не изменит. Я не могу тебя любить.

Инка, не успев понять, еще какое-то время тянется к нему. И вдруг, став жесткой и напряженной, отшатывается, отскакивает, будто не по своей воле, а отброшенная неведомой силой.

– Подонок! Терпеть тебя не могу! И всегда, всегда, всегда мне было смешно, так смешно тебя изводить! Ты – придурок! Тормоз! Ненавижу тебя!

Аня притягивала Богдана давно, еще тогда, когда была наивной, доверчивой девчонкой, притягивает и сейчас, когда уже безвозвратно изменилась, стала взрослой и сдержанной, немного другой. Но точно так же, как и раньше, она легко, с самого первого взгляда поверила, что между ними не может случиться ничего плохого.

Она не старалась сделать вид, будто забыла о том, что связывало их в прошлом, не пыталась переиначить события и придать им другой смысл, не раскаивалась и не сожалела. Она твердо была убеждена, что они просто старые знакомые, друзья, и ни один из них не возлагает особых надежд на неожиданную встречу, хотя оба сейчас одиноки и вполне могли бы ухватиться за предоставленный шанс уже в который раз начать все сначала. Это смешно, глупо, наивно примерять вчерашние события к настоящему дню.

Невероятно, что они вообще встретились.

Внезапно нагрянувший возбужденный мальчишка удивил Богдана, и он долго не мог понять, о чем тот говорит сдавленным напряженным голосом. Но затем в его квартире так же нежданно появилась женщина – встревоженная, бледная и по-знакомому отчаянно решительная. Богдан встретил ее взгляд. И вздрогнул. А она, как много-много лет назад, выделив его глаза, не раздумывая, доверилась им.

А этот ненормальный подросток оказался ее сыном. Его зовут Никита. Он дерзок и нахален.

Богдан еще помнил: в его годы он сам был таким же. Может, этому причиной его неотцовство, но он лояльно относился ко всем приколам и причудам молодого поколения. У него не было детей, и единственное детство, которое пришлось ему наблюдать и переживать, было его собственным. Он все прекрасно помнил.

И этот мальчишка заинтересовал его, на какое-то время захватил его мысли, наверное, потому что был ее сыном, а все, касавшееся Ани, Богдан считал чем-то близким и связанным с собой. Он даже ни капельки не удивился, случайно наткнувшись на этого парня в не знающем порядка пространстве улиц.

Никита напряженно беседовал с троицей своих ровесников. Богдан хорошо знал такую напряженность, она без труда читалась в нарочито расслабленных позах, сдержанно-вызывающих голосах. И какое-то время Богдан наблюдал, как ведет себя в подобной ситуации Анин сын.

А он старался держаться презрительно и равнодушно, дерзко и бесстрастно. А что ему оставалось делать? Одному против трех? Против – в том не было сомнений.

– А, Никита! Как дела?

Богдан предугадывал ход событий. Все должно было произойти точно так же, как происходило и раньше бесчисленное множество раз. Трое разумно удалились.

– Все в порядке?

Никита смерил неожиданного спасителя мрачным взглядом и, не пытаясь опровергнуть чужую догадку, недовольно пробурчал:

– Я что, молил о помощи?

– Нет.

– Тогда зачем? – он не утверждал себя постановкой ясных, логически законченных вопросов: если уж этот прилипчивый дядя настолько умный, пусть понимает сам.

– Просто я хотел с тобой поздороваться. Мы же знакомы.

– Здравствуйте! – неожиданно произнес Никита мягко и приветливо, что никак не вязалось с нахальным выражением его лица.

Взгляд полоснул, словно бритва, но Богдан без особого труда выдержал его.

– Думал познакомиться с тобой поближе, – угол рта чуть заметно дернулся, – но не знаю, с чего начать.

– Ну да! Вы же думаете познакомиться поближе не со мной, а с моей матерью. Зачем создавать сложности? – Никита пожал плечами, развернулся, собираясь уйти, но, словно опомнившись, оглянулся и произнес послушным голосом пай-мальчика: – До свидания.

Богдан усмехнулся, сделал два шага в противоположную сторону и чуть не налетел на знакомую пару.

– О, привет! Это твой сын? – женские глаза блеснули любопытством.

– Нет, – бесстрастно ответил Богдан, отсекая возможность скрытых предположений.

– Очень похож. Я была просто уверена, – разочарованно проговорила женщина. – Да и беседа ваша со стороны выглядела вполне по-семейному. Вечная проблема – отцы и дети! – она рассмеялась.

– Действительно, очень похож, – подтвердил ее молчаливый спутник.

Они распрощались и разошлись, и Богдан почти сразу забыл об этой встрече. Она вспомнилась внезапно, нахлынув волной тревоги, неуюта, беспокойства, сбила с толку, навязчивой идеей застыла в голове, и Богдан, почти украдкой от самого себя, негодуя и злясь, занялся нелепыми подсчетами.

«Хоть это и смешно, пусть. Быстрее успокоюсь. Дурацкие разговоры! Я схожу с ума: такого не может быть. Но… Ему шестнадцать. Нет, семнадцать. Значит, восемнадцать лет назад. Как раз это время! Значит, возможно. Но как? Как возможно? Говорят, он очень похож на меня. Но как определить самому, насколько кто-то на тебя похож? Встречаются же такие люди – очень похожие, но чужие. А время совпадает!»

Он смутно представлял, где хранятся семейные фотографии. Да и хранятся ли! Невероятно легко было как-нибудь случайно выбросить их или даже потерять. Не без труда Богдан отыскал старую коробку, с удивлением узнавая ее, и из вороха блестящих черно-белых и изредка цветных, плотных, непослушно выгнутых листов выбрал свои фотографии, навечно сохранившие мгновения, когда ему только исполнилось шестнадцать.

С небольшого стандартного снимка самоуверенно и нахально глянул на Богдана мальчишка, встреченный сегодня на улице.

Конечно же, Богдан не знал, как начать разговор. Прикидывая в уме различные варианты, через некоторое время безжалостно отбрасывал их, поражаясь неестественности и затертости слов и невероятности ситуации. А вдруг он вбил себе в голову невозможное, и Аня только посмеется над его выдумками? Разве она могла вести себя искренне и просто, скрывая такую тайну? Он бы сразу заметил, если бы между ними существовала какая-то недосказанность. Хотя нет. Это раньше он бы заметил, но не теперь. Он ведь почти не знает ее сегодняшнюю.

Почему не спросить прямо? «Знаешь, уже не один человек сказал мне, что твой сын похож на меня. И я начинаю думать, уж действительно не мой ли он». Что она ответит? Улыбнется. «Вот выдумал! Это ребенок мой и моего мужа. Бывшего мужа. Фантазер!»

Аня открыла дверь, и Богдан сразу заметил: она чем-то расстроена.

– Что-то случилось?

– Нет. Почти ничего. Просто мой сын не такой паинька, как мне бы хотелось.

– Думаю, все сыновья такие. Я тоже никогда не был паинькой.

Ничего странного не произошло. Аня не отреагировала на намек, не насторожилась, не удивилась, произнесла, улыбнувшись:

– А об этом я давно догадалась, – и, чуть помолчав, продолжила: – Представляешь, Сашка на днях заявила мне, что, кажется, выходит замуж. «Кажется»!

– Аня! – ее имя прозвучало слишком значительно и твердо, и она стала серьезной.

– Что?

Богдан молчал. Он никак не решался высказать вслух свои мысли. Он не представлял, что будет делать, если услышит «да» в ответ на свой вопрос. Но «нет» пугало тоже.

– Я сегодня встретился на улице с твоим Никитой.

– Почему ты рассказываешь мне об этом? Он что-то натворил?

– Нет. Ничего. Но его приняли за моего сына.

Богдан не отводил взгляда от ее лица, и Аня досадливо качнула головой.

– Не смотри на меня так. Не надо изучать мою реакцию. Мне неприятно. Ты решил сказать и поглядеть, что я сделаю? Узнать по моему лицу, прав ты или нет в своей безумной догадке? Я ошибаюсь?

– Нет, – он был несколько смущен, но по-прежнему тверд.

– Ты хочешь узнать… – Аня замолчала, ожидая от Богдана продолжения фразы. – Говори же! Может, я не понимаю тебя.

У него не хватало решимости даже самому себе произнести эти слова.

– Это мой сын?

Уголки Аниных губ слегка приподнялись. Какая странная улыбка!

– Не знаю.

Оказывается, возможно и такое – ни да, ни нет. Только разве это похоже на ответ – «не знаю»?

– Я же была замужем. И Никита вполне может быть Алешкиным сыном.

– Да, – задумчиво согласился Богдан.

Все та же неопределенность вместо ясности и точности.

– Ты тоже так думаешь? – Анины брови изумленно поднялись. – Одна я дура. Неверная жена. Пропащая женщина. Я все время считала, что он твой. Спасибо, ты помог мне понять мою ошибку! – Аня вдруг опомнилась, испугалась, но не замолчала, а торопливо продолжила: – Господи! Да не слушай же ты меня! Я не ожидала, что ты спросишь. Совсем не ожидала. Вот и наговорила невесть что. А ты сам действительно хочешь это знать?

Аня поняла, что беременна, почти сразу после отъезда, и, конечно, сразу задалась вопросом, чей это ребенок. Как честная и порядочная жена, она, несомненно, должна была молить о том, чтобы это оказался ребенок ее мужа. Но она недоуменно вслушивалась в себя, не в силах понять, кого хотела бы видеть отцом своего второго ребенка.

Она так и не ответила себе на этот вопрос. Она сказала Алешке, что ждет ребенка, и он обрадовался, рассуждая, что второй обязательно должен оказаться сыном, а какой отец не мечтает о сыне. Алешка был доволен, когда его надежды оправдались, а Аня со временем начала понимать: Алешка так и не дождался наследника, родившийся у его жены ребенок – сын другого отца.

И зачем только Богдан догадался? Разве не лучше было ему ничего не знать? Да и она сама могла бы сдержаться, сказать, что он выдумывает всякую ерунду, но глупо проболталась, добавив себе новых проблем. К чему Богдану точный ответ? Для торжества правды и справедливости? Пусть сомневается. Тогда он сам сможет решить, нужен ли ему сын. Если не нужен, пусть убедит себя, что это чужой ребенок. У него есть такая возможность. А если нужен… Что тогда?

Господи! И зачем она проговорилась?! А вдруг Богдану захочется предъявить права на своего внезапно обретенного сына. Как на это посмотрит Никита, столько лет называвший папой Алешку?

– Где ты отхватила такого мужика? – поинтересовалась на работе приятельница Вера. – Что-то я давненько таких не встречала. Идешь по улице, и даже взгляду не за что зацепиться. Хотя, может, нормальные мужики не ходят пешком, – чуть погодя, задумчиво предположила она и тут же вернулась к озаботившему ее вопросу: – Признавайся, где ты его нашла?

Аня улыбнулась.

– Нужно быть предусмотрительной и заранее делать запасы, – попробовала отшутиться она, но, кажется, выбрала не очень удачное направление мыслей, потому как глаза у Веры вспыхнули еще большим любопытством.

– Что ты имеешь в виду?

Аня решила больше не шутить, а ответила коротко и прямо:

– Мы познакомились много лет назад.

– Странно! Ты ведь не так давно сюда приехала?

– Да, – согласилась Аня. – Но уже не в первый раз.

– О-о-о! – многозначительно протянула неугомонная приятельница. – Бурные события молодости!

Сорокалетняя женщина едва не смутилась, вовремя остановила краску, готовую залить щеки.

– Ну и болтушка же ты!

– Так что, я угадала? – вновь с невероятной точностью ухватив смысл Аниных не слишком откровенных восклицаний, торжествующе возопила Вера. – И он до сих пор не забыл тебя? Все еще бегает за тобой? Фантастика! Неужели такое возможно?

Конечно, невозможно. Вера преувеличивала, Богдан вовсе не бегал за ней. Они встречались иногда, скорее всего, из любопытства, наблюдая друг за другом, стараясь понять, что непременно изменяется, а что остается прежним спустя двадцать лет.

Не такая уж это ординарная ситуация – увидеться вновь после долгой разлуки. Неужели и нынешняя их встреча будет похожа на предыдущие?

Нет, нет, нет. Смешно даже думать об этом. Просто он все еще пытается выяснить, кем ему приходится Никита, хотя и не заводит больше разговоров на эту тему, но уж слишком пристально вглядывается в мальчика, в очередной раз увидев его. Вот этим и объясняется его интерес к Ане. А Никита, конечно, не подозревает ни о чем, сдает выпускные экзамены и имеет о происходящем собственное мнение.

– У тебя завтра последний экзамен, – возмущается Аня, озабоченно наблюдая за сыном, – а я до сих пор не знаю, что ты собираешься делать потом. Что за сюрприз ты мне готовишь?

– Мам, ну какой сюрприз! – пожал плечами Никита и невозмутимо спросил: – Ты же не думаешь, что я непременно останусь здесь? Тут же ничего нет.

Аня вздрогнула, сердце тревожно екнуло, и она опустилась в кресло.

– Ты хочешь уехать?

Никита, конечно, представлял, что мама воспримет его планы без великой радости, но и сильного смятения не ожидал.

– Мам! Ты сама подумай: что мне тут делать? К тому же я не на край света собираюсь, а в Краснодар. Совсем недалеко. Буду каждую неделю приезжать.

Несомненно, насчет последнего он слегка подзагнул, но все остальное прозвучало довольно убедительно. А мама все молчала.

– Ты хочешь, чтобы я остался с тобой? – сын начал вызывающе, а окончил сочувственно.

– Ох, Никита! Ты еще спрашиваешь! – Аня коснулась ладонью лба и, не удержавшись, пожаловалась: – Все вы меня бросаете: Саша выходит замуж, ты уезжаешь. Словно сговорились. Хоть бы не оба сразу, – она с надеждой посмотрела на сына.

Для нее не стало неожиданностью заявление Никиты об отъезде. Она уже не раз размышляла над тем, что он решит делать после школы, и его отъезд включала в число возможных вариантов, о которых не очень-то хотелось думать. Ее сын уже большой мальчик, очень независимый и очень непослушный. Но боже мой, как она сможет прожить без него, а он без нее? А вдруг что-нибудь случится?