Текст книги "Корни гор"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Мне сдается, что пятнадцать. И похоже, что шестнадцать ей исполнится в Аскефьорде...

– Исполнилось – она родилась дней за десять до Середины Зимы... Что ты сказал? – спохватилась Далла.

– В Аскефьорде. Фьялли взяли ее в заложницы. Асвальд сын Кольбейна...

– Бедная Борглинда! – не дослушав, Далла качнула головой с таким видом, будто не жалеет девушку, а упрекает в глупости. – Впрочем, что с них взять? Ее мать всегда была глупой гусыней, ничего сама не могла решить, а Халькеля убили первым. Сам Торбранд Тролль всадил ему в грудь копье. А другие все думали только о себе! Когда Мальфрид уезжала, она забрала все свои сундуки и всех своих служанок, а про сестру забыла!

Казалось, вдове конунга доставляет удовольствие обличать бессовестность родни. Гельд изобразил удивление, что на свете встречается подобное себялюбие. Добрая кюна позабыла, что сама уезжала тогда с Острого мыса на одном корабле с бессердечной Мальфрид.

– Может быть, ее еще выкупят, – пожелала Далла, проявив таким образом участие к родне.

– Я мог бы помочь в этом деле, – осторожно намекнул Гельд. – Если бы ты располагала средствами...

– Я не располагаю средствами! – отрезала Далла. – А ей у Торбранда будет лучше. Там с ней уже ничего не случится. Пусть там и живет. Может, ее там выдадут замуж за какого-нибудь рябого ярла, и она до самой смерти ни в чем не будет знать нужды.

– Похоже, что так и будет, – подтвердил Гельд. На лице Даллы промелькнуло что-то похожее на завистливую досаду. Полтора года назад она отчаянно боялась попасть к фьяллям, но сейчас готова была позавидовать сестре. Кюна Далла была бедной женщиной не по состоянию, а по своему складу: чужая участь всегда казалась ей привлекательнее собственной.

***

Кюна Далла недостаточно доверяла приезжим, чтобы держать их в собственном доме. Поэтому для ночлега спутникам Рама Резчика отвели один из необитаемых домов, стоявший, однако, на запоре. Кар Колдун долго возился с полузаржавленным замком, кряхтел и шепотом бранился; замок лязгал и пронзительно скрипел, как будто призываемые тролли отвечают бранью на брань. Раму при виде такого издевательства над железным изделием хотелось вмешаться, но он сдерживался и подмигивал Гельду за спиной колдуна: пусть помучается. Впредь будет следить за своим хозяйством. Гельд переминался с ноги на ногу под мелким дождем и очень хотел поскорее оказаться пол крышей.

– Что же такой большой дом стоит у вас запертым? – спросил он у колдуна-управителя. – Неужели никто не приезжает? Я видел на побережье пропасть бездомного народу с Запада и Севера: даже в банях живут, а когда хозяевам надо мыться, со всеми пожитками пережидают во дворе. Неужели у вас никто не просил приюта? Веселее было бы жить...

– А у тебя никто не просил совета! – резко ответил Кар. – Вы сами пока ничем не лучше бродяг! У нас тут не гостиный двор!

– Зачем же людям богатство, если они не принимают гостей? – уверенно возразил Гельд, поскольку повторял общепризнанную и особо свято чтимую истину. – Гостеприимство придает дому блеск, а хозяевам делает честь! Ты же не будешь уверять, что управляешь бедной усадьбой?

– Если бы спросили меня, я бы вас на порог не пустил! – ответил Кар, не оборачиваясь. – Вы один другого стоите! Где ты раскопал своего побочного сынка, Рам?

Рам захохотал, посчитав это за дружескую шутку, и добродушно хлопнул Кара по спине. Тот дернулся, стремясь избежать этого выражения чувств, но не избежал: тяжелая ладонь кузнеца почти прибила хиловатого колдуна к двери дома, замок издал оглушительный железный лязг, и кованая дужка выскочила из трубки. Гельд засмеялся: пожалуй, без помощи Рама Кар не справился бы никогда.

С дверью тоже пришлось повоевать: разбухнув, она почти вросла в косяки, и Рам, пытаясь ее отворить, едва не вырвал с корнем старое медное кольцо. Пока барландцы заходили и вносили свою поклажу, Гельд прошелся по середине между трухлявыми помостами, перешагивая через закаменевшие от холода черные пятна очагов. С крыши капало, в нескольких местах на земляном полу стояли лужицы. Деревянные спальные помосты почернели, развалились. Внутри было холодно и душно, стоял сильный запах затхлой гнили, так что по спине бегали мурашки. Пустой холодный дом казался очень большим и гулким, как пещера великана. Великан имелся: несколько маловатый ростом, но зловредный, именно как в лживой саге. Только кем будет Далла – похищенной красавицей или великаншей? Гельд усмехнулся своим мыслям: как видно, первая, осенняя поездка в Медный Лес так его впечатлила, что теперь везде мерещатся чудеса. Хотя, конечно, до многоликой Хёрдис Колдуньи кюне Далле далеко... Спасибо Светлым Асам! Гельд задумчиво посвистывал, в темноте пытаясь разглядеть крышу дома. На балках висели какие-то темные свертки – любопытно, это летучие мыши или тролли?

– Где ты там? Тебя тролли не взяли? – окликнул его от двери Бьёрн. – Пошли за дровами. Меня что-то не тянет углубляться в эту пещеру без огня.

Обойдя нагорье, барландцы вошли в рощицу, где перемешались дуб, ясень, облетевшая береза и бодрая зеленая ель. Уже начало темнеть, а еще предстояло запастись дровами на всю ночь и еловым лапником для лежанок, поэтому барландцы усердно работали. Рам Резчик махал топором, как настоящий великан, и каждым ударом делал больше, чем остальные – тремя. Ясеневый ствол, твердый, как железо, поддавался ему с той же легкостью, что и трухлявая береза. Барландцы посматривали на него с уважением и завистью.

– Что, завидно? – весело крикнул Рам, поймав взгляд Гельда. Стоя над поваленным стволом, он так ловко раскалывал его, что только щепки летели. – А все оно – «злое железо»!

– Да ну?

– Да ну! – передразнил Рам. – Смотри!

Он подошел к Гельду и показал ему свой топор, захваченный из дома.

– Смотри! – Рам положил свой топор рядом с топором Гельда, который тот возил с собой, – Видишь?

Топор Рама казался темнее, он был почти черным с каким-то особенно острым синеватым отливом.

– «Злое железо» – вот такое, – пояснил кузнец, – как зуб дракона. Только с ним надо уметь обращаться. Не знаю, сумеешь ли ты с ним совладать, даже если и уговоришь хозяйку продать тебе сколько-нибудь.

– Я надеюсь, крицы не кусаются, – засмеялся Гельд – А ковать его буду не я, и воевать им тоже не я.

Он уже думал об этой трудности, но полагался на Стуре-Одда. Ради такого случая тролль из Дымной горы не откажется помочь соседу, верно?

– Крицы не кусаются, – согласился Рам. – Но любят придавливать ноги. Так что ты поосторожнее все же.

Вернувшись в усадьбу, барландцы разожгли огонь на ближайшем к двери очаге, вставили факелы в уцелевшие на стенах железные кольца и при их свете принялись устраиваться: выбрали места, над которыми крыша не текла, совсем негодные помосты разломали, на землю положили доски, на доски – еловый лапник, а сверху – свои походные постели. Щедрая хозяйка прислала хлеба и сушеной брусники в добавление к их собственным запасам, так что в конце концов, ложась спать, барландцы чувствовали себя не хуже обычного.

Гельд заснул не сразу: за день у него набралось столько впечатлений, что их требовалось осмыслить. Можно считать, что после двухмесячных поисков он наконец-то у цели. Железо, такая простая вещь, нужная как воздух и войне, и миру, меч конунга, серп земледельца, стрела охотника, крючок рыбака, игла женщины – оно здесь, рядом. Но получится ли его взять из-под охраны здешнего Фафнира – тщедушного и лысого?

Рам лежал поблизости; он не ворочался и не вздыхал, но Гельд почему-то знал, что тот тоже не спит.

– Послушай, Рам! – тихо окликнул он кузнеца. Ему не давал покоя самый главный вопрос. – Я пока еще не понял: кто у них в доме хозяин?

Рам насмешливо хмыкнул.

– Тебе нужно знать, с кем иметь дело? Можно и с тем и с другим: при случае каждый из них в силах переспорить другого. И Кар, и Далла – большие хитрецы. А хитрецы бывают разные. Кар хитер и всех вокруг подозревает в разных плутнях. А Далла хитра и считает себя хитрее всех: ее, дескать, никто не обойдет, она всех насквозь видит. Кар тебе ни за что не поверит, потому что не верит даже самому себе. А Далле ты можешь понравиться, если постараешься притвориться простачком.

– А у меня получится? – с сомнением спроси Гельд.

–Еще как. Покажи, что тебе ни до чего нет дела, кроме ее красоты. В это любая женщина поверит, а Далла всегда была тщеславна, как пять женщин и пять конунгов разом. Ну, ты знаешь, ты ее раньше встречал.

Гельд кивнул в темноте, хотя Рам не мог этого видеть.

– Определяйся быстрее, – прибавил кузнец. – Мне пора домой, в Речной Туман. Я не так уж люблю Кара, чтобы гостить у него целую зиму. Если она пригласит тебя зимовать, то я сразу уеду. А если нет, то вам хорошо бы успеть со мной обратно.

– Ну, обратную-то дорогу мы найдем.

– Как сказать! Здесь это не так просто. Если ты благополучно проехал туда, это не значит, что обратный путь сойдет так же гладко. Что ты вообще найдешь его, этот обратный путь, а не будешь блуждать кругами, пока хватит ног. Ведь это – Медный Лес!

Сказав это, Рам замолчал, и Гельд больше ничего не спрашивал. Он своими глазами видел одного такого, что блуждал по Медному Лесу и не находил выхода. Помнится, звали его Гутхорм Длинный.

Наутро Гельд взялся за дело. После утренней еды он предложил хозяйке посмотреть их товары, и, когда она согласилась, велел перенести сундуки в хозяйский дом. Челядь отогнали от очагов, несколько сундуков поставили рядом. Пока Бьёрн отпирал замки, Далла стояла рядом и притоптывала от нетерпения. Ее маленькое личико оживилось, глаза заблестели, белые зубки покусывали нижнюю губу.

Давно уже древний дом не видел такого великолепия. Гельд нарочно отбирал в эту поездку такие товары, которые занимали немного места, но стоили дорого. Вскоре ближайшие две лежанки были завалены цветными тканями, связками блестящих мехов – черных, огненно-рыжих, белых, бурых с легким золотистым отливом. На приступках спальных помостов стояли бронзовые светильники, чаши, блюда, резные деревянные ларчики с бусами из стекла и цветных камней. Челядь толпилась вокруг, раскрыв рты от изумления: привычный и неприглядный дом разом превратился в жилище богов, полное сокровищами. Сама хозяйка была потрясена не меньше рабынь: кидалась к каждой новой вещи, что появлялась из сундука, хватала то одно, то другое, восклицала и охала; пальцы еще сжимали плетенный из цветной тесьмы пояс, а глаза уже бежали к серебряным застежкам в руках Гельда.

– Это откуда? Это чья работа? А за это сколько просишь? – тараторила Далла.

Ей все нравилось, она хотела все и не могла выбрать ничего. К ней слишком давно не заезжали торговцы издалека, и уже несколько лет она довольствовалась тем, что привезла с собой с Острого мыса, или даже тем, что соткали руки ее собственных рабынь. Ее крашеные платья пообносились, тесьма пообтерлась, меха повылезли, и сейчас, увидев новые вещи, она преисполнилась отвращением к старым.

– Я возьму это! – твердила Далла, но тут же меняла решение: – Нет, это!

Наконец она успокоилась и села на лежанку, держа на коленях развернутый кусок тонкого шелка. Эта ткань поразила ее больше всего прочего: так и казалось, что ее сотворили руки волшебников, ибо неуклюжие человеческие руки такого чуда сотворить не могут, сразу ясно. Тонкий, как полоски невесомой пленочки с поверхности березовой коры, гладкий и блестящий, как свежий лед, шелк пламенел ярчайшим красным цветом, по которому вились мелкие узоры из золотисто-желтых нитей: какие-то невиданные цветы, травы, бутоны, почки. Цветы Асгарда, не иначе!

– Это самое дорогое, что у меня есть, и это достойно только тебя! – приговаривал Гельд. – Я всю свою поездку берег этот шелк для истинно знатной женщины. Ты знаешь, это привозят через говорлинские земли с другого конца света, где всегда тепло и люди черные, как свартальвы. Я одного такого встречал в Ветроборе: он все смотрел вокруг и изумлялся. «Какой тут странный народ! – говорил. – Все до одного родятся седыми!»

Гельд тряхнул собственными волосами, светлыми до серебряного отлива. Далла тоже засмеялась, но едва ли она слышала больше половины: все ее внимание было поглощено шелком.

– Сколько ты за него просишь? – жадно спросила она, подняв глаза, но цепко держа ткань обеим руками. На лице ее была видна решимость не расставаться с этим чудом ни за что!

– Как всегда. – Гельд пожал плечами, показывая, что лишь подчиняется общему обычаю. – За шелк такого рода везде берут за локоть сотню локтей простого шерстяного полотна. Или ту же цену в серебре, в зерне, в железе, в мехах и шкурах – в чем хочешь. В серебре, конечно, мне было бы лучше – легче везти. Ты, понимаешь ли, далеко забралась – только до моря тут три дня ехать. Если ты захочешь заплатить мне ячменем, я, конечно, с удовольствием возьму, но вывезти его отсюда мне будет трудновато – у меня ведь всего десять человек и четырнадцать лошадей. И то лошади не мои, а Эйвинда Гуся, так что излишне их нагружать мне может встать себе дороже. Но ты, конечно, сама все это понимаешь.

Далла молчала, разглаживая ладонями и без того гладкий шелк. Гельд учтиво ждал, давая ей время подумать. Он лучше нее самой знал, что ей негде взять столько серебра, полотна или мехов, и даже зерна. У нее маловато людей, и в окрестностях усадьбы он заметил не так уж много полевых наделов. Правда, овец на зимних пастбищах может быть много, но ткацких станов тут всего три, и едва ли у нее припасено десять сотен локтей ненужного полотна. Но повторять намек на железо ни к чему: она сама услышит, если здесь это имеет смысл.

– Посмотри, какая красота! – голосом соблазнителя добавил Гельд чуть погодя, устав ждать ответа. – Посмотри, как блестит! Сам огонь побледнеет со стыда рядом с этим шелком!

Он наклонился и потянул за край шелкового полотна, чтобы показать Далле его блеск в движении. Вдруг она схватила его за руку.

– Что это? – охнула она.

– Что? – удивленно повторил Гельд. Она не давала ему разогнуться, и ему пришлось смотреть ей в лицо с очень близкого расстояния.

– Вот это! – Далла перехватила его руку чуть повыше запястья и ткнула пальцем в обручье. – А! Я думала... Мне показалось... – не слишком вразумительно забормотала она. – Я однажды видела похожее обручье.

– Я получил его от одного вандра. Оно стоило тысячу локтей крашеного полотна. Неужели ты где-то видела лучше?

Далла водила кончиками пальцев по золотым завитушкам вдоль края обручья и иногда задевала руку Гельда. Нечаянно, конечно.

– Я видела лучше... – тихо ответила она, точно разговаривала сама с собой. – Я видела такое, чего другим не увидеть и во сне! То обручье было прекраснее солнца и луны. Это был золотой дракон: с одной стороны хвост, а с другой голова, и в глазах горели два белых камешка, как льдинки, как звезды! И на его теле было видно каждую чешуйку, каждый коготь на лапах, каждый зуб в пасти. Всякому, кто его надевал, оно приходилось по руке. Это был дар любви... тогда оно приносило великое счастье и невиданную удачу. Я лишилась его... Лишилась, и от этого пошли все мои несчастья!

Далла закрыла лицо руками и низко опустила голову. Гельд теперь смог разогнуться и стоял над ней, прикидывая, в какой мере ему прилично утешать вдову конунга. Похоже, она говорит о том самом обручье, слухами о котором полнится весь Морской Путь. Оно было подарено молодому Вильмунду конунгу отцом его невесты, Фрейвидом Огниво, в день обручения. Потом оно попало к Торбранду конунгу и, похоже, у него и осталось. Сёльви и Слагви видели, как его вручили Торбранду, но больше никогда его не видели и ничего о нем не слышали. Кажется, оно носило прозвание Дракон Судьбы. Оно никогда не принадлежало кюне Далле, и она не имела на него никаких прав.

– Это удел всех знатных и доблестных людей! – с почтительной грустью сказал Гельд, обращаясь к склоненной голове хозяйки, покрытой серым вдовьим покрывалом. – Вспомни, даже валькирии, как Брюнхильд или Свава[93]93
  Свава – валькирия, возлюбленная одного из древних героев, героиня трагического сказания.


[Закрыть], терпели в жизни много горестных испытаний. И Гьёрдис дочь Эйлими[94]94
  Гьёрдис дочь Эйлими – жена древнего героя Сигмунда и мать Сигурда Убийцы Дракона. Когда ее муж погиб в битве, она уехала с Альвом, сыном конунга Хьяльпрека, за море в державу его отца, и там Сигурд вырос.


[Закрыть] пережила немало, но зато она вырастила величайшего героя...

Далла подняла голову. Гельд нечаянно угадал именно ту сагу, которой она поддерживала в себе бодрость духа.

– Да! – воскликнула она, снизу вверх глянув в лицо Гельду даже с каким-то вызовом. – Да! Гьердис спасла своего сына Сигурда и тем дала людям величайшего из героев! Героя, который победил Фафнира, добыл сокровища, прошел сквозь огонь, совершив множество подвигов и покрыл свое имя и род вечной славой! И мой сын сделает то же! Его имя будет вечно жить, покрытое славой! Он вернет себе наследство отца и всю его власть! Он будет править квиттами так долго и славно, как никто до него! Мой сын получит все то, что ему причитается по праву! Получит, даже если мне придется для этого умереть! Я ни перед чем не остановлюсь! Так и запомни! – кричала она в лицо Гельду, как будто именно он воплощал всех ее врагов и саму ее злую судьбу. – Я сделаю все, все! И когда люди будут обо мне вспоминать, ты им скажешь, что твердости моего духа могла бы позавидовать Гьёрдис! И Брюнхильд тоже! И Гудрун[95]95
  Гудрун – героиня древних сказаний, жена Сигурда. В порядке мести мужу за убийство своих братьев убила собственных детей, после этого побуждала сыновей от нового брака к мести за сестру, свою дочь Сванхильд, что привело к гибели их всех.


[Закрыть]!

«Ну, это ты хватила!» – растерянно отметил Гельд, помнивший, что Гудрун дочь Гьюки убила двух своих сыновей, чтобы отомстить их отцу. Порыв Даллы ошеломил его так, что он отступил на шаг и стоял, как дурак, не зная, что ей ответить. Перед ним была какая-то совсем другая женщина: твердая, сильная, гордая. Ее лицо воодушевленно раскраснелось, глаза горели. Она даже стала казаться выше ростом. Конец драгоценного шелкового полотна соскользнул с ее колен на земляной пол, но она не замечала этого. Все его представления об этой женщине разом перевернулись: вместо жадной, тщеславной, хитрой и жалкой беглянки, своими руками разрушившей свое счастье, перед ним сидела грозная и гордая воительница, одержимая благородной жаждой мести и заботой о чести сына. Так вот что скрывает в глуши Медного Леса и в глубине своего сердца Далла дочь Лейрингов! «Фенрир Волк! – вспомнились Гельду слова Рама Резчика. – В каждом человеке живет свой Фенрир Волк». И Волк Даллы был гораздо сильнее и опаснее, чем могло показаться на первый взгляд.

– Не продашь ли ты мне это обручье? – спросила Далла. Она опомнилась гораздо быстрее Гельда и вспомнила, о чем они говорили. – Конечно, оно значительно хуже того, которого я лишилась, но все же оно будет напоминать мне о прошлом. Сколько ты за него хочешь?

«Я хочу подарить его тебе, потому что только ты достойна владеть этим сокровищем!» – с пылким восхищением откликнулся в душе Гельда кто-то маленький и потрясенный. Вовремя прикусив язык, Гельд взял себя в руки, стряхнул впечатление и ответил так, как подобает отвечать помнящему о своей выгоде торговцу

– Ты сочла бы меня дураком, о Фрейя злата, если бы я отдал обручье дешевле, чем сам за него заплатил, – произнес Гельд, несколько насильственно улыбаясь. Он еще не определился, как держаться с ней дальше. – А я заплатил за него тысячу локтей крашеного полотна. Да в придачу я вез его в такую даль, что впору прибавить целую четверть.

Далла смотрела на него пристально и с намеком: ее больше устроил бы тот ответ, который Гельд вовремя прикусил у себя на языке. В какой-то мере она даже на него рассчитывала. А Гельд, встретив ее взгляд, приободрился: все правильно. Она привередлива и избалована, привыкла получать все, что пожелала. А между «пожелала» и «получила» она, как рыба на крючке. Дальнейшее в руках рыболова.

– Но, честно говоря, я вообще не хотел его продавать, – добавил он с простодушно-доверительным видом, точно делясь заветной тайной сердца. – Владеть таким сокровищем очень приятно. Оно дорого мне, и я не хочу опять обменять его на какое-то там полотно. Когда идешь с таким обручьем на руке, все на тебя смотрят и тебе завидуют. А я ведь такой незначительный человек – мне же нужно чем-то поддержать свою честь.

Далла презрительно скривила губы: смешно даже говорить о чести какого-то торговца, когда перед ним сидит женщина из рода конунгов!

– Так ты возьмешь это? – не говоря больше об обручье, Гельд кивнул на шелковое полотно.

Заметив, что край соскользнул на пол и может испачкаться, Гельд изобразил на лице испуг и кинулся его спасать; бросившись на колени рядом с Даллой, он поднял конец шелкового полотна и подал ей. Далла опять положила руку на его обручье.

– Я еще не решила, – неохотно сказала она, и в ее голосе скрыто прозвучало что-то похожее на уклончивое кошачье мяуканье. – Мне нужно подумать.

– Я не смею торопить тебя, – тихо ответил Гельд, снизу заглядывая ей в лицо. – Но долго ли мне еще придется обременять тебя своим присутствием?

– А ты куда-нибудь очень торопишься? – Далла вопросительно заглянула ему в глаза.

А глаза у Гельда были очень красивые: серо-голубые и ясные, они смотрели открыто, дружелюбно, и притом каждому казалось, что с этой доверительной сердечностью Гельд смотрит на него одного.

– Никуда я не тороплюсь, – совсем тихо ответил он, – Я проделал этот путь, чтобы увидеть тебя. Теперь моя цель достигнута, и мне больше некуда спешить.

– Если хочешь, можешь остаться у меня на зиму, – так же тихо предложила Далла. – А я пока не спеша подумаю, что мне купить из твоих товаров и какую цену предложить.

Все это время она не убирала ладони с запястья Гельда. Он многозначительно смотрел ей в глаза, но на самом деле еще не понял, что же привлекает ее на самом деле: он сам или его обручье.

На другой день Рам Резчик в одиночку пустился в обратный путь на побережье. Кар Колдун проводил его сварливыми пожеланиями больше никогда здесь не показываться, зато Далла просила непременно заезжать еще когда-нибудь, если ему захочется ее повидать. При этом она украдкой бросила значительный взгляд на Гельда: заметил ли он, как она учтива, доброжелательна и как ценит мудрость кузнеца? Гельд улыбался, но на сердце у него было неуютно: теперь он оставался совсем один в «логове свартальвов». Бьёрн и остальные барландцы особо не шли в счет, потому что ему самому придется заботиться о том, чтобы с ними ничего не случилось. Ведь это он их сюда завел.

Поначалу их жизнь в усадьбе Нагорье потекла вяло и спокойно. Поняв, что им тут жить до самой весны, ирландцы всерьез принялись приводить в порядок свое жилище: починили крышу и сколотили новые спальные помосты, спалив остатки прежних, набрали в лесу мха и просушили его перед огнем и устроили себе удобные лежанки. Тепло и свежий воздух выгнали стылую об затхлость, и ближайшая к двери половина дома приобрела вид и запах жилого места. Середина дома стала кладовой, где стояли сундуки. Только в дальний конец, где спали летучие мыши, люди не заходили: нежилой дух дома там задержался, да и надо же ему было где-то помещаться?

Гельд в полезных делах обустройства принимал мало участия, поскольку почти все время проводил с хозяйкой. Далла так давно не видала новых лиц, что молодой и учтивый гость был ей как нельзя более кстати. Любуясь исподтишка его золотым обручьем, она охотно слушала его рассказы о разных землях и событиях, которые он видел или о каких слышал. Он же изо всех сил старался выбрать такие предметы разговора, какие ей понравятся.

– О, неужели я вижу нашего будущего конунга! – воскликнул он, когда наконец разобрался, который из возящихся на полу детей является сыном Даллы. – Сразу видно будущего героя! Сына конунга никогда не спутаешь с сыном рабыни, как его ни одень!

Бергвиду сыну Стюрмира тогда было уже три года; это был довольно тихий, молчаливый мальчик с темными волосами и карими глазами. Гельд старался сообразить, на кого из двух родителей он больше походит; когда он в последний раз видел Стюрмира конунга, волосы у того уже наполовину поседели, а лицо так огрубело, что найти в трехлетнем ребенке сходство с ним не удавалось. Глаза... у Даллы ведь карие глаза, вспомнил Гельд.

– Я вижу, красотой лица ребенок пошел в мать, – сказал он, переводя взгляд опять на Даллу. – А отвагой и крепостью духа, конечно, он будет похож на отца. Хотя никто не скажет, что в тебе мало отваги. Этот мальчик будет отважен, как сам Синфиотли, «дважды Вёльсунг»[96]96
  Родителями древнего героя Синфиотли были родные брат и сестра. Таким образом, он принадлежал к славному роду Вёльсунгов с двух сторон и оказался гораздо сильнее своих сводных братьев, которые были Вёльсунгами толь по матери.


[Закрыть].

Довольная Далла улыбалась, ее лицо сияло, и она казалась почти красивой. Видя такой успех, Гельд воодушевился и запел соловьем.

– Я думаю, многие из тех, кто пока не смеет сказать об этом вслух, день и ночь мечтают об этом мальчике, – говорил он, но смотрел при этом не на будущего героя, а на его достойную мать. – Торбранд конунг напрасно думал, что лишил квиттов конунга и тем подчинил их себе. Он отрубил только верхушку, но ведь остались корни. Этот мальчик – маленький корень, из которого со временем вырастет могучий дуб и покроет своими ветвями весь Квиттинг. А может, и не только Квиттинг. Я ведь слышал о том, как иные трусы хотели отдать тебя с сыном в заложники Торбранду. Боги укрепили твой дух и помогли спасти сына от рабской участи. Здесь ты воспитаешь его не хуже, чем Сигурда.

Далла кивнула. Но оба они подумали об одном: у будущего конунга квиттов не так уж много времени, чтобы вырасти. Это время может кончиться в любой день. А Бергвиду еще девять лет ждать, пока придет законный срок взяться за меч[97]97
  Мальчик знатного рода опоясывался мечом в возрасте двенадцати лет и с этого времени считался наполовину взрослым: его брали в походы, а сын конунга получал право возглавлять войско. С этого же времени он получал право мстить.


[Закрыть]!

Чем больше приглядывался Гельд к хозяйству Даллы, тем лучше понимал, что для поддержания достоинства ей не хватает средств. Однажды она взяла его с собой, собираясь осмотреть овец на зимнем пастбище.

– У нас не так уж много овец, а ведь могло бы быть больше! – жаловалась Далла по дороге. – Тут к северу есть несколько гор, где неплохая трава, можно было бы пасти круглый год.

– За чем же дело стало? – оживленно интересовался Гельд. Его занимало все, что занимало Даллу, и довольно скоро она уже считала его очень толковым человеком.

– Некому пасти! – Далла пожала плечами, будто повторяла чужие слова, которым сама не верила. – Этот мудрец, – она кивнула на Кара, который ехал чуть позади них, – говорит, что не может нанять подходящих людей. Правда, подходящих тут не слишком много.

– С побережья все время подходят разные, но подходящие все не подойдут, – пробормотал Гельд.

– Больше всяких бродяг, кто сам только и думает как бы сожрать хозяйскую овцу, а свалить на волков и троллей! – согласилась Далла. – Но я таких быстро вывожу на чистую воду!

– А что, много здесь волков и троллей?

– Пропасть! На десять овец нужен один пастух меньше. Тролли только и ждут, когда человек отвернется. Особенно на Горбатой горе, там, – Далла махнула рукой, – тролли так и мельтешат. Это же Медный Лес, – со значением добавила она. – И из-за этих-то троллей никто и не хочет наниматься к нам в пастухи. Особенно зимой, когда нечисть в силе... Вот осенью ушли сразу трое бездельников. Говорят, что летом еще туда-сюда, но зимой они на растерзание троллям не останутся. Вот ведь выдумают! На растерзание! Как будто будет лучше, если моих овец растерзают!

– А выстроить хлевы и зимой держать овец в усадьбе? – намекнул Гельд. Он не мог решить, принимать ли это все всерьез.

– Их же надо кормить! А кто будет косить столько сена? Чистить хлевы, ну, и все прочее. Это надо такую прорву народа! Не знаю, что и делать!

Гельд опять вспомнил усадьбу Речной Туман и тех постояльцев, что жили в бане и во время мытья ждали с пожитками во дворе. Позови их Далла к себе в усадьбу – испугались бы они троллей? Тролли нахальны только тогда, когда их много, а людей мало. Собери Далла побольше людей, разреши им построить дома возле ее усадьбы, помоги им обзавестись хозяйством – она давно смеялась бы над троллями. И у нее нашлись бы и косари, и пастухи, и сотня локтей полотна за локоть шелка показалась бы плевой ценой. Но она предпочитает никому не доверять. А где ее сын будет набирать дружину, если доживет до этой славной поры. Некоторое время Гельд колебался, не поделиться ли с ней этими мыслями. Нет, пока не стоит. Ему пока удержать бы то ненадежное доверие, которое ей внушает он сам. Просить за других еще рановато.

Путь их лежал по горам, по склонам, поросшим то мелким березняком, то кустарником. Трава на широких полянах была съедена, везде виднелись овечьи следы. Постепенно Кар продвинулся вперед и теперь скакал между Гельдом и лесной опушкой. Гельд удивленно посмотрел на него: до сих пор неприветливый управитель не искал его общества.

– Чего смотришь? – грубо бросил Кар в ответ его взгляд. – И так вечно лезешь не в свое дело.

– Не трогай его, Кар! – прикрикнула Далла. – В твои дела он не лезет. Если ты сам не можешь ничего узнать, не выходя из дома, то не мешай мне разговаривать с людьми, которые где-то побывали!

На самом деле Далла извлекала из беседы с Гельдом очень мало сведений, так как почти все время говорила сама. Но именно поэтому беседа и казалась ей очень занимательной.

Кар насупился еще сильнее и засопел.

–А что, у колдуна не слишком хорошо получаются гадания? – доверительно прошептал Гельд, наклонившись к Далле.

– Совсем не получаются! – с досадой ответила она. – Я слышала, что Рам умеет бросать прутья и узнавать будущее. А еще иные люди умеют в воде видеть то, что делается далеко! Говорят даже, что на Севере из кургана достали такое серебряное блюдо, что в нем можно увидеть что тебе угодно... Вот как люди устраиваются! А Кар ничего не умеет! Только зря пялит свои глаза на мое... на мой амулет.

– А у тебя есть амулет? – почтительно удивился Гельд и добавил, понизив голос: – Наверное, такой, что привлекает к тебе всеобщую любовь? Да?

Далла в первый миг глянула на него настороженно, но потом, услышав продолжение, улыбнулась.

– Я ощущаю на себе его действие, – значительно прошептал Гельд и глянул на нее так, что Далла поняла: он сказал бы много больше, если бы не Кар.

– Что ты там шепчешь? – крикнул сзади колдун. – Какую ерунду ты там несешь? До амулета хозяйки тебе нет никакого дела, и ты его никогда не увидишь!

– Послушай! – Гельд повысил голос, по-прежнему обращаясь к Далле. – Я думал, что этот человек – твой управитель, а он, оказывается, еще и воспитатель! Кто его поставил следить за тобой, как за маленькой девочкой?

Далла весело засмеялась. Гельд повернулся к Кару и внушительно добавил:

– Я буду говорить хозяйке то, что считаю нужным. Если ей это не нравится, то она сама скажет мне об этом и обойдется без подсказок! Для этого она достаточно умна. А если кто-то в этом сомневается, то, я боюсь, он недостаточно ее уважает!

Кар бросил на него один взгляд, и у Гельда мурашки побежали по спине. После первого любопытства он стал относиться к управителю пренебрежительно, считая его старым ворчуном, но сейчас понял, что, пожалуй, ошибался. Глубоко посаженные глаза Кара горели такой враждебностью, что Гельд покачнулся в седле: таким взглядом можно сбросить, как ударом копья. Но тут же он овладел собой. Перед своим отъездом Рам угольком начертил на его груди руну «тора» которая защищает, отгоняет врагов, приносит удачу в разных делах, в том числе и в любви. Едва ли отношения Гельда с хозяйкой Нагорья можно назвать любовью, но в целом руна «торн» очень точно воплощала все те понятия и силы, в которых он сейчас нуждался. А Рам, конечно, стоит десятка таких Каров, и его руна лучше любого щита отразит хоть целый град таких вот взглядов.