Текст книги "История куртизанок"

Автор книги: Элизабет Эбботт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Кортес поделился своими сомнениями с Малинче и попросил ее под видом местной жительницы выведать у них любые сведения, которые смогли бы ему пригодиться. Когда она бродила среди горожан, к ней украдкой подошла женщина старше нее по возрасту, жена местного касика, и стала убеждать ее оставить своих иноземных спутников. Наши люди готовятся всех их перебить и принести в жертву, сказала она. Котлы с помидорами и перцами уже стоят на огне. Скоро воины Монтесумы заманят иноземцев в засаду и перебьют всех до единого. Тела их расчленят, а куски сварят в котлах как жертвоприношение богам, и священники съедят плоть чужеземцев, заправленную овощами, – как острую мясную похлебку чили.

Беги от них со всех ног, как только сможешь, посоветовала немолодая женщина Малинче. И добавила, раскрывая истинную причину своей заинтересованности в Малинче: «Ты так молода и прекрасна, что станешь женой моего сына, и я дам тебе убежище».

Малинче задумалась. Потом спросила женщину: «Как ты узнала о засаде, о тайном замысле?» Та ответила прямо: она услышала об этом от мужа, касика, недавно заверившего в своей преданности Монтесуму.

Этот разговор подвел Малинче к моменту решающего испытания. Отряд Кортеса оказался в смертельной опасности, и она, отказавшись от защиты и покровительства местной женщины, вполне могла попасть в котел с вареными овощами вместе со своим любовником. Талашканка предложила ей спасение. Малинче нужно было только остаться в городе и позволить войску Монтесумы полностью уничтожить испанцев. После этого она могла бы выйти замуж за представителя местной знати и, в конце концов, занять подобающее ей высокое положение в ацтекском обществе.

Она вела бы хозяйство мужа, присматривала за приготовлением утреннего горячего шоколада, за тем, как слуги пекут лепешки из маисовой муки, за уборкой и чисткой помещений семейного жилья. Рабство ее было бы забыто, права, полученные при рождении, были бы восстановлены. И пока другие европейцы не продолжили дело, начатое разгромленным Кортесом, Монтесума и ацтекская империя процветала бы как раньше.

И тем не менее Малинче выбрала Кортеса, своего иноземного любовника, который сумел понять ее возможности и высоко их ценил, как и ее острый ум, зависел от ее советов и доверял собственную жизнь. Кроме того, она перешла в христианство и стала так истово следовать ритуалам новой религии, что даже испанцы отмечали ее рвение. Она отвергла общество, которое отказалось от нее и обратило в рабство. Она отвергла религию, божества которой ненасытно требовали все новых и новых кровавых человеческих жертвоприношений, религию, которая не сулила рая ни на земле, ни в загробной жизни.

Обо всем этом говорившая с ней женщина даже не подозревала. Спасибо, сказала ей Малинче. Я принимаю твое великодушное предложение, но перед тем, как пойти с тобой и начать новую жизнь, мне нужно вернуться в лагерь иноземцев и забрать там одежду и драгоценности.

Малинче поспешила обратно к Кортесу. После ее предупреждения он захватил город Чолулу и допросил жителей, которые раскрыли ему многие детали операции, готовившейся воинами Монтесумы. Они в то время поджидали испанцев на окраинах города со своими смертоносными маканами – тяжелыми деревянными орудиями убийства, похожими на мечи или копья, к краям которых были прикреплены остро заточенные куски кремня или обсидиана, – надеясь перебить ненавистных белых людей или взять их в плен, а потом скормить своим кровожадным богам.

Кортес и его подчиненные уже были свидетелями того, как ацтекские жрецы обсидиановыми ножами рассекали пленнику грудную клетку и вынимали еще бившееся сердце, чтобы принести его в жертву богам, а потому боялись плена больше смерти. Кортес сам решил напасть на врага, рассчитывая на внезапность нападения. Он и его конкистадоры разбили излишне уверенных в своих силах тлашкаланцев, уничтожив до исхода битвы три тысячи человек.

Один из офицеров Кортеса в донесении сообщал: «Малинче обладала достоинствами, присущими мужчинам, – несмотря на то, что каждый день она слышала, как местные жители собираются убить нас и пожрать нашу плоть в мясной похлебке чили; видела, как нас окружали в последних битвах; знала, что все мы изранены и больны, и тем не менее она никогда не позволяла нам поддаваться страху. Эта женщина всегда проявляла только храбрость» ^{172} .

Кортес высоко ценил заслуги Малинче, доверяя ей проведение сложнейших переговоров с местными жителями. Самые щекотливые переговоры были связаны с необычными ацтекскими храмами пирамидальной формы: Кортес намеревался их разрушить. Конкистадоры воспринимали их не как святилища для проведения богослужений, а как места массовых убийств людей, смердящие от пролитой человеческой крови.

Но туземных союзников испанцев привели в ужас эти планы, угрожавшие уничтожением символов их религии. Неутомимая Малинче приступила к обращению в христианство союзников Кортеса. Она проповедовала им религию, которую недавно приняла, объясняла, почему ацтекские пирамиды, храмы менее значительным и более жестоким богам, чем божество новой религии, следует уничтожить. Вскоре испанцы стали разрушать залитые кровью ацтекские храмы, и Кортес, рядом с которым следовала Малинче, направился к одной из величайших крепостей Нового Света – Теночтитлану, столице государства ацтеков.

Победы Кортеса потрясли Монтесуму. В отчаянии император пригласил своих испанских врагов в Теночтитлан, где планировал устроить им засаду. Поначалу обе стороны сохраняли видимость дружелюбия. Но когда Кортес обнаружил, что Монтесума подстрекает местных союзников испанцев к восстанию против них, он выступил против повелителя ацтеков. Вмешавшись, Малинче убедила Монтесуму в том, что испанские воины его убьют, если он не будет с ними сотрудничать. Пытаясь спасти жизнь, император перебрался в покои, где расположились испанцы. Оттуда в условиях, схожих с домашним арестом, хоть тюремщики относились к нему с показным подобострастием, он продолжал править империей.

Успешная попытка убедить Монтесуму перейти под защиту разношерстного отряда Кортеса оказалась гениальным маневром, и только Малинче обладала достаточным знанием местных культурных реалий и изощренной хитростью, чтобы преуспеть в этом. В течение шести месяцев Монтесума лично мешал осуществлению всех плетущихся заговоров, направленных против его испанских тюремщиков. Монтесума и Малинче расстались, когда основная часть испанских воинов покинула Теночтитлан, а император остался под охраной небольшого отряда. Его командир принял за мятеж религиозный праздник и, поддавшись панике, приказал перебить его участников. Тупиковая ситуация, в которой оказались ацтеки и испанцы, кончилась тем, что ацтекские воины стали яростно мстить за убийство своих сограждан. Когда Монтесума призвал их опустить оружие, выпущенный из пращи камень его смертельно ранил.

В рукопашной схватке, которая за этим последовала, большинство людей Кортеса погибли, а все их лошади получили ранения. Малинче выжила, сумела уползти по телам убитых испанцев, и пустилась в бегство. Осознав масштаб невосполнимых потерь, Кортес прислонился к дереву и зарыдал.

Спустя год Кортес и его союзники вернулись и осадили Теночтитлан, вынудив его обитателей умирать от голода, а потом и полностью разрушили город. Тринадцатого августа 1521 г. ацтеки признали поражение. Одержавший победу Кортес приступил к восстановлению того, что сам разрушил.

Малинче к этому времени была беременна, в 1522 г. она родила от Кортеса сына Мартина, как принято считать, первого мексиканского метиса. Это важное событие не способствовало укреплению связи Кортеса с его любовницей. Наоборот, оно послужило началом его отдаления от Малинче, хотя деловые отношения они продолжали поддерживать. Причина внезапного и неожиданного разрыва их личных отношений заключалась в том, что Кортес ждал предоставления ему дворянского достоинства и прекрасно знал, что, если получит титул, Малинче не сможет с ним жить. И дело было не только в том, что он состоял в браке. Так случилось еще и потому, что Малинче, кем бы она ни была для него во время военной кампании, оставалась индейской женщиной с темной кожей, которую испанцы считали дикаркой. Чтобы избежать насмешек соотечественников, Кортес прекратил с ней интимные отношения и письменно вызвал свою испанскую жену Каталину Суарес Маркайду. Спустя некоторое время Каталина умерла, но ее преждевременная кончина ничего не изменила, а Кортес освободился от обязательств перед Малинче, выдав ее замуж за одного из своих военачальников – героического идальго Хуана Харамильо. Через год у них родилась дочь Мария Харамильо.

Брак Малинче оказался несчастливым. Несмотря на то что Кортес сделал ее состоятельной женщиной, передав ей во владение большие земельные участки, он связал ее жизнь с мужчиной, который, как позже заявляли его соратники, женился на ней в состоянии пьяного угара. Возможно, так оно и было. Испанские аристократы не женились на туземных женщинах – Харамильо оказался несчастливым исключением из правила. Когда несколько лет спустя Малинче скончалась, муж ее женился снова буквально через несколько недель.

Историки и традиция Латинской Америки пригвоздили Малинче к позорному столбу как предательницу своего народа. В те годы, которые она провела с Кортесом, и позже, когда была замужем за Харамильо, ее, должно быть, проклинали многие индейские народы. Нам остается лишь гадать о том, была ли она уязвлена или удивлена отказом Кортеса на ней жениться, однако вполне можно себе представить, что она понимала, насколько могла осложнить его карьеру. Даже в качестве его богатой и уважаемой любовницы Малинче, проданная в рабство и лишенная наследства, смогла достичь положения, позволившего ей разделить славу Кортеса – и его позор, – которые принесло ему завоевание империи ацтеков.

«СЕЛЬСКИЕ ЖЕНЫ» В КОЛОНИАЛЬНОЙ АМЕРИКЕ ^{173}

Покахонтас, героиня одной из самых романтических историй Северной Америки, была красивой и пылкой дочерью могущественного вождя индейского племени. В мае 1607 г. двенадцатилетняя девочка наблюдала за тем, как ее отец готовился казнить английского капитана Джона Смита – основателя и руководителя колонии в Чесапикском заливе. Но Покахонтас, в которой грубоватый, но обаятельный белый человек мог вызвать чувство подростковой влюбленности, бросилась к служившему плахой камню, прикрыла собственным телом голову бородатого офицера и потребовала сохранить ему жизнь, что и было сделано.

Несколько лет спустя колонисты похитили Покахонтас в ходе вооруженных столкновений с ее соплеменниками и сделали девушку заложницей. Однако относились они к ней с уважением, подобающим дочери влиятельного отца. Их отношение настолько ее поразило, что Покахонтас приняла христианство, получив после крещения имя Ребекка. Тогда же она влюбилась в одного из поселенцев, которого звали Джон Рольф. С согласия отца и губернатора Виргинии она вышла за него замуж.

История Покахонтас исполнена благородства и романтики, и то обстоятельство, что она скончалась в двадцать с небольшим – до того, как Рольф устал бы от нее, – придает завершению этой истории еще более трагичный оттенок. Однако отношения тысяч других индейских женщин с белыми колонистами, ставшими их спутниками, были далеко не такими идиллическими. Даже если белые мужчины по индейским обрядам сочетались браком с местными жительницами, они относились к своим «сельским женам» так, как если бы те были их любовницами.

Жизнь в пограничных областях Северной Америки, как и во внутренних ее районах, где в основном занимались охотой и торговлей пушниной, была суровой. Враждебная природа временами насылала слепящие снежные бури. Каменистые земли было трудно обрабатывать. Неумолимая зима приходила в положенные ей сроки, и за ней следовал голод. Опасность подстерегала повсюду: и в лесной чаще, откуда медведи и другие звери изгоняли незваных гостей, и в мрачных поселениях, которым грозили набеги враждебных местных племен. Повсюду царила атмосфера одиночества и страха; женщины, остававшиеся на изолированных от мира фермах, нередко лишались рассудка.

В изменчивом мире лесной глуши колониальной Северной Америки судьба пушных факторий, христианских миссий и любых других поселений могла зависеть от того, как их руководители – и индейцы, и белые – ладили между собой. Но согнанные с насиженных мест индейцы, которых губили завезенные европейцами болезни и алкоголь, и нетерпеливые белые, уверенные в своем расовом и моральном превосходстве, не всегда могли найти пути для того, чтобы стать верными союзниками друг друга. Достаточно часто их разделяла непримиримая вражда.

В начале XVII в., когда жила Покахонтас, племенная структура индейских народов еще оставалась достаточно архаичной, в ней явственно прослеживались традиции матриархата, а в руководстве племен большую роль играли сильные и авторитетные женщины ^{174} . Европейские пришельцы неверно истолковывали культурные обычаи местного населения, в частности те, которые касались женщин. Колонисты, прибывшие из Европы, с неодобрением воспринимали образ жизни, при котором женщины имели равные с мужчинами права на развод. Европейцы считали неприемлемыми элементы туземного матриархата, полагая, что неверность женщин объясняется их властью: мужчина мог быть уверен, что его кровь течет в жилах детей его сестры, говорили они, но в отношении жены такой уверенности у него нет.

Тем не менее некоторые европейцы, обычно те, которые занимались пушной торговлей, близко знакомились с образом жизни местного населения, и кое-кто из них даже перенимал его. Значительно больше колонистов просто приспосабливались к местным обычаям, когда это соответствовало их интересам. Торговцы пушниной, например, часто женились на местных женщинах, соблюдая туземные ритуалы, и эти «сельские жены» становились их сексуальными партнершами, кухарками, переводчицами и проводницами, а также обеспечивали связь с мужчинами своих племен.

В первые годы освоения американских земель единственными доступными для большинства колонистов женщинами были местные жительницы, а позже женщины смешанного происхождения. Белые дамы приезжали в колонии гораздо реже, чем мужчины, почти всегда лишь в тех случаях, когда их приглашали родственники или будущие супруги. Одинокие колонисты-мужчины оказывались перед выбором: воздерживаться от половых связей до тех пор, пока смогут себе позволить жениться на белой женщине; пользоваться услугами проституток; жениться на туземной женщине и остаться с ней в браке или позже бросить ее, когда подвернется возможность жениться на белой женщине.

На этот счет колонистам часто давали разъяснения правительственные учреждения, компании, занимавшиеся пушной торговлей, и военные власти. Компания Гудзонова залива, например, сначала запрещала вступать в брак с туземками, потом терпимо относилась к смешанным бракам, в то время как конкурировавшая с ней Северо-Западная компания такие браки поощряла. На деле, тем не менее, представители этих компаний, как и другие торговцы пушниной, часто бросали своих жен-индианок и детей, которых те от них рожали.

И для белых мужчин, и для местных женщин возможность вступления в брак друг с другом имела как свои преимущества, так и свои недостатки. Больше всего изъянов заключал в себе целибат, соблюдение которого ставило под угрозу само выживание мужчины. Это объяснялось тем, что туземные женщины были бесценными партнершами, необходимыми для успешного занятия пушной торговлей. Они знали, как выживать в условиях дикой природы. Они были переводчицами с разных языков, могли разъяснить значение обычаев и знакомили мужей со своими родственниками. Они мололи кукурузные зерна и пекли из муки лепешки – основную пищу индейцев, запасали еду к суровой зиме. Они мастерили мокасины и снегоступы – важнейшие составляющие снаряжения торговцев пушниной. Они предупреждали о готовившейся измене тех, кто выдавал себя за их союзников.

Индейские женщины тоже могли многое получить от своих белых партнеров, например доступ к таким вещам, как металлические чайники и хлопковые ткани. Это избавляло их от такой утомительной работы, как кипячение воды с помощью раскаленных камней и дубленой кожи. В качестве посредниц они завоевывали влияние как среди белых, так и у местных племен, причем иногда превращали это влияние в подлинное могущество. Они обожали безделушки и дешевые украшения, которые дарили им их торговавшие пушниной мужья, и постепенно забывали распространенный среди индейских женщин обычай доедать то, что после трапезы оставляли им мужчины.

Однако, в отличие от своих белых сестер, туземные женщины платили более высокую цену за свои брачные союзы. Оказываясь в фортах поселенцев, эти женщины подчинялись установленным там правилам и попадали под влияние предрассудков чуждой им культуры белых людей, неизменно основанных на невежественных и унизительных представлениях о местной цивилизации. Поскольку белые мужчины не практиковали половое воздержание в противоположность индейцам, которые таким образом контролировали рождаемость, эти женщины беременели гораздо чаще, чем их сестры. Это приводило к множеству осложнений и страданиям при рождении детей, а также к преждевременному старению. Здоровью этих женщин наносили непоправимый вред неизвестные индейцам болезни и спиртное. В отличие от местных матриархальных обычаев, им приходилось передавать детей под контроль мужей, как было принято в патриархальной Европе.

Но самой тяжелой, неизбывной их проблемой было то, что их бросали, и местные женщины постоянно боялись потерять любимого человека. Такие опасения оказывались вполне обоснованными. Белые мужчины повсеместно бросали своих жен-индианок и снова женились – либо на туземках, либо на белых женщинах. Иначе говоря, значение брака его участники воспринимали по-разному. Индианки ожидали от белых мужей верности, а те постоянно их огорчали, вступая в связи с другими женщинами.

До XIX в. индейцы одобряли заключение таких союзов, полагая, что они способствуют установлению выгодных и даже привилегированных торговых отношений. Некоторые племена требовали для себя коллективного права выбора подходящих мужей, в других общинах эти вопросы решались на основе личных предпочтений. Но все настаивали на оформлении отношений a la fagon dupais – в соответствии с традициями страны.

Эти обряды отчасти напоминали европейские обычаи. Будущий муж должен был нанести визит родителям невесты и получить их согласие на заключение брачного союза. После этого родственники невесты назначали за нее выкуп – обычно это была одна лошадь. Потом жених выкуривал церемониальную трубку с потенциальной будущей родней или со всеми членами племени. Тем временем родственницы невесты готовили ее к новой роли – счищали с нее медвежий жир, меняли традиционную индейскую одежду на новый наряд, часто выдержанный в европейском стиле. В конце концов, жених – новый «мужчина скво», как называли белых мужчин, женатых на туземных женщинах, – сопровождал свою нареченную домой. С этого времени он считался ее мужем, а она становилась его женой.

Мужчины, которые не обращали внимания на эти обычаи или не хотели их соблюдать, могли дорого за это расплатиться. «Все племена соблюдают более или менее одинаковые обычаи, – писал один престарелый торговец пушниной. – Если кто-то умыкнет девицу без согласия ее родителей, он очень рискует – за это ему вполне могут проломить голову» ^{175} .

Перспективы брака были самыми разными. До начала XIX в. многие мужья считали себя юридически связанными семейными узами, и английские суды предпочитали с этим соглашаться. Если работодатели белых мужчин пытались заставить их избавиться от смущавших их туземных жен, многие от этого отказывались и решительно защищали законность своих браков.

Серьезные проблемы возникали у «мужчин скво», которые были служащими компании, а не занимались независимым предпринимательством. Выход на пенсию обычно означал для них возвращение в родную страну, что приводило к разрыву многих супружеских союзов. «Сельских жен» считали «ненастоящими», и общество белых людей не желало пускать их на свою территорию. Большую роль здесь играл расизм, и те же люди, которые искали расположения местных жителей на диких и необжитых землях Америки, испытывали шок, когда узнавали, что в Европе по соседству с ними поселилась индейская женщина.

Некоторые женатые мужчины оставались жить на туземных территориях. Другие прибегали к «выключению» – выдавали своих внезапно ставших обременительными жен замуж за недавно прибывших переселенцев, которые еще не успели обзавестись подругами. Были и такие, которые просто уходили и больше в местах прежнего проживания не появлялись. Когда мужья-европейцы бросали жен-идианок, те вместе с их детьми-полукровками возвращались в свои племена, где их с радостью принимали обратно, причем никто не клеймил позором ни женщину, ни детей. На деле соплеменники нередко даже приветствовали их возвращение, потому что детей их они считали более сообразительными и смелыми, более умелыми охотниками и спешили как можно скорее приобщить их к жизни племени.

В первые десятилетия XIX в. значительно возросло число взрослых смешанного происхождения и усилилось влияние миссионеров, выступавших за соблюдение строгих нравственных норм. Демографические сдвиги и изменившееся экономическое положение выявили слабые стороны браков, заключенных в соответствии с традициями страны.

Критическое отношение к таким бракам не привело к их исчезновению. Белые мужчины продолжали рассматривать индейских женщин скорее как объекты сексуальной эксплуатации, чем как спутниц жизни. Через некоторое время пересмотр статуса «сельской жены» существенно изменил положение тысяч женщин. В особенности это коснулось людей со смешанной кровью, которые не имели такой защиты и такого чувства собственного достоинства, как чистокровные индейские женщины. Униженные тем, что их считали любовницами, а не супругами, «сельские жены» иногда даже лишали жизни собственных новорожденных детей, полагая, что не смогут вырастить их в одиночку.