Текст книги "Богатырь сентября"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

Глава 12

Дорог и тропинок никаких не было, во все стороны расстилались одинаковые виды – луга и горы-тучи на краю горизонта, – однако белка уверенно мчалась вперед широкими скачками. Поглядывая себе под ноги, Гвидон не понимал, по чему идет: если всмотреться в траву под ногами, то начинало казаться, что эта трава где-то далеко, а ступает он по почти невидимому своду из прозрачного хрусталя. То и дело он поглядывал на Солнце: колесница была еще далеко, однако заметно снижалась. Раза два белка оборачивалась, показывала Гвидону на Солнце и знаками объясняла: нужно успеть раньше него. Гвидон прибавлял шаг.

Через какое-то время он заметил впереди нечто живое. Две-три овечки щипали траву, и Гвидон остановился, рассматривая их: шерсть овечек была серо-голубой, и цвет ее все время менялся, играл оттенками. Они с белкой прошли еще немного и нагнали целое стадо таких. Уже пройдя половину, Гвидон заметил впереди человеческую фигуру. На вид ничего угрожающего: старуха в красном сарафане и зеленой душегрее, с клюкой в руке, подгоняла овечек. Обернувшись, чтобы подогнать отставших, она заметила Гвидона и остановилась.

– Бог помочь, бабушка! – Гвидон поклонился.

– И тебе, внучок! – приветливо отозвалась старуха.

Для обычной пастушки она была уж очень нарядна: под платком золотой парчи высился высокий узкий кокошник в жемчуге, по краям его сияли белые и голубые самоцветы.

– Не видал ли ты, внучок, там позади моих овечек? Гоню вот домой, а они разбегаются, неслухи!

– Видел, бабушка. Найти?

– Поищи, сделай милость.

Гвидон взглянул на белку: не рассердится ли она на такую задержку? Белка закивала, и тут старушка сказала:

– Надобно мне поспешать, а не то воротится домой сынок мой, рассердится, что не встречаю. Коли рассердится – худо будет, все нивы на полях сожжет, зноем спалит. А он уж вон где!

Она показала на Солнце, чья колесница заметно приблизилась.

– Так ты – Заря Вечерняя? – охнул Гвидон. – Солнцева матушка?

– Истинно так. А ты-то кто?

– А я – князь Гвидон, Салтана Салтановича сын. – Гвидон стянул с головы шапку и поклонился. – К вам-то у меня и дело, к тебе и сыну твоему.

И едва он снял шапку, как от волос его брызнул яркий солнечный свет, особенно заметный среди густеющих сумерек.

– Надень скорее! – Заря Вечерняя кивнула на шапку. – Пока сынок мой издали не увидал тебя. И беги за овечками, не то опоздаем – ни мне, ни тебе добра не будет.

Гвидон бегом пустился назад. Собирая овечек, разбредшихся по кустам, часто оглядывался, боясь потеряться, но старушка стояла на месте, держась за свою высокую клюку. Издали казалось, что это не женщина среди овец, а красный столб закатного света среди вечерних, подсиненных тьмой облаков.

Когда Гвидон вернулся, подгоняя трех заблудших овечек, белка лихо выплясывала перед старушкой, а Заря Вечерняя с улыбкой наблюдала за ней.

– Твоя зверюшка?

– Моя. Милитриса Кирбитьевна звать.

– Ишь, затейница какая! Ну, идем скорее.

Вдвоем они погнали стадо дальше. Вскоре впереди показалось золотистое сияние. Оно все росло, пока глазам Гвидона не открылся дом. Стены его были словно отлиты из чистого золота, крыша играла отблесками золота червонного. Дверь распахнулась, навстречу высыпала целая толпа женщин. У Гвидона зарябило в глазах, и он поспешно зажмурился: показалось, их целая сотня. Когда открыл глаза, оказалось, что девушек чуть более десятка, но они все одинаковые! Писаные красавицы, длинные золотистые косы, сарафаны нежно-розового цвета, шитые жемчугом, девичьи повязки серебряной парчи. Бросая на Гвидона лукавые взгляды, девушки погнали овец куда-то за дом, а Заря Вечерняя повела Гвидона внутрь.

Он ожидал, что внутри Солнцева дома совсем ослепнет, но нет: золотое сияние притихло, стало можно оглядеться. Утварь была красоты несказанной: вся в резьбе, мягкого золотистого дерева, посуда – золотая, все покрывала, ковры и занавеси – багряного шелка. У дальней стены стоял высокий трон почище любого царского: он и освещал этот дом, и никаких иных светильников не требовалось.

– Расскажи-ка, внучок, что тебя привело к нам? – Заря Вечерняя устало опустилась на скамью, а Гвидон, не смея сесть там, где сидит Солнце, уселся на пол. – Лучше бы мне тебя спрятать покуда. А то увидит тебя сын мой, с устатку разгневается.

– Как скажешь, матушка. А пришел я вот зачем…

Гвидон стал рассказывать о себе, от самого рождения. Заря Вечерняя участливо кивала, качала головой. Но не успел он довести рассказ до конца, как снаружи раздался поистине оглушительный грохот копыт.

– Ох! – Заря Вечерняя подскочила. – Сынок вернулся. А ну-ка, лезь сюда!

Она подняла покрывало на лавке и указала вниз. Гвидон, испуганный и шумом, и дыханием зноя, долетавшего через открытую дверь, живо юркнул под лавку. Белка забилась ему под локоть, прижала уши и слегка дрожала.

– Не робей, Милитриса Кирбитьевна! – Гвидон осторожно пощекотал ей за ушком. – Нас баба била-била, не разбила, дед бил-бил, не разбил – авось и Солнце-князю на яичницу не угодим!

Белка фыркнула от смеха и зажала лапкой пасть.

А потом оба невольно зажмурились и опустили головы. У входа раздался гром, треск, повеяло мощной волной жара. Даже сквозь покров ударил по глазам ослепительный свет. Воздух так уплотнился, что Гвидон хоть и был сам далеко не простым парнем, осознал всей кожей, каждой косточкой и жилочкой, как мал и слаб перед этой мощью. Порадовался мельком, что белка велела Салтану остаться возле дуба: отец его, человек обычный, уж точно сгорел бы и обратился в горсточку праха в это мгновение, когда Солнце-князь вступил в свой дом.

– Устал небось, сынок? – послышался заботливый голос Зари Вечерней. – Давай-ка венец твой.

Что-то стукнуло – похоже, крышка ларя, – и тут же жар спал, грохот утих, свет в доме резко угас и сделался переносим для человеческих глаз.

– Садись, сынок, отдохни! – продолжала Заря Вечерняя. – Эй, девушки! Скорее пить давайте господину нашему!

Гвидон, осмелев, приподнял край покрова и выставил любопытный глаз. Белка тут же сунула морду в ту же щель, так что он ощущал на щеке прикосновение ее шерсти и усиков. Было щекотно, но он почти не замечал, захваченный зрелищем: девки в розовых сарафанах одна за другой таскали со двора воду в серебряных ведрах, кому-то отдавали и тут же бежали назад – набирать снова. Самого хозяина Гвидон не видел – только мелькали подолы розовой парчи и серебряные туфельки. Из дальнего конца палаты слышалось шипение, и все больше поднималось пара – вскоре палата вся им наполнилась, словно баня.

– Ох, устааал я, мочи нет… – услышал Гвидон вздох исполинской груди. – Три неба обошел, двенадцать царств-государств! Я и свети, и согревай, и хлеба расти, и белье суши, и ягоды соком наливай! Все я, все один! Хоть бы кто помог! А то еще на полдороге супругу встретил – опять ругала, бранила меня, попрекала! А сама-то подурнела, с лица спала, едва половина от нее, горемычной, осталась. Уж скорее бы зима, хоть отдохну. Зимой-то мне куда легче: только выгляни со двора, да и назад, спи-отдыхай! А теперь и часу нет поспать: только ляжешь – сызнова поднимайся, поезжай!

– Ничего, сынок, отдохнешь, сил наберешься! – ворковала старушка. – А то у нас, может, и гость будет, позабавит тебя беседой…

– Что еще за гость? – Усталый голос сделался гневным, и Гвидон невольно втянул голову в плечи. – Никого видеть не желаю, хоть бы дома дали мне отдых!

Солнце-князь был явно не в настроении выслушивать просьбы. Но стоит ли ждать – ведь завтра ему предстоит тот же долгий путь.

Вдруг небольшая молния мелькнула мимо глаз. Гвидон не успел и понять, что происходит – а белка выскочила из-под лавки и мигом оказалась посреди палаты. Прямо перед золотым троном, где сидел, утомленный дневными трудами, Солнце-князь.

Сам хозяин охнул, взвизгнули девушки в розовых сарафанах, выпустили из рук серебряные ведерки, и те со звоном упали на пол. А на белке вдруг оказался красный сарафан, на голове белый платочек, другой платочек – в лапе. Она подпрыгнула, так что сарафан раскрутился колоколом, уперла лапу в бок, взмахнула платочком и запела звонким девичьим голосом:

 
Да ходил царь, да ходил царь
Круг наш города, круг широкого.
Ох, да искал царь царевну свою,
Королевну свою.
Да и где же мне, где же мне найти,
Увидать царь-царевну свою,
Kopoлевну свою…[5]5
  Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.


[Закрыть]
 

Распевая, белка выплясывала по кругу, кланяясь то Солнце-князю, то Заре Вечерней, то розовым девушка-зорькам. Девушки, сперва изумившись, вскоре развеселились, глядя на ее пляску, стали смеяться и прихлопывать в такт.

 
Да и вон она, да и вон она,
Царь-царевна твоя,
Королевна твоя.
 

Белка остановилась перед одной, стала вызывать ее в круг; девушка вышла, и они стали плясать вдвоем – большая и маленькая, разом помахивая платочками. От пляски девушки по стенам, по потолку побежали розовые отблески, похожие на тень речной волны.

 
Ты возьми ее, ты возьми ее, царь,
За праву руку, за златые кольца.
Проведи ее, проведи ее
Круг города, круг широкого.
 

Белка вызвала вторую девушку, и они стали плясать втроем: к розовым отблескам добавились голубые.

 
Ты поставь ее, ты поставь ее
Среди горенки, среди широкой.
Ты заставь ее, ты заставь ее
Играть и плясать, играть и плясать.
Попляши, царевна, попляши, царевна,
Царевич велел, молодой приказал.
Поцелуй, царевна, поцелуй, царевна
Царевич велел, молодой приказал.
Поклонись, царевна, поклонись, царевна!
Царевич вeлел, молодой приказал.
 

К тому времени как белка завершила песню, уже все двенадцать девушек плясали по кругу. Белые платочки в их руках играли, как чистейшие облака на ветру, золотые косы метали лучами, по всей палате разливались искристые отблески – всех оттенков розового, желтого, золотого. А белка в середине круга принялась вертеться колесом, кувыркаться вперед и назад, да так быстро, что совсем исчезла в вихре рыжего пламени.

Гвидон под лавкой ошалело наблюдал за этим весельем, слышал смех, хлопки и возгласы самого Солнце-князя.

Остановившись, девушки засмеялись, Солнце-князь и Заря Вечерняя захлопали в ладоши.

– Это чья же такая белка-затейница? – загремел голос Солнце-князя. – Где ты, матушка, раздобыла чудо такое?

– Да это не моя! – ответила Заря Вечерняя. – Это…

– Это моя зверюшка, Солнце-князь!

Гвидон выскочил из-под лавки и встал перед солнечным троном. Сорвал с головы шапку и поклонился, рассыпая по палате лучи.

– Ох ты! – раздался над ним голос. – Кто же ты такой, молодец? Вижу, мы в родстве с тобою?

Гвидон осторожно поднял глаза, прищурившись, чтоб ненароком не ослепнуть. На золотом троне восседал мужчина средних лет, скорее молодой, чем старый. Сказать, что красив он был, как солнце красное – но это же он и был. Сам вдвое крупнее человека, так что Гвидон себя перед ним ощутил лишь чуть больше белки. Волосы ниже локтя – чистейшего золотого цвета, такая же борода, червонного золота глаза под золотыми бровями. Широкая белая рубаха расшита золотом и синим шелком, на плечах широкий, в золоте алый плащ, сколотый золотой пряжкой. Сияние исходило от самого его лица, волны блеска пробегали по волосам и бороде, а на глаза Гвидон посмел глянуть лишь мельком – понимал, что взгляд их сожжет.

– Я – князь Гвидон, сын царя Салтана Салтановича. – Он еще раз поклонился. – А белка моя, Милитриса Кирбитьевна, еще и не то умеет!

Гвидон достал старую шапку, вынул орех и кинул белке. Белка живо его разгрызла, швырнула по сторонам осколки золотой скорлупы, вынула изумрудец и с поклоном подала Заре Вечерней. Солнцева мать охнула, девушки ахнули, а белка уже грызла второй орех. Петь и грызть сразу она не могла, но потешно притоптывала и кружилась, переходя от одной девушки к другой и всех оделяя изумрудами. Тут Гвидон сам ее поддержал и запел песню, не раз от нее слышанную еще в городе Лебедине:

 
Еще где-то было виженое?
Еще где-то было слышаное?
Еще курица барана родила,
Поросеночек яичко снес,
Кочерга в печи объягнилась,
Помело-то нарумянилось,
Ухват цыплят выводил,
Сковородник за цыплятами ходил,
А сорока на порог, на порог,
А веничек – в уголок, в уголок.
Веничком метется, метется,
У нас так ведется, ведется.[6]6
  Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.


[Закрыть]
 

Солнце-князь хохотал, девушки вскрикивали, рассматривали камешки в лучах, исходящих от их господина, и те играли чистейшим, несравненным светло-зеленым золотистым светом. Девушки прикладывали камешки то к пальцам, то к груди, то к ушам друг другу. Каждой досталось по два или по три – пока орехи в шапке не кончились, а перед Солнце-князем к тому времени выросла целая куча золотой скорлупы.

– Вот это да! – Солнце-князь смеялся, и от его дыхания по палате разносили жаркие волны с запахом грозы. – Уж и потешили вы меня! Золота у меня своего довольно, но чтобы из орехов самоцветы вынимать – в первый раз такое вижу! Откуда же у тебя такое чудо, молодец? В каком лесу ты такую белку поймал?

– Белку мне, Солнце-князь, Царь Морской подарил – Понтарх…

И Гвидон снова принялся рассказывать, откуда и с чем пришел. Девушки тем временем окружили Солнце-князя, расправили его длинные кудри и принялись бережно их расчесывать золотыми гребешками.

– Стало быть, жену свою, царевну, хочешь вернуть? – спросил Солнце-князь, когда Гвидон закончил.

По мере рассказа на сияющее его чело набежала тень, золотые брови нахмурились, в палате потемнело.

– Хочу, государь Красно Солнышко.

– У меня вот тоже жена была, да одно от нее беспокойство! – Солнце-князь вздохнул. – А твоя – того же поля ягода. Сам же говорил: днем свет божий затмевает, ночью землю освещает, месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит! В тебе – моя сила, а в жене твоей – моей Луны-княгини. Сам видишь – не вышло у нас с ней ладной жизни, а уж которую тысячу лет стараемся поладить! Жена твоя – Луна Подземья, она для Темного Света от рождения и назначена. Выходит, тот волот ей больше в мужья годится.

– Но она выбрала меня! – Потрясенный этим рассуждением, Гвидон даже решился спорить с Солнце-князем. – Я ее от коршуна спас, Тилгана, она мне помогать стала. А как я узнал о царевне, сама мне явилась в человеческом облике, согласилась за меня выйти.

– Луна – переменчива, – вздохнул Солнце-князь. – Ни двух ночей подряд не остается прежней. Кажется, такая же, что вчера была, а приглядись: сделалась чуть меньше или больше, полнее или худеет. Через семь дней – наполовину изменилась. А через две недели – и не узнаешь ее, была с блюдо, стала с волосок! И так всегда было, всегда будет. Нельзя на постоянство Луны полагаться. А в твоей жене – лунная кровь. Совет мой тебе: оставь ее, где она есть. Не стоит тебе так далеко ходить. Распотешил ты меня, молодец, – хочешь, из этих жену выбирай? – Солнце кивнул на двенадцать девушек, чешущих ему волосы. – Отдам тебе любую, и приданое выдам.

Гвидон оглядел девушек: одни при этом кокетливо потупили глазки, другие улыбались ему румяными губами, показывая жемчужные зубки. Они были почти одинаковые лицом и фигурой, безупречной красоты, и только приглядевшись, можно было найти маленькие отличия: у одной брови чуть гуще, у другой губы пухлее или глаза чуть больше. Любая из них, перенесенная на землю в своем сарафане розовой парчи, с широкой серебряной полосой от горла до низа подола, в жемчужной повязке, затмила бы любую царевну. Однако Гвидон покачала головой:

– Благодарю тебя, Солнце-князь, хозяин ласковый! Только мне моя жена нужна – Кикнида. У волота она в полоне томится, какой же я буду муж, если там ее покину?

– Помоги ему, сынок! – попросила Заря Вечерняя. – Вон он какой парень хороший, вежливый да старательный!

– Помоги, господин! – хором завели девушки-зорьки, уже украсившие себя белкиными изумрудами.

– Да и в том есть правда, – заметил Солнце-князь, – что коли в белом свете волот воцарится, то мне, да и брату моему, Грому Небесному, придется каждый день ездить с ним воевать. Будет на земле что ни день гроза с громом и молнией, все нивы пожжет, хлеба и плоды побьет, род людской голодным оставит. Надобно того не допустить, а волота еще в его Темном Свете истребить. Коли ты за это берешься, я тебе помогу.

– Берусь, господин Солнце Красное! – Гвидон еще раз поклонился.

– Вижу я, что в тебе моя сила от рождения пробудилась, – заметил Солнце-князь. – Но против волотов того будет мало. Как расчешут мне кудри, пусть каждая зорька со своего гребня даст тебе по моему золотому волоску. Ты возьми их и снеси к кузнецам, к братьям Сварожичам, Кузьме и Демьяну. Они скуют тебе три стрелы огненные, и будет в тех стрелах самая подлинная моя сила. Теми стрелами поразишь волота, не может их порода подземная против моей силы стоять.

– Благодарю тебя, Солнце-князь! Сияй, светлый и трисветлый, вовеки веков!

– Да изредка ведь и солнцу надобно отдохнуть, – вздохнул хозяин. – Такой уговор: коли ты родился солнцем подземным, то ночами я буду спать-отдыхать, а ты заместо меня светить.

– Я? – Гвидон пришел в изумление. – Да куда ж мне… светить?

– В тебе хитростями чародейными часть моей силы была заложена от самого начала. И сам ты знаешь: едва на ноги встал, уже луком владел, и любая стрела тебя слушается, будь она хоть тростинка простая. Бьет без промаха, разит без жалости. А я скроюсь, на земле тьма наступит – в тебе сияние пробуждается. Такова судьба твоя, Гвидон Салтанович, – светить.

– Все выполню, что скажешь, господин. Только помоги мне волота одолеть и жену мою воротить.

Солнце-князь сделал знак. Девушки-зорьки одна за другой стали подходить к Гвидону и, снимая по волоску с гребня, вкладывать ему в руки. Иные при том бросали на него обиженные взгляды, иные улыбались приветливо в благодарность за изумрудные серьги. Солнцевы волоски на ощупь были легкими, как паутинка, но горячими, так что Гвидон с трудом их держал. Когда набралась целая горсть, он поклонился в благодарность, а волоски спрятал в старую свою шапку и сунул за пазуху.

– Нынче переночуй у нас, а завтра утром мы тебя дальше проводим, – пригласила Заря Вечерняя.

Гвидон еще раз поклонился и украдкой подмигнул белке. Милитриса Кирбитьевна не прогадала, когда сообразила набрать у ручья орехов про запас…

Глава 13

Для ночлега Гвидону отвели место на полу за сундуком, чему он был и рад: это было самое темное место во всем доме, в котором невозможно полностью угасить свет. Девушки-зорьки принесли ему перинку, белую и тонкую, но мягкую, как пух. Однако спал Гвидон плохо: мешало сияние Солнца, хоть приглушенное во сне. Потом кто-то осторожно затеребил его плечо. Гвидон живо открыл глаза и охнул: над ним склонилась девушка такой красоты, что перехватило дух. Платье золотой парчи с алыми рукавами, расшитыми золотыми узорами, венец с высокими золотыми лучами и длинными жемчужными подвесками. Прекрасное лицо источало мягкий розовый свет, а глаза были темно-синими – как память ночи, что цепляется за край неба на заре, ночи, не желающей скатываться вниз, но вынужденной уступить всепобеждающей силе нового дня.

– Ох! – Поднявшись, Гвидон только хлопал глазами, не зная, проснулся он уже или это тоже сон.

– Тише, князь! – Дева поднесла палец к губам. – Идем скорее, я тебя выведу.

Подхватив кафтан, мешок и шапку, Гвидон тихонько выбрался из дома. Солнце-князь еще спал на пышной лежанке, Зари Вечерней нигде не было видно, только девушки-зорьки, свежие и румяные в своих нежно-розовых сарафанах, уже хлопотали по хозяйству, зевая и помаргивая заспанными глазами.

Снаружи было еще темно, лишь край неба побелел. Но едва девушка и Гвидон ступили за порог, как вверху и вокруг все засияло нежным розовым светом, посветлело, и стало легче дышать.

– Кто же ты, девица? – прошептал Гвидон.

– Я – Заря Утренняя. Ты вчера видел нашу матушку, я тогда спала. Теперь она спит, а я поднялась, за работу принялась. Сейчас выгоню овечек наших на луга, брата моего провожу на дневной его путь, а сама спать лягу. К вечеру матушка пробудится и тоже за дела примется. Так и меняемся. Одно жаль – видимся очень редко, только в пору самых коротких ночей, и то издали.

Девушки-зорьки уже гнали стадо овечек, но не вчерашних, голубовато-серых и черновато-синих, а белых, с легким серым и розовым отливом, как утренние облака. Или это те же самые?

Гвидон огляделся, отыскивая белку – та обнаружилась у его ног, зевала во всю пасть и потягивалась, раскинув в стороны маленькие кулачки.

– Ох ты, затейница! – Заря Утренняя наклонилась и погладила ее по спинке. – Слышала я, ты песенки поешь и пляшешь ловко. Поглядеть бы, да мне недосуг: времени мне отведено мало, а дела много. Ну, ступай, князь Гвидон. Не задерживайся здесь. Сейчас поднимется мой брат, взденет венец свой огненный, встанет на колесницу – если окажешься близко, то в венце мой брат спалит тебя огнем.

– Куда мне идти?

– Белка тебя доведет, она дорогу до кузницы хорошо знает. Знаешь ведь, затейница?

Белка подпрыгнула, выражая готовность пуститься в путь. Гвидон застегнул кафтан, поклонился н прощанье Заре Утренней, надел шапку и пошел за белкой.

Оглянулся, помахал рукой. Солнечный дом вдруг просиял – это раскрыл огненные очи Солнце-князь на ложе из пышнейших белых облаков. Гвидон отвернулся и почти бегом пустился за белкой.

Они снова шли по лугам. Пусть им пересекла женщина в белой одежде: к изумлению Гвидона, в руках она несла большое решето, а из него струилась вода, рассеиваясь облаком мелких капель.

– Что это ты, матушка, – не сдержал возгласа Гвидон, – решетом воду носишь?

– Так положено мне, молодец, ибо я – Росяная Мать, Росяница! – пояснила женщина. – Небушко синее – мое решето, из него роса по долинам земли растекается.

– Ну, серебро в… в решето! – пожелала Гвидон, как приветствуют тех, кто несет воду, и пошел дальше.

Яркий свет вдруг разлился по небу. Гвидон оглянулся, прикрывая рукой глаза, – солнечная колесница, запряженная отдохнувшими белыми конями, бодро взбиралась на хрустальных свод, и правил ею могучий муж в сияющем пламенном венце. Поклонившись ему издали, Гвидон отвернулся. Женщины с решетом уже не было – лишь таяло над лугом белое облачко пара.

Дорога снова скользнула в дубраву, и Гвидон вступил туда вслед за белкой. Он думал, что они вернутся к Сыр-Матер-Дубу, и уже предвкушал, как расскажет отцу обо всем увиденном, но его отвлек шум спереди. Издали доносились грозные раскаты, погромыхивало, то реже, то чаще, и они шли прямо на этот грохот. Белка уверенно мчалась вперед, от ее лап разлетались искры, будто и она была снаряжена золотыми подковами.

Вскоре Гвидон различил над вершинами дубов гору впереди. Темная гора, черновато-серая, сизая, тяжело содрогалась от ударов внутри. Зрелище было грозным, но тут Гвидон сообразил: да это же и есть кузница! Сердце в груди от волнения забу́хало молотом, но Гвидон не сбился с шага.

Вот дубрава кончилась, гора оказалась прямо перед ним. Никакой двери он не увидел, сквозь стены вылетали искры в такт ударам по железу, раздающимся внутри. Порой вся гора освещалась яркой вспышкой.

Белка подлетела к горе, обернулась, взмахнула лапкой – мол, за мной! – и юркнула прямо в стену. Вид рыжей затейницы Гвидону показался особенно возбужденным, усики дрожали. Боясь потерять свою удивительную вожатую, он приблизился к стене – и обнаружил, что хоть та издали и кажется каменно-плотной и твердой, на деле легко проницаема. Он сделал шаг – вокруг потемнело, его охватило ощущение густой влаги и холода, но тут же стена осталась позади, в лицо блеснул огонь, навалился жар.

Гвидон распахнул глаза. Внутри горы-тучи было темно, однако с темнотой так густо перемешивались пламенные отблески, что поначалу он мало что мог разглядеть. Потом присмотрелся. Посреди горы багровели пылающие угли в горне, рядом с ними громоздились мехи, сделанные, как видно, из шкуры самого могучего из быков небесных стад. Стояла наковальня – огромный черный камень, на нем лежал раскаленный докрасна длинный наконечник копья, что впору самому Илье-Громовнику.

Возле наковальни стояли двое – похожие, как братья-близнецы. Рослые мужчины с широкими плечами, с черными волосами и бородами, с могучими руками, перевитыми мышцами. Обнаженный густо-смуглый торс, прикрытый большим передником из бычьей кожи, у каждого блестел от пота.

Грохот стих, и в этой внезапной тишине Гвидон с удивлением расслышал цоканье белки. Милитриса Кирбитьевна без боязни вспрыгнула на камень-наковальню и быстро стрекотала, а оба кузнеца спокойно слушали ее. Один, потом второй метнул взгляд на Гвидона, и он скорее поклонился, чтобы убрать взгляд от этих глаз, черных и пламенных под густыми угольными бровями.

– Жару в горн, господа кузнецы! – вежливо пожелала Гвидон. – Илья вам в помощь!

– И ты будь здоров, князь Гвидон! – густым, низким голосом ответил один из братьев. – Говорят, Солнце-князь тебя прислал, чтобы стрелы сковать?

– Сделайте милость! А чем расплатиться за работу, у нас найдется. – Гвидон вынул из-за пазухи три завалявшихся ореха и с намеком показал их белке.

Белка взмахнула хвостом – как Гвидону показалось, насмешливо, и покружилась на камне, будто готовилась пуститься в пояс.

– Ничего нет на свете жарче Солнышка! – усмехнулся другой брат. – Чтобы волосы его разогреть и расплавить, особый нужен жар. Придется вам помочь – тебе и затейнице твоей.

– Мы поможем! То есть я-то готов… – Гвидон смешался, – хоть и не учили меня ремеслу кузнечному. Да вот белка моя Милитриса… от нее-то какой толк?

К его удивлению, в ответ братья-кузнецы дружно расхохотались.

– А вот увидишь! – сказал один. – Давай сюда волоски!

Гвидон вынул из-за пазухи старую шапку, развернул и протянул кузнецу горсть золотых волосков. Тот пересчитал их, кивнул и велел:

– Берись, качай меха!

И бросил двенадцать золотых волосков на багряные угли.

– Давай, красотка, жги! – весело крикнул другой, обращаясь к белке.

Белка подняла передние лапы, потянулась вверх. Потом притопнула и запела.

 
Вдоль по улице широкой
Молодой кузнец идет,
Он идет, идет, идет,
Песню с посвистом поет.[7]7
  Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.


[Закрыть]
 

Белка пустилась в пляс, оба брата разом принялись ей подсвистывать – да так, что у Гвидона закладывало уши. Один сделал ему знак – качай, мол! – и он усердно принялся качать, не отрывая глаз от белки. Голос ее стал каким-то новым – не таким звонким, чуть ниже, но зато налился силой, какой Гвидон еще у нее не слышал.

 
Тук! Тук! В десять рук
Приударим, братцы, вдруг!
Полюби меня, девица,
Разлихого молодца,
Разлихого, удалого.
Чистопольска кузнеца.
 

Братья подсвистывали, позвякивали молотами по наковальне, от чего песня приобретала неукротимую лихость и мощь. Гвидону самому хотелось подпеть, но тяжелые мехи отнимали все его силы.

 
Тук! Тук! В десять рук
Приударим, братцы, вдруг!
 

– густыми голосами подпевали кузнецы.

Внезапно белка сорвалась с наковальни и широким прыжком перенеслась прямо в горн! Туда, где лежали на углях двенадцать золотых волосков.

Над багряными углями взвилось высокое пламя. Гвидон вскрикнул и чуть не выпустил ручку, но волшебство огня, звона и пения держало его, вело, не давало остановиться и сбиться с ритма.

 
Тук! Тук! В десять рук
Приударим, братцы, вдруг!
 

– звенело по кузнице, и явно слышалось, что поют два мужских голоса и один женский. Ошалев, Гвидон смотрел, как белка продолжает плясать внутри пламенного облака. Танец ее изменился – из ловкого и задорного хороводного он стал диким, причудливым, белка скакала и вертелась колесом, все быстрее и быстрее.

 
Если ты меня полюбишь,
Своим взглядом озаришь,
Своим словом удивишь,
И любовью оживишь.
Тук! Тук! В десять рук
Приударим, братцы, вдруг!
 

Белка вертелась так быстро, что очертания зверька слились в одно огненное колесо. Кузнецы подсвистывали, молоты звенели, женский голос пел…

А потом пламя прояснилось, из рыжего стало янтарным, желтым, почти белым… И Гвидон увидел, что внутри пламенного облака пляшет не белка, а человеческая фигура – стройная девушка с буйной волной огненного-рыжих волос до самых пят. Она была обнажена – да и какая одежда уцелела бы среди такого жара, но сама не испытывала неудобств – пламя было ее родной стихией. Она плясала, вертелась, и чем дольше Гвидон смотрел, ошарашенный и очарованный, тем сильнее ему казалось, что он уже видел этот танец. У себя дома, в Лебедине-граде, на последнем пиру, но принял за хмельное наваждение.

 
Тук! Тук! В десять рук
Приударим, братцы, вдруг!
 

– Хорош! – вдруг закричал кузнец. – Готово!

Он потянулся к горну и клещами вынул пучок солнечных волосков – теперь они сияли нестерпимым алмазным блеском. Положив солнечные волосы на наковальню, оба брата принялись работать молотами… а из горна выскочил огромный сгусток пламени и припал к каменному полу.

Гвидон зажмурился от волны жара. А когда открыл глаза – в паре шагов от него стояла девушка, одетая густым облаком пламенеющих рыжих волос. Яркие глаза цвета изумруда смотрели прямо на него – чуть раскосые, смеющиеся. Девушка была красива какой-то задорной, непокорной красотой – овальное лицо, рыжеватые изогнутые брови, словно тонкий хвостик шаловливого пушистого зверька, чуть вздернутый нос, веснушки на щеках. Он видел ее в первый раз, а она смотрела так, будто хорошо его знает. Предстань перед ним вдруг змей огнедышащий – Гвидон и то не был бы так потрясен. Слишком долго смотрел на огонь, рябит в глазах? Он снова моргнул, ожидая, что видение рассеется. Но, когда опять глянул, девушка никуда не делась, зато обзавелась коротким платьем из рыжего меха. Руки и одно плечо оставались открыты, а снизу оно не доходило и до середины бедра. Глаза огненной девушки – яркие изумруды – казались неотвратимо знакомыми.

– Здравствуй, князь ты мой прекрасный! – насмешливо произнесла девушка, тоже отчасти знакомым голосом. – Что затих, как рак безгласный?

– Почему рак? – ошалело пробормотал Гвидон.

– Потому что глаза тоже на стебельках выпучились!

– Это ты, что ли, Милитриса Кирбитьевна?

– Фуууу!

Девушка выдохнула, как после тяжелой работы, и, пройдя сквозь стену кузницы-горы, исчезла.

Качать мехи было больше не надо, и Гвидон, только глянув, как дружно братья-кузнецы работают молотами, побежал за девушкой.

Она обнаружилась на опушке дубравы: здесь протекал ручеек, и девушка, стоя перед ним на коленях, опустив голову к воде, жадно пила. Гвидону бросились в глаза ее чистые розовые пятки – будто и не плясала на багровых углях и раскаленных добела волосках Солнца. Свою длиннющую рыжую гриву она придерживала, свернув в жгут и накрутив на локоть.

Гвидон подошел и остановился в трех шагах. Девушка пила так долго, что ему вспомнился тот змей, который проглотил три мешка соли и потом пил, пока не лопнул.

Но вот она выпрямилась и села на траву. Посмотрела снизу вверх на ошарашенного Гвидона и выразительно заявила:

– Сам ты Милитриса Кирбитьевна! А я – Смарагда!

– Смара… – Гвидон встал на колени, чтобы не смотреть на нее сверху вниз.