Текст книги "Сокол Ясный"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Унелада действительно пришла к матери и повисла на шее у брата – в Крас-городке еще не знали, что он вернулся. Она и правда обрадовалась Радому, несмотря на то, что его присутствие здесь могло помешать ее замыслам. Но оно же и помогло: усевшись на скамью и держась за руки, брат и сестра принялись болтать, жадно расспрашивая и торопливо рассказывая, обмениваясь всяческими новостями. Лютава только смеялась, на них глядя, особенно когда Радом с гордостью выложил привезенные в подарок украшения и шелковые ткани, а Унелада визжала и прыгала от радости, осыпая его восторженными и благодарными поцелуями. Не будь здесь Радома, мать и дочь поговорили бы спокойно, и проницательная волхва уж наверное заметила бы, что на уме у ее красавицы. Но Радом, всегдашний любимец, отвлекал ее внимание на себя, и даже в расспросах дочери, зачем приезжал дешнянский князь, она не усмотрела ничего, кроме простого любопытства.

– Домой пойду! – наутро объявила Унелада. – Отец ведь не знает, что Радом воротился – то-то обрадуется!

– Да погости еще денек – вместе и пойдем, – предложил брат.

– Э нет! – Унелада уперла руки в бока. – Мне ведь дружину встречать – пиво варить, хлебы печь! Ты уж, братец любезный, обожди тут еще денька три, а потом уж и приезжай.

– Ох, хозяйка! – Радом засмеялся и шутливо потянул сестру за косу. Ему все еще казалось, что перед ним пятилетняя девочка, играющая «в княгиню».

Поклонившись еще раз матери и поцеловав брата, Унелада вышла из избы и двинулась по тропинке. У края поляны обернулась: мать и брат стояли у порога, глядя ей вслед, Радом сконил голову на плечо Лютаве, хоть и был выше ростом, и напоминал при этом большого добродушного пса, ластящегося к хозяйке. Оба улыбались, махая девушке на прощание. Унелада тоже помахала. И прошло гораздо больше времени, чем оставшиеся в лесу предполагали, прежде чем они снова увидели красгородскую Лелю.

***

Место, о котором говорила Унелада, Бранемер узнал без труда. Две дороги пересекались посреди старой росчисти, где уже не раз палили вновь выросший лес, так что земля совсем истощилась. Здесь же кончались угодья Красгородской волости, владений воеводы Красовита, и отмечал их межевой столб-чур, воплощавший Макошь, богиню судьбы. Дул осенний ветер, теребя желтые листья сорного кустарника на пустыре – ни в какое другое время не проступает так ясно суть подобного места, как перекрестка миров, того и этого света, как в сумрачный осенний день: ни зима – ни лето, ни тьма – ни свет, ни тепло – ни холод.

Дружине Бранемер велел обождать поодаль, у опушки леса, а к росстани, оставив коня, пошел один. В руке у него был узелок. Ветра летели по скрещенным дорогам, сталкиваясь и борясь, бросая друг в друга горсти желтых листьев, кусты вокруг неистово мотали ветками, отбиваясь от невидимых противников, и лишь Макошин столп стоял неподвижно, как страж и судья. Бранемер шел, чувствуя, как с каждым шагом удаляется от обычного человеческого мира и погружается в пограничное пространство. Пробирала дрожь, и не влажный ветер осени был тому виной. Но иначе нельзя: чтобы узнать неведомое, надо в него войти.

Приблизившись, он поклонился столпу, на вершине которого были грубо вырезаны черты лица. Столп был обвязан пучками пряденой шерсти и льна, несколькими вышитыми полотенцами: одни были старые и потрепанные, другие свежие. У подножия виднелись давно засохшие, потерявшие цвет венки, оставшиеся с Купалы и сопутствовавших свадеб.

Неловкими от волнения руками Бранемер развязал узел, поставив наземь, расстелил платок, снял деревянную крышку, положил поверх горшка с кашей новую костяную ложечку. Потом выпрямился, огляделся и позвал вполголоса:

– Дева-удельница! Приди каши покушать, моего горя послушать! Скажи мою судьбу!

Свист ветра в ветвях отвечал ему. Тревожно бросив взгляд по сторонам, он позвал снова. Ничего вроде бы не изменилось, но он ощущал, как все ближе подходит неведомое, уже заглядывает в глаза. Он и хотел, и боялся увидеть ту, которую звал, но отступать уже поздно.

– Дева-удельница! Приди…

Князь не договорил: впереди среди полуоблетевших кустов мелькнуло что-то белое. То, что он увидел, потрясло его вдвойне: потому что именно этого он ждал так глубоко в душе, что сам себе боялся признаться.

С другой стороны Макошина столпа к нему приближалась девушка в белой шушке, с распущенными золотистыми волосами. Он хорошо знал ее лицо, и осознал сейчас то, о чем и раньше смутно догадывался: вот его судьба.

– Здравствуй, князь! – приветствовала она его. – Зачем пришел?

– Принес угощение тебе… – с трудом выговорил он. – Помоги горю моему… Ответь, найду ли сына, вернется ли… Или не судьба мне внуков дождаться, сгинет род мой без следа?

– Угощения твоего мне не надо – сыта я! – Дева-удельница улыбнулась и легким толчком ноги опрокинула горшок. – А о судьбе рода твоего не тревожься. Я – добрая доля твоя, отныне всегда с тобой буду. Коли буду я в доме твоем, все у тебя будет ладно: и сын твой воротится, а нет, так Лада новых сыновей пошлет. Возьмешь ли меня с собой?

Бранемер не сразу ответил. Он знал, что перед ним – действительно его добрая доля, способная изменить все к лучшему. Но также он отчетливо понимал, что она не просто имеет облик Унелады, Красовитовой дочери – это она и есть. Согласившись забрать ее, он нарушит свою дружбу с воеводой и станет его врагом. Однако Лютава слишком долго его морочила. Она знает, где его сын и как призвать его назад, но не хочет этого делать, слишком полагаясь на богов и судьбу. Однако если ее родная дочь окажется в руках Бранемера, Лютава переменит свое мнение и охотно согласится выменять свое дитя на чужое. Ей придется это сделать, ведь эта девушка обручена, обещана другому роду, и с ее исчезновением Красовит нарушит слово! Правда, Бранемер приобретал при этом даже не одного сильного врага, а двоих, но заводить врагов удалой дешнянский князь никогда не боялся.

А еще… Она сама заключала в себе возможное будущее рода. Глядя на нее, он чувствовал себя молодым парнем, полным безрассудного влечения. Того влечения к любви, которому нипочем рассудок, страхи, обычаи и запреты.

– Возьму, – ответил Бранемер, зная, что никакие силы в мире не заставят его сейчас ответить иначе. – Поедем со мной.

Девушка протянула ему руку, и он повел ее к своему коню.

Глава 3

И почему ей раньше казалось, что осень – самое унылое время года? Вроде бы, и впрямь радоваться нечему: моросит дождь, не давая поднять глаз, зелень поблекла, листва облетела на холодную землю, день сделался короче ночи… Откуда-то сверху обрушился многоголосый, пронзительный, тревожный крик; Младина вскинула голову. Она шла через поле, и небо здесь, не зажатое вершинами деревьев, выглядело особенно огромным – ровное, серое, бесконечное. В вышине неслись на юг сразу четыре клина гусей: впереди один, громадный, из двух неровных линий – длинной и короткой, внутри него летел другой клин, поменьше, и еще два небольших позади. Гуси отчаянно кричали, будто желали все живое предупредить о неведомой опасности и позвать за собой туда, где спасение. «Летим, летим! – разобрала Младина в их суматошных криках. – Летим, не отстаем!»

– Легкой дороги! – Она помахала рукой вслед и засмеялась.

Сама не зная почему, этой осенью она испытывала не уныние, как все вокруг, а возрастающую радость. Насыщенный влагой воздух, шелест мокрой листвы под ногами наполнял душу беспричинным восторгом, будто все это обещало ей нечто очень хорошее. Да почему же нет? Близилась Макошина неделя, знаменовавшая конец девичьей жизни ее и сестер: в первую пятницу за ними приедут от Леденичей и увезут, а во вторую, завершающую пятницу, они уже явятся к родичам в гости на «отводы» – замужними молодухами. И никто из заломичских невест не радовался этому так, как Младина. Летние страхи растаяли и казались смешными. Вообразила себя волхвой, Ярила в голову ударил! Все у нее будет, как у людей – муж, изба, хозяйство, дети, внуки… Представив себя старушкой, окруженной мелюзгой в коротких рубашонках, Младина рассмеялась в голос от радости и подбросила в воздух горсть палых листьев. Подставила голову, чувствуя, как влажные листья падают на волосы и лоб, словно нежные поцелуи осени. Когда-нибудь она станет бабкой и будет для новых маленьких девочек тем же, чем для них с сестрами стала Лебедица – рассказчицей, наставницей, советчицей, почитаемой, как сама Макошь.

– Ишь, развеселилась! – раздался вдруг рядом голос. – Или клад нашла?

Младина обернулась: от реки приближались четверо. Впереди шла бабка Крючиха, а позади двое ее внуков и еще один довольно молодой мужик, незнакомый, однако, судя по поясу, тоже из Леденичей. Был он невысоким, щуплым, как подросток, с небольшой клочковатой бородкой, и улыбался Младине с самым искренним дружелюбием.

– Ой! – Младина опомнилась и поклонилась. – Здравствуй, бабушка!

Бабка Крючиха пользовалась известностью, пожалуй, переходов за пять во все стороны. Жила она в роду Леденичей, куда лет сорок назад ее взяли замуж от Домобожичей, и славилась тем, что наперечет знала все родственные связи не только своей волости, но, наверное, и нескольких соседних: кто когда кому давал невест, у кого сколько было сыновей и что с ними сталось. К ней обращались, чтобы выяснить, не слишком ли близкое родство для брака между того-то сыном и того-то дочерью, или нет ли в роду предполагаемой будущей родни худой славы, не было ли хворых или скаженных – она все знала, будто сама удельница, мотающая на веретено нити людских судеб. К тому же бабка Крючиха до тонкости знала все обряды: родильные, свадебные, поминальные. Неудивительно, что именно она была первой гостьей и распорядительницей везде, где кто-то появлялся на свет, женился или уходил к дедам. И поэтому же нежданное ее появление означало новости.

Поскольку бабка приехала по реке, двое внуков служили при ней гребцами. Это были женихи-первогодки: Грудень и Вьял, шестнадцатилетние двоюродные братья. Как почти все Леденичи, они были довольно рослыми, но еще по-юношески худощавыми, с угловатыми лицами, очень светлыми прямыми бровями и легким, светлым пушком на щеках. Младина поклонилась будущим мужьям своих сестер, они ответили тем же, ухмыляясь и перемигиваясь. Незнакомый мужик тоже поклонился. Вблизи Младина мельком заметила, что из-под кожуха у него виднеется «печальная» рубаха, с тоненькой полоской «дедов», вышитых черной нитью.

– Здравствуй, здравствуй! – отозвалась Крючиха. – Дома ли ваши большухи?

– Должно, дома.

Неприлично было задавать вопросы, и Младина молчала, пока вела гостей к жилью. Хотя любопытство разбирало: кого это бабка привезла и зачем? Для чего сама явилась, немудрено понять: обсудить с заломичскими большухами еще какие-нибудь тонкости свадебных обрядов или порядок вручение даров. Зачем отроки, тоже понятно – не сама же бабка грести в челне будет. А мужик этот кто? Вид у него был несколько смущенный, но на Младину он поглядывал с гораздо большим вниманием, чем обычно старшие смотрят на девок.

Проводив гостей до порога Леженевой избы, дальше Младина не пошла – не звали. Однако весть о гостях взбудоражила всех Путимовых женщин; и сами невесты, и их матери то и дело поглядывали на дверь избы, ожидая новостей. И дождались…

В сенях бухнула дверь, раздался всхлип; женщины невольно поднялись. Распахнулась внутренняя дверь, в избу почти ввалилась Домашка, и в каком виде! Без платка, в одной шушке, растрепанная и зареванная.

– Ой доля моя, злая недолюшка! – кричала она на ходу. – Лучше б на свет мне не родиться, горемычной! Уж лучше б я березкой белой выросла да сломилася! Лучше б я травушкой-муравушкой выросла да затопталася! Будто рыба я в сеть изловлена! Будто птица-лебедь я в силок попалася!

Опомнившись, все кинулись к ней, обступили, схватили за плечи и руки, стали теребить и расспрашивать.

– Пропал мой жених любезный, сокол ясный! Отдают меня, девушку, за вдовца за старого!

– Как – пропал? – заохали женщины. – Помер, что ли?

Младине вспомнился мужчина, приехавший с Крючихой, точнее, его «печальная» рубаха. И правда, у Леденичей кто-то умер – так неужели Вышезар? При этой мысли оборвалось сердце. Женщины переглядывались, будто пораженные громом.

– Такой молодой, такой красивый парень-то! – заголосили Бебреница и Муравица. – Самый ладный из всех, самый удалый! Вот родителям-то горе! Что же с ним приключилось-то?

– Младинка, сбегай за Крючихой! – велела мать. – Попроси к нам, пусть расскажет!

Конечно, они могли бы потом все узнать и от бабки Лебедицы, но хотелось поскорее.

Младина вышла на двор и увидела, что Крючиха уже сама идет к ним. Вскоре все выяснилось. Вышезар, назначенный Домашке в мужья, вовсе не умер, а сбежал из дома! Причем случилось это уже давно – сразу после Купалы. Но старейшины Леденичей не спешили объявлять эту новость – наверное, надеялись, что парень остынет и вернется.

– Выходило, что для одной вашей белой лебедушки не было у нас ясна сокола, – рассказывала Крючиха, усаженная в Путимовой избе под красный кут. – Уж думали мы, кому-то придется ее второй женой брать, чтобы слова не нарушить. Красеня сам хотел. А что – он мужик еще в силах, а Гнездилица-то старуха уже… Да вот: не было счастья, несчастье помогло. Померла у нас Дреманова баба, Воротилица. А он всего лет пять как женился, детишек трое, старшему вот только по осени волосики было подстригли… Решили, ему возьмем девку, вот оно и ладно будет. Он ведь не старый еще мужик, Дреман-то.

Женщины молча вздыхали, с сочувствием поглядывая на Домашку. Она уже не рыдала и не причитала, но продолжала плакать, кривясь и утираясь рукавом. Оно и понятно: за вдовца выйти – для девушки ни чести, ни счастья; не успев стать женой, она уже станет матерью чужим малым детям.

– А куда же… Вышеня-то делся? – осмелилась спросить Младина. – Искали его?

– Как не искать! – вздохнула Крючиха. – И по лесу искали, и по родне искали, и к Угляне я ходила. Угляна и нашла его след. К «волкам» он ушел.

– Ох ты! – По избе пролетел общий испуганный вздох.

– Да верно ли? – усомнилась Муравица.

– Чего уж вернее: он к самой Угляне заходил дорогу спрашивать! – Крючиха невесело усмехнулась.

– Она и указала?

– А чего ей не указать? Она для того там и сидит, на росстани, чтобы всякому путь казать – на нашем ли свете, на том ли…

Женщина вздыхали, переглядываясь. Почему так вышло, все, в общем понимали. Все знали, как сильно Вышезар любит Веснояру, которая была обещана ему, а убежала с Травенем из Могутичей. С тех пор от Веснавки не доходило никаких вестей. После Купалы все роды засели по своим угодьям, поскольку началась страда: сенокос, потом жатва. Не до разъездов, не до разбора обид.

– Он, видать, тогда еще задумал это дело, – сказала Муравица о том, о чем все думали. – Я тогда еще примечала, как утром на Купалу невест обручали…

Младина тоже помнила лицо Вышезара, узнавшего, что обещанная ему невеста исчезла. Сперва на лице его были злость и отчаяние, испугавшие ее особенно потому, что после Веснавки следующей шла сама Младина. А потом, когда Младину все же выпросил себе Данята, Вышеня легко согласился обручиться с Домашкой. Все даже удивились, как легко горячий парень принял немилость судьбы. А пожалуй, он тогда бы хоть с хромой козой обручился – потому что уже решил: до свадебных рушников дело не дойдет. Уже тогда его глаза смотрели в лес…

– Видно, да! – вздохнула Крючиха. – Кого он выбрал, не дала ему Доля, а к кому Недоля толкала, той он сам не захотел. Решил, видно, в «волки» пойти и никому не достаться.

Домашка снова зарыдала в голос: кому же не будет обидно, если от тебя жених в лес убегает!

– Не реви, девка, Дреман – мужик хороший! – утешала ее Крючиха. – Они с женой ладно жили, он ей во всем потакал, а ты, пожалуй, и вовсе его в руки заберешь – вон ты какая рослая да сильная!

Женщины украдкой засмеялись: Домашка и впрямь была выше ростом, чем вдовец Дреман.

– Еще сама его поколачивать будет! – шепнула Травушка на ухо Капельке, и обе захихикали, пряча лица на плечах друг у друга.

Младина слышала это, но даже не улыбнулась. На сердце легла тяжесть и возрастала с каждым вдохом. Ее пробрала дрожь, и она зябко передернула плечами. Всхлипы Домашки резали по сердцу, будто нож; было чувство большой беды, почти непоправимой. И разом вспомнились те тревожные чувства, что мучили ее всю весну до самой Купалы. Те странные, пугающие силы, что жили в ней, не ушли, а просто затаились и теперь снова напомнили о себе. Откуда эта уверенность, что бегство Вышезара несет беду не столько Домашке, сколько ей, Младине?

– Знать, девка, доля твоя такая! – раздался голос Крючихи, и Младина испуганно вскинула глаза.

Показалось, что старуха сказала это ей. Но Крючиха смотрела на Домашку.

– Да может, он вернется еще! – невольно вскрикнула Младина, будто пытаясь отодвинуть неведомую беду от самой себя. – Вот перед тем как за невестами ехать – возьмет да и вернется, будто с дерева слетел! Может, одумался за лето, да боится теперь старшим на глаза показаться!

Все в избе смотрели на нее, а она в воодушевлении продолжала:

– Может, Угляна что-то знает о нем! Надо к ней сходить да спросить. Я сама бы и сходила, если мне позволят. Матушка, попроси большуху, чтобы пустила меня к Угляне! Может, еще не поздно Домашкино счастье спасти!

Даже Домашка взглянула на нее с надеждой, хлопая мокрыми от слез ресницами. Но Крючиха покачала головой:

– Да уж это едва ли… Ушел, знать, ушел. У нас теперь Дреман – жених.

Домашка опять пустила слезу. Младина не посмела спорить, но успокоиться не могла. У нее было такое чувство, что все лето она проспала счастливым теплым сном, а теперь вдруг проснулась от резкого порыва холодного ветра.

Когда миновала еще одна ночь после купальской, пережитое уже казалось Младине сном. Сама она дивилась, что такое ей привиделось: будто была она в каком-то чужом краю, встречалась с каким-то парнем, ясным соколом, и будто бы была его невестой… И неведомо откуда взялся этот парень, и невесть куда пропал. И почему-то был убежден, что они обручены уже много лет и она так же хорошо должна знать его, как он якобы знал ее. Но знал ли, в самом-то деле? Потом уже Младина сообразила, что «жених» ни разу не назвал ее по имени. Сама она как-то между делом спросила у отца, не слышал ли он о парне по имени Хорт – Путим сказал, что не знает такого. И Младина почти успокоилась: приснилось ей. На Купалу или на Коляду чего только ни приснится! Или вилы заморочили, с кем не бывает? Спасибо чурам, что домой вернули невредимой. Через несколько дней она уже радовалась, что ее обручили с Данятой, и ждала свадьбы с тем же нетерпением, что и сестры. О своем сне она никому не рассказывала, но, порой вспоминая его, вздыхала украдкой. Данята, конечно, всем хорош, но никогда рядом с ним ее не охватывало такое яркое, безграничное счастье, как рядом с Хортом в том купальском сне… Но наяву такого и не бывает…

Теперь же все изменилось. Появление Крючихи и весть о бегстве Вышезара так ясно напомнили ей купальское утро – когда она в последний раз видела и сестру Веснояру, и Вышеню, – что Младина исполнилась твердой уверенностью, от которой все внутри похолодело: никакой это был не сон! Это было так же взаправду, как то, что Веснавка у нее на глазах сбежала с Травенем. Но… что же теперь делать? Как же быть? Если Хорт существует где-то на самом деле… вот только где? Как же ей выходить за Даняту – ведь где-то у нее есть другой жених, чьи права на много лет старше.

Младина схватилась обеими руками за голову – так можно с ума сойти! Как, как она могла быть обручена с каким-то Хортом, если ее отец и мать, бабка, дед и прочая родовая старейшина ничего об этом не знает? Такого ну никак не может быть! Но ей вдруг так отчетливо вспомнилась эта удивительная встреча – каждая мелочь. Даже купальский венок, немного влажный и помятый, пощекотал лоб своими поникшими стебельками… Хорт стоял перед ней как живой, и снова захватило дух – как же хорош он был! Такой рослый и притом ладно сложенный, с ясными серыми глазами на открытом лице, так красиво осененном пышными русыми кудрями – молодой Перун, мечта, а не парень! Сердце билось, пробирала дрожь. Даже показалось, что он где-то рядом и вот-вот войдет в избу.

И что бы она стала делать, если бы он вдруг вошел? Да вскочила бы с места и кинулась к нему! И если бы он задумал ее увезти, как Травень увез Веснояру, она, Младина, тоже без колебаний прыгнула бы в его челн, даже не оглянувшись в сторону родного городка. Потому что так богами задумано: девки принадлежат своему роду только до тех пор, пока не встретят истинную свою долю.

–…А все с того началось, что ребетенок ейный помер, старшенький, Воротилка, – вполголоса рассказывала Крючиха Бебренице и Муравице. Очнувшись от своих мыслей, Младина стала прислушиваться. Кажется, речь шла о покойной жене Дремана. – Три годочка ему было, как раз на Спожинки волосики подстригли. Уж как она убивалась по нему! Трое детишек ей Макошь послала, а Воротилку она всех более любила – первенький у нее, бывает так. И вот уж давно я на жальнике его устроила, пепел погребла… Пепла-то была вот такая горсточка, что там, ребетеночек…

Крючиха, служившая в своем роду «Марой», то есть распорядительницей и исполнительницей похоронных обрядов, горестно вздохнула. Ведь ей, как и другим таким старухам, погребать приходилось собственных внуков, племянников, невесток, зятьев, братьев…

– А она все плачет и плачет, плачет и плачет. Я уж ей говорю: уймись, не тревожь мертвых, не любят они, когда больше сроку по ним убиваются. А она: жизни моей, говорит, нету без птенчика моего бедного, хоть бы разочек еще мне повидать его, хоть одним глазочком. Я говорю, будь по-твоему, как раз Осенние Деды на дворе. Ступай, говорю, на жальник, в полночь увидишь, как деды пойдут, и сынка своего увидишь. Дала я ей мака-волхидки с собой да велела рассыпать, как мертвые пойдут, чтобы за ней, значит, не погнались. Она и пошла.

В избе наступила полная тишина: все, даже мужчины, слушали рассказ, затаив дыхание. Об эту пору, когда везде справлялись Осенние Деды, мертвые были особенно близки к живым, и даже казалось, что из темных углов невидимые слушатели тоже внимают повести, одной из множества подобных.

– И вот пошла она на жальник. Блины в миске теплые положила, развернула, чтобы, значит, пар шел, позвала дедов покушать, отошла подальше, стоит, ждет. И видит: идут! Деды идут, бабки идут, парни, девки в венках свадебных – все идут. И после всех Воротилка ее ковыляет, в рубашоночке белой, да два ведра несет. А в ведрах тех ее слезы, которыми она с утра до ночи умывается. Идет, бедненький, и приговаривает: «Чтоб моей матери так тяжело было на белом свете жить, как мне здесь тяжело ее слезы носить!» Она с испугу возьми да и ахни. А они как обернутся к ней! Как побегут на нее!

Крючиха, умелая и опытная рассказчица, повысила голос, всплеснула руками; слушатели содрогнулись, ахнули, отшатнулись, младшие дочки взвизгнули и вцепились друг в друга.

– Они видеть-то ее не видят, а слышать слышат, а еще носом чуют запах крови живой. Ей бы мак-волхидку из узелка рассыпать, ее бы и не достали, – продолжала Крючиха. – Принялись бы считать, а она бы убежала тем временем. А она, глупая, с перепугу узелок-то выронила, завязанный, и бежать. Бежит, слышит – догоняют. Она пояс развязала, бросила. Налетели они на пояс, вцепились, в клочки порвали. Она дальше бежит, слышит, нагоняют. Стянула свитку на бегу, бросила – налетели они на свитку, схватили, вцепились, в клочки разорвали. Она опять бежит, слышит, опять нагоняют. Развязала платок верхний, бросила им. Вцепились – разорвали. А она уж дома. Я-то не спала, ждала ее, в воротах стояла. Она и забежала, чуть жива, еле дышит, в одном повое да в поневе…

– А ты видела их? – Муравица робко тронула старуху за рукав.

– Видела, конечно, – просто ответила та.

Она привыкла видеть то, что сокрыто от других.

– Затащила я ее в дом, а она никак отдышаться не может, дрожит крупной дрожью. Мужика вон ее разбудили, стали растирать, хотели девясилом напоить, так пришлось зубы ножом разжимать, она как окаменелая вся. Так и почла с той поры болеть – то полежит, то встанет поработает, то опять приляжет. Потом и вставать перестала. Ну, и вот… Не ходите, девки, тот свет смотреть! – Старуха обвела взглядом притихших слушателей. – Будет срок, он сам к вам придет, и встречи той никто не минует. А торопиться некуда.

Младина повела взглядом и вдруг обнаружила, что возле Дремана, с опущенными глазами слушающего хорошо ему известную горестную повесть, сидит незнакомая женщина – молодая, нарядно одетая, с огромным свадебным венком на голове, с венком на груди, перепоясанная плетеным жгутом из трав и цветов. Лицо ее было неподвижно, веки опущены, грудь не вздымалась…

Словно почувствовав ее взгляд, мертвая вдруг подняла глаза на Младину. Потом задрожала, будто отражение в неспокойной воде…

В отчаянии Младина закрыла лицо руками. А когда опустила ладони, возле Дремана уже никого не было. Мертвая жена ушла, будто смущенная тем, что ее заметили. Младина вовсе не хотела «смотреть тот свет». Но он почему-то сам вновь и вновь выходил к ней навстречу.

***

Но и поздним вечером, когда в избах загасили лучины и улеглись спать, к Младине сон не шел. Ее терзало беспокойство. Против воли она прислушивалась к малейшим звукам снаружи. Тревожные вести и видения разбили покой, и была уверенность, что все это – только начало. Казалось, она должна немедленно встать и бежать куда-то, иначе случится беда. Но куда бежать? Что за беда? Уж не ждет ли ее, в самом-то деле, Хорт в челне на серой осенней реке, под облетевшей ивой, где Травень ждал Веснавку? Если бы еще не стемнело, она и впрямь пошла бы туда. Но теперь все спят, ворота городка закрыты, куда пойдешь в непроглядной хмурой тьме?

– Да что ты вертишься, веретено, жених снится? – пробурчала спросонья лежавшая рядом с Младиной на полатях Травушка, которой она мешала спать.

Младина еще раз попыталась успокоиться и закрыла глаза. И, стараясь не двигаться и ровно дышать, мысленно пустилась в путь: во двор, за ворота, вниз по тропке, к реке… Темнота ничуть ей не мешала: она довольно хорошо видела, а еще лучше улавливала запахи, помогавшие определять, где что. Она ясно чувствовала влагу осенней ночи, и так радовавший ее дух палой листвы стал во много раз сильнее, но вот холода она не ощущала. Резво неслась она через темные поля, дрожащие рощицы заросших лядин, так быстро, как будто… у нее было четыре ноги! Вдруг, как прозрев, Младина обнаружила себя молодой волчицей. Вот почему она так быстро бежит, вот почему так хорошо видит ночью и чувствует запахи!

Но удивляться было некогда: откуда-то она знала, что ей надо спешить, и знала дорогу. Путь ее лежал в места, где она никогда не была, но некое внутреннее чувство уверенно вело ее вперед. Дальше, дальше! Уголком сознания она отмечала, что несется быстрее ветра и преодолевает огромное расстояние, но тем не менее в душе кипело нетерпение: надо спешить изо всех сил! Иначе будет поздно, иначе случится ужасная беда!

Повеяло запахом реки – гораздо раньше, чем она выскочила на берег и так же быстро помчалась по берегу, пробираясь между ивами и кустаником. Здесь уже пахло человеком – люди здесь бывали довольно часто, это была их, человечья земля.

Под лапами оказалась тропинка, еще яснее указывая на близость жилья. Это уже были ближние угодья чужого рода, где ходят каждый день. Тропинка обогнула овраг и чуть отклонилась от берега.

А потом чуткое ухо волчицы стало различать звуки, так не подходящие к глухой осенней ночи. Где-то впереди раздавались крики, слышались удары по дереву и треск. Потянуло дымом. Волчица вылетела на пригорок и остановилась, присматриваясь и принюхиваясь.

За пустырем тропа снова поднималась, чтобы влиться в ворота меж столбами-чурами. Ворота были распахнуты, из-за частокола долетали эти тревожные звуки: крики множества голосов, женские вопли, лай одной-двух собак, лязг железа, удары по дереву. Несло душным дымом – одна из соломенных крыш уже горела, остальные, влажные от осенних дождей, еще тлели. Но уже блестел огонь во тьме, позволяя разглядеть мечущиеся фигуры. Волчица припустила вниз по тропе, к воротам.

В городке шла драка. Чуткий нос волчицы помогал ей хорошо различать дерущихся, даже если сами они во тьме и дыму, освещенном лишь всполохами горящей крыши, отчего дыма было больше, чем света, своих от чужих отличали с трудом. Они совсем по-разному пахли: одни – скотиной и домом, а другие – лесом. Одни были одеты в обычные рубахи – теплую одежду поднятые со сна хозяева городка не успели надеть, – а другие – в кожухи мехом наружу. Лица их закрывали звериные хари, сделанные иногда из шкур, иногда из бересты, а от кого-то разило сажей – вымазался, отчего и стал похож на чудо болотное. Немудрено было и впрямь принять налетчиков за игрецов – вдруг выскочивших из темноты и вломившихся в избы, косматых, черных, воющих.

Все они были вооружены копьями, топорами, луками. Мужики-хозяева отбивались тоже рогатина и топорами, стараясь не пустить их в дома. Большая драка шла перед просторным хлевом, перед овином, где хранилось в ямах уже обмолоченное зерно. То там, то здесь слышался женский визг.

Словно тень, волчица скользнула в ворота. Прижимаясь к тыну и прячась в густой тени, она скользила от избы к избе, выбирая ту единственную, которая была ей нужна. Она не знала, которая это изба, но не сомневалась, что учует нужный запах. Вот… кажется, здесь…

Быстро, но скрытно волчица двинулась вдоль стены, мимо поленницы. Перед низкой дверью было светлее, там толкались люди: двое мужиков из хозяйской семьи отбивались от троих или четверых игрецов. У одного из мужиков был топор, а у второго только длинная жердь, но зато сам он был таким рослым, мощным, длинноруким, что и этим простым оружием ухитрялся держать нападавших на расстоянии.

Волчица припала к стене под оконцем, втянула ноздрями разнообразные запахи, струящиеся изнутри. Сильнее всего пахло страхом. Но и тот, нужный ей запах тоже ощущался так сильно, что она знала – ошибки быть не может.

Однако оконце было слишком мало, чтобы она могла в него пролезть. Притаившись за поленницей, слившись с темнотой, волчица ждала удобного случая, наблюдая за происходящим. Тот рослый мужик все еще размахивал жердью, но вдруг из темноты вылетел камень и впечатался в его затылок. В ноздри волчице ударил запах свежей крови, по телу пробежала дрожь. Мужик упал, выронив жердь, и тут же трое его противников, которых уже некому было держать на расстоянии, набросились все вместе на его брата. Тот упал почти мгновенно, а те трое, перепрыгнув через два тела, устремились в избу.