Текст книги "Тайна греческого гроба"

Автор книги: Эллери Куин (Квин)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

– Эй, сын, – в первый раз за все это время подал голос инспектор. – Отдохни, выпей. У тебя же в горле пересохло. Кстати, как твое плечо?

– Терпимо... Теперь вам становится понятно, почему первое письмо с шантажом могло быть написано где угодно, но только не в доме Нокса и как этот факт снова укачивает на Пеппера. У Пеппера не было предлога «поселиться» в доме мистера Нокса, чтобы таким образом отыскать тайник с картиной и написать второе письмо. Но, отправив первое письмо, он своего добился – его назначили в этот дом следователем. Вы можете вспомнить, Сэмпсон, что он сам и вызвался, и это еще один грамм на весы с виновностью Пеппера.

Отправка второго письма, напечатанного на пишущей машинке Нокса, была предпоследним шагом в плане по шельмованию Нокса. Завершающим, конечно, была кража картины. Все то время, пока Пеппер дежурил в доме, он искал картину. Естественно, он не подозревал, что их две. Обнаружив в галерее скользящую панель, он похитил полотно, вынес его из дома и спрятал в пустом доме Нокса на Пятьдесят четвертой улице – бесхитростный выбор тайника! Затем послал второе письмо с шантажом. С его точки зрения, ловушка была готова. После этого ему оставалось только достоверно сыграть роль добродетельного и бдительного стража закона из команды мистера Сэмпсона, помочь возложить вину на мистера Нокса как автора второго письма, если бы я случайно не понял значение знака фунта, и в конце концов, после успешного завершения дела, обменять картину на деньги не слишком щепетильного коллекционера или через скупщика краденого.

– А как насчет охранной сигнализации? – спросил Джеймс Нокс. – В чем состояла идея?

– Ах это! – отозвался Эллери. – Видите ли, после того как он украл картину и написал письмо, он испортил вашу систему охранной сигнализации. Он рассчитывал, что мы все отправимся к месту назначенной передачи денег, а вернемся с пустыми руками. По его плану мы должны были догадаться, что нас обманули, и письмо имело целью выманить нас из дома, чтобы украсть картину. Это было бы очевидным объяснением. И тогда мы возложили бы вину на вас, мистер Нокс, мы бы сказали: «Смотрите! Нокс испортил собственную охранную сигнализацию, чтобы заставить нас думать, будто этим вечером картину украл посторонний человек. Хотя на самом деле ее вообще не крали». Сложный план, для постижения которого требуется полная сосредоточенность. Но он иллюстрирует замечательную остроту мышления Пеппера.

– Мне все это представляется довольно ясным, – вдруг сказал окружной прокурор, следивший за ходом рассуждений Эллери, как терьер за норой. – Но я хочу подробнее узнать об эпизоде с двумя картинами, почему вы арестовали мистера Нокса и все, что с этим связано.

В первый раз суровое лицо Нокса смягчилось улыбкой, а Эллери рассмеялся во весь голос.

– Мы постоянно напоминали мистеру Ноксу, что ему нужно быть «хорошим парнем», «настоящим скаутом», и в ответ на ваш вопрос, Сэмпсон, я вам расскажу, насколько хорош он оказался. Должен вам сказать, что легенда про две старые картины, которые отличались лишь интенсивностью светотени, – это просто болтовня и театральность. В тот день, когда поступило второе письмо с шантажом, я, построив цепочку дедукции, уже знал все – ловушку Пеппера, его виновность, его намерения. Но я находился в необычном положении: у меня совсем не было доказательств, которые позволили бы вам осудить его, если бы в тот момент мы его обвинили и арестовали. Более того, он где-то спрятал ценнейшую картину. Если бы мы его разоблачили, то, возможно, никогда не нашли бы картину, а я был обязан проследить за возвращением Леонардо законному владельцу, музею Виктории. С другой стороны, сумей я заманить Пеппера в такую ситуацию, чтобы накрыть его с Леонардо в руках, то одно это послужило бы хорошим доказательством для обвинения и, кроме того, картина была бы спасена!

– Значит, вся эта чепуха об оттенках плоти и все прочее было выдумано? – спросил Сэмпсон.

– Да, Сэмпсон, это был мой личный маленький спектакль, который я сыграл для мистера Пеппера, как и он играл со мной. Я доверил секрет мистеру Ноксу, поведал ему все – какие улики сфабрикованы против него и кто это сделал. Тогда он мне рассказал, что, купив у Халкиса подлинник Леонардо, он заказал с него копию, и признался, что собирался вернуть эту копию в музей, если бы давление полиции стало слишком сильным. Возвращая копию, мистер Нокс просто сказал бы, что именно ее он купил у Халкиса. Конечно, в этом случае эксперты сразу же опознали бы в ней явную копию, но рассказ мистера Нокса нельзя было бы оспорить, и поэтому он, вероятно, остался бы с подлинником. Итак, мистер Нокс спрятал копию в фальшивой секции батареи, а подлинник – за панелью, и Пеппер украл подлинник. Но существование двух картин подсказало мне идею: использовать чуть-чуть правды и очень много фантазии.

От этих воспоминаний в глазах Эллери заплясали чертики.

– Я рассказал мистеру Ноксу, что собираюсь его арестовать – исключительно с тем, чтобы доставить Пепперу удовольствие, – обвинить, изложить аргументацию по делу против него и вообще сделать все необходимое, чтобы убедить Пеппера в полном успехе его козней. И должен сказать, мистер Нокс отреагировал превосходно. Он хотел маленького реванша от Пеппера за попытку его опорочить, хотел расплатиться за свое первоначальное противозаконное намерение подсунуть музею копию и потому согласился сыграть роль моей жертвы. Мы позвонили Тоби Джонсу – это все было в пятницу днем – и вместе сочинили историю, которая, я был уверен, заставит Пеппера действовать. Кстати, на тот случай, если бы Пеппер не проглотил наживку, мы записали на диктофон разговор, в котором открыто обсуждались все подробности предстоящего спектакля. Просто хотели оставить свидетельство, что арест Нокса был не настоящим намерением а только частью крупной игры, направленной на задержание убийцы.

Итак, рассмотрим положение, в котором оказался Пеппер, услышав от эксперта прекрасно изложенную небылицу, пересыпанную громкими историческими ссылками и именами итальянских художников. На самом деле существовала лишь одна старая картина, написанная маслом на этот конкретный сюжет, – и эту картину написал Леонардо. Никогда не было никаких «старых записей» и «легенды». И нет копии «той же эпохи», а копия мистера Нокса – это современная мазня, выполненная в Нью-Йорке, что распознает любой человек, сведущий в искусстве. Все это было моим собственным вкладом в маленькую очаровательную контринтригу... Итак, Пеппер узнал из достойных доверия уст Джонса, что есть лишь один способ определить, какая из картин принадлежит кисти Леонардо, а какая является «копией той же эпохи». И для этого просто требуется положить две картины рядом! Пеппер должен был сказать себе то, что я хотел, чтобы он сказал: «Значит, я не могу определить, какой картиной владею – подлинником или копией. Ноксу ни в чем верить нельзя. Поэтому я должен положить обе картины рядом и сравнить – и поскорее, поскольку эта картина, вероятно, какое-то время будет храниться в архиве окружного прокурора, но надолго здесь не задержится». Он должен был себе сказать, что, если после сравнения положит в архив копию, ему ничего не будет грозить: ведь даже эксперт, по его собственному признанию, не сможет понять, что произошла замена.

Это был действительно гениальный ход, – мечтательно пробормотал Эллери, – и я могу себя с ним поздравить. Что – разве аплодисментов не будет? Естественно, если бы мы имели дело с искусствоведом, эстетом, художником, пусть даже дилетантом, я бы никогда не рискнул просить Джонса рассказать нам эту смешную историю. Но я знал, что Пеппер только юрист и у него не было причин не принять на веру всю историю целиком, тем более что все остальное не выглядело наигранным – арест и заключение в тюрьму Нокса, обнародование этих историй в газетах, уведомление, отправленное в Скотланд-Ярд. Я знал, что ни вы, Сэмпсон, ни ты, папа, не разгадаете эту небылицу, поскольку, как бы я ни уважал ваши личные способности детективов, об искусстве вы знаете так же мало, как наш Джуна. Единственно кого я имел основания опасаться, так это мисс Бретт – поэтому я в тот же день рассказал ей достаточно о своих кознях, чтобы она была готова должным образом продемонстрировать удивление и ужас при «аресте» мистера Нокса. Кстати, у меня есть повод поздравить себя еще с одной удачей – как я выступил! Ведь правда, я дьявольски здорово разыграл свою роль? – Эллери усмехнулся. – Вижу, здесь мои таланты не ценят... Во всяком случае, Пепперу было нечего терять, а приобрести он мог все, и он просто не мог не поддаться искушению на каких-то пять минут положить две картины рядом и сравнить... Именно этого я и добивался.

В то время как я обвинял мистера Нокса у него в доме, сержант Вели уже обыскивал квартиру и служебный кабинет Пеппера – очень неохотно, нужно признать, поскольку он так сильно привязан к моему отцу, что сама мысль об измене вызывает дрожь во всей его огромной персоне. Не исключено, что Пеппер спрятал картину дома или на работе, – хотя такой шанс был невелик. Разумеется, картины там не оказалось, но в этом следовало убедиться. В пятницу вечером я позаботился, чтобы Пепперу было поручено перевезти картину в ведомство окружного прокурора, где она была бы ему доступна постоянно. В тот вечер и весь вчерашний день он ничего не предпринимал. Но, как всем вам теперь хорошо известно, вчера вечером он забрал картину из официального архива и отправился к тайнику в пустом доме Нокса, где мы и застали его с обеими картинами – подлинником и копией. Поскольку мы не знали, где Пеппер прятал Леонардо, то, конечно, сержант Вели его люди, как ищейки, весь день ходили за ним по пятам, и я получал частые отчеты о его перемещениях.

Он целил мне в сердце, – Эллери осторожно потрогал свое плечо, – но, к счастью для грядущих поколений, лишь ранил меня, из чего следует, что в тот мучительный момент Пеппер понял, наконец, что я победил, сражаясь его собственным оружием.

И это, я полагаю, означает finis[41]41
  Конец (лат.).


[Закрыть].

Все дружно завздыхали и задвигались. И, словно по заранее продуманному плану, появился Джуна с чаем. На некоторое время все позабыли о деле и просто болтали – но следует заметить, что ни мисс Джоан Бретт, ни мистер Алан Чини не участвовали в разговоре, – а затем Сэмпсон сказал:

– Я хочу прояснить один момент, Эллери. Вы чуть не сломали себе голову, анализируя события, связанные с письмами, чтобы учесть возможность появления сообщника. И это дало блестящие результаты! Но... – в испытанной манере обвинителя в суде, он торжествующе ударил указательным пальцем по воздуху, – как быть с вашим первоначальным анализом? Помните, вы называли первую характеристику автора письма – сфабриковать ложные улики против Халкиса в доме Халкиса мог только убийца?

– Да, – задумчиво прищурился Эллери.

– Но вы ничего не сказали о том, что сфабриковать эти улики мог сообщник убийцы! Как вы могли посчитать, что это убийца, и отбросить саму возможность существования сообщника?

– Не волнуйтесь так, Сэмпсон. Объяснение вообще-то очевидно. Сам Гримшоу сказал, что у него есть лишь один партнер, – верно? Опираясь на факты, мы показали, что этот самый партнер убил Гримшоу, – верно? Потом я сказал, что партнер, убив Гримшоу, имел сильнейший мотив, чтобы попытаться свалить на кого-то свое преступление, в первом случае на Халкиса, и поэтому, сказал я, убийца сфабриковал улики. Вы меня спрашиваете, почему нет ни какой логической вероятности, что ложные улики подбросил сообщник? По очень простой причине: убивая Гримшоу, убийца намеренно освобождался от сообщника. Стал бы он убивать сообщника, чтобы затем сделать разворот кругом и взять еще одного с целью подбросить ложные улики? Кроме того, со стороны интригана фабрикация улик против Халкиса была полностью произвольным действием. Иначе говоря, для выбора «приемлемого» убийцы в его распоряжении был весь мир. Вот он и выбрал самого подходящего по обстоятельствам – умершего... А освободиться от одного сообщника и взять другого – это неловкий и никуда не годный прием. Поэтому, признавая преступника человеком умным, я утверждал, что он сам сфабриковал ложные улики.

– Ладно, сдаюсь! – воскликнул Сэмпсон, вскинув руки.

– А миссис Вриленд, Эллери? – проявил любопытства инспектор. – Я-то считал, что они со Слоуном любовники. Но это не согласуется с ее свидетельством, что она видела Слоуна ночью на кладбище.

Эллери размахивал очередной сигаретой.

– Одна деталь. Судя по рассказу миссис Слоун о том, как она следила за мужем, у Слоуна с миссис Вриленд был роман. Но я думаю, что Слоун, поняв, что только через жену он может наследовать галерею Халкиса, решил бросить возлюбленную и с того момента посвятить себя завоеванию благосклонности жены. Естественно, миссис Вриленд, будучи такой, какова она есть, – и к тому же отвергнутой возлюбленной, – реагировала обычным способом и попыталась навредить Слоуну как можно сильнее.

Вдруг проснулся Алан Чини. Старательно избегая встречи взглядом с Джоан, он спросил:

– А что вы скажете о докторе Уордсе, Квин? Куда он к дьяволу подевался? Почему он скрылся? Где в этом деле его место, если оно, конечно, вообще есть?

Джоан Бретт с интересом изучала свои руки. Эллери пожал плечами:

– Наверное, мисс Бретт могла бы ответить. У меня с самого начала возникло подозрение... Я прав, мисс Бретт?

Джоан подняла голову, тоже старательно не глядя в сторону Алана, и очаровательно улыбнулась:

– Доктор Уордс – мой коллега. Правда! Он один из самых умных следователей в Скотланд-Ярде.

Надо думать, для мистера Алана Чини это была отличная новость. Он закашлялся, чтобы скрыть изумление, и принялся изучать ковер еще внимательнее.

– Понимаете, – продолжала Джоан, не переставая улыбаться, – я ничего не говорила о нем вам, мистер Квин, потому что он сам мне запретил. Его очень раздражало развитие событий, и он исчез, чтобы выслеживать Леонардо без вмешательства официальных лиц.

– Значит, именно вы добились, чтобы его приняли в доме Халкиса. Таков был ваш замысел?

– Ну да. Когда я поняла, что это дело мне по зубам, я написала о своей беспомощности в музей, а музей обратился в Скотланд-Ярд, где до тех пор ничего не знали о краже – дирекция стремилась сохранить это дело в тайне. У доктора Уордса действительно есть лицензия на медицинскую практику, и в нескольких предыдущих делах он действовал как врач.

– Он ведь приходил к Гримшоу в «Бенедикт» тем вечером? – спросил окружной прокурор.

– Конечно. В тот вечер я не могла сама следить за Гримшоу, но передала записку доктору Уордсу, и он проследил за ним, видел, как Гримшоу встретился с неопознанным мужчиной...

– С Пеппером, разумеется, – пробормотал Эллери.

– ...и бродил по вестибюлю отеля, когда Гримшоу и этот субъект Пеппер входили в лифт. Он видел, как поднимались Слоун, миссис Слоун и Оделл; наконец он поднялся сам, но не входил в комнату Гримшоу, а просто произвел разведку вокруг. Он видел, как все они ушли, кроме первого. Естественно, он не мог вам об этом рассказать, не раскрыв себя, а этого он не хотел... Ничего не обнаружив, доктор Уордс вернулся в дом Халкиса. На следующий вечер, когда приходили Гримшоу и мистер Нокс, – хотя тогда мы не знали, что это мистер Нокс, – доктор Уордс, к сожалению, был на прогулке с миссис Вриленд, знакомство с которой он поддерживал... гм... как бы это сказать? – руководствуясь интуицией.

– Где же он теперь, интересно? – равнодушным тоном спросил Алан, обращаясь к узору на ковре.

– Я полагаю, – ответила Джоан проплывавшему перед ней облаку табачного дыма, – что доктор Уордс теперь в открытом море и направляется домой.

– А-а, – произнес Алан с большим удовлетворением.

* * *

Когда Нокс с Сэмпсоном ушли, инспектор вздохнул, по-отечески пожал руку Джоан, похлопал по плечу Алана и отправился по какому-то своему делу, вероятно на встречу с ордой журналистов или с некоторыми высокопоставленными начальниками, чье душевное состояние явно пострадало от молниеносных зигзагов дела Гримшоу-Слоуна-Пеппера.

Оставшись один с гостями, Эллери вдруг заинтересовался повязкой на раненом плече – как хозяин он всегда вел себя крайне нелюбезно. В результате Джоан и Алан поднялись и довольно сухо начали прощаться.

– Как! Уже уходите? – воскликнул Эллери. Он сполз с дивана и глупо им улыбнулся. Тонкие ноздри Джоан цвета слоновой кости чуть-чуть дрожали, а Алан стал тереть носком ботинка сложный узор на ковре, который так основательно увлек его в этот вечер. – Подождите, не уходите пока. У меня есть кое-что, чем вы особенно заинтересуетесь, мисс Бретт.

С таинственным видом Эллери поспешно вышел из гостиной. Гости застыли на месте, дуясь и украдкой посматривая друг на друга, как дети. Они одновременно вздохнули, когда из спальни появился Эллери с широким рулоном холста под правой рукой.

– Вот, – торжественно сказал он Джоан. – Вот она, та штуковина, из-за которой загорелся весь сыр-бор. Пеппер убит, процесса не будет, поэтому нам больше не нужен злосчастный Леонардо...

– Вы же не... вы же не отдаете его... – медленно начала Джоан.

Алан Чини поднял голову.

– Именно отдаю. Ведь вы собираетесь обратно в Лондон? Позвольте предложить вам честь, которую вы заслужили, лейтенант Бретт, – привилегию лично вернуть Леонардо в музей.

– О! – Розовые губки, подрагивая, образовали эллипс, и энтузиазма в этой фигуре не чувствовалось. Она приняла скатанный холст и переложила его из правой руки в левую, потом обратно. Было ясно, что она не знает точно, как ей быть с этим рулоном – этой древней мазней, из-за которой три человека лишились жизни.

Эллери подошел к серванту и достал бутылку. Старая коричневая бутыль приятно мерцала и светилась. Эллери тихо сказал Джуне несколько слов, и неоценимый его помощник убежал к себе на кухню, чтобы вскоре вернуться с сифоном, содовой водой и другими атрибутами искусства составления напитков.

– Скотч с содой, мисс Бретт? – весело спросил Эллери.

– Ох, нет!

– Может быть, коктейль?

– Вы очень любезны, мистер Квин, но я не пью. – Замешательство исчезло, и по абсолютно непонятной для менее проницательного мужского взгляда причине мисс Бретт снопа приняла холодный вид.

Алан Чини пожирал бутылку глазами. Эллери начал колдовать со всеми этими предметами, и вскоре в высоком стакане запузырилась янтарная шипучая жидкость. Эллери подал его Алану с видом понимающего человека, передающего стакан другому понимающему человеку.

– Это восхитительно, – проникновенно сказал Эллери. – Вы ведь в этом знаете толк... Как... Вы?.. – И Эллери изобразил сильнейшее изумление.

Потому что мистер Алан Чини под строгим взглядом мисс Джоан Бретт действительно отказывался от дневной выпивки – и это мистер Алан Чини, неисправимый пьяница!

– Нет-нет, – упрямо бормотал он. – Нет, спасибо, Квин. Я бросил пить. Меня это не привлекает.

Казалось, луч теплого света коснулся черт мисс Джоан Бретт. Тот, кто слабо чувствует ценность слова, мог бы сказать, что она засияла. На самом деле вся ее холодность волшебным образом растаяла, без всякой на то причины она вспыхнула и опустила глаза вниз, и теперь уже ее туфелька принялась протирать ковер, а Леонардо, оцененный каталогами в миллион долларов, заскользил из-под ее руки, как будто бы это просто какой-то яркий настенный календарь.

– Фу! – воскликнул Эллери. – А я-то думал... Ну ладно! – С неубедительным разочарованием он пожал плечами. – Знаете, мисс Бретт, – сказал он, – это как в одной из тех старинных мелодрам, которые представляли маленькие труппы. В конце третьего акта герой порывает с прошлым, начинает новую жизнь и все такое. Я и правда слышал, что мистер Чини решил заняться коммерческой стороной имущества своей матери. Оно ведь теперь весьма значительное, так, Чини?

Алан кивнул, едва дыша.

– А когда стихнет весь этот юридический ураган, вы будете, вероятно, управлять галереей Халкиса.

Эллери еще поболтал немного, но вскоре заметил, что гости ничего не слышат. Джоан импульсивно повернулась к Алану. Они постигали – или как это еще называется? – то, что их связало. Джоан снова вспыхнула и обратилась к Эллери, сочувственно наблюдавшему за ними.

– Все-таки не думаю, – сказала Джоан, – что я вернусь в Лондон. Это... С вашей стороны было очень любезно...

А когда за ними закрылась дверь, Эллери посмотрел на холст, выскользнувший из нетвердой руки мисс Джоан Бретт и развернувшийся на полу, вздохнул и, невзирая на неодобрительно сдвинутые брови молодого Джуны, который даже в этом нежном возрасте придерживался суровых норм трезвости, в полном одиночестве прихлебнул из стакана. Судя по тому, какое расслабленно-довольное выражение появилось через минуту на худощавом лице Эллери, напиток действительно был неплох.