Текст книги "Преследование праведного грешника"

Автор книги: Элизабет Джордж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Силла заявила, что ей нечего скрывать, но она не желает, чтобы кто-то копался в ее нижнем белье. Поэтому она сама покажет им каждый предмет из того, что принадлежит лично ей. Зато в комнате Терри они могут делать все, что им угодно.

Оговорив пределы поисков, они начали с кухонного буфета, не открывшего им ничего, кроме больших запасов макарон с сыром быстрого приготовления, к которым обитатели квартиры питали очевидное пристрастие. В сушилке лежало несколько тарелок – судя по всему, они пребывали там уже несколько недель, – а сверху валялись какие-то счета, которые Нката мельком просмотрел и передал Барбаре. Телефонный счет был солидным, но не вопиющим. Потребление электричества находилось в пределах нормы. Все счета были оплачены вовремя. Холодильник также не представлял ничего интересного. Увядший пучок салата и пластиковый пакет с подгнившей брюссельской капустой намекали, что жильцы квартиры недобросовестно относятся к поглощению купленных овощей. Но на полках не встретилось ничего более зловещего, чем початая консервная банка горохового супа, поедаемого, видимо, даже без подогрева. Барбара почувствовала приступ голода и подумала, что ее собственные кулинарные вкусы более чем сомнительны.

– В основном мы питаемся вне дома, – сказала Силла, стоя в дверях.

– Похоже на то, – согласилась Барбара.

Перейдя в гостиную, они с Нкатой помолчали, присматриваясь к необычной обстановке. Эта комната, очевидно, служила выставочным залом. Тут стояло несколько композиций избранной Терри сельскохозяйственной тематики, но более затейливых в сравнении с теми, что Барбара видела утром в студии железнодорожного склада. Другие экспонаты – живописные – явно были отражением творческих исканий Силлы.

Нката, не знавший раньше о тяготении этой художницы к теме своеобразного изображения рта, тихо присвистнул, увидев дюжину или даже больше ротовых полостей, зияющих на холстах в гостиной. Выписанные в мельчайших анатомических подробностях монументальные рты орали, смеялись, рыдали, говорили, ели, кровоточили, плевались и извергали блевотину. Силла использовала в своих картинах и фантастические возможности этих отверстий: в нескольких разверстых ртах расположились в полный рост наиболее известные члены королевской фамилии.

– Чертовски… оригинально, – прокомментировал Нката.

– Но лучше забыть о жевании, – прошептала Барбара ему в ответ.

Спальни находились по разным сторонам от гостиной, и полицейские рискнули сначала заглянуть в комнату Силлы, куда любезно провела их сама художница. Помимо коллекции медвежат Паддингтонов,[39]39
  Медвежонок Паддингтон – герой детской книги английского писателя Майкла Бонда.


[Закрыть] которые уже переползли с комода и подоконника на пол, спальня Силлы вполне соответствовала избранному художественному поприщу. В ее гардеробе висели обычные для художников заляпанные краской балахоны. На ящике из-под молока, служившем прикроватным столиком, лежала упаковка презервативов, более чем уместная в комнате сексуально активной и предпочитающей безопасный секс молодой особы, живущей в жуткие времена заболеваний, передаваемых половым путем. Одобрительно отозвавшись о коллекции компакт-дисков, Барбара заметила Нкате, что его любимый рок-н-ролл уже давно не в моде; рядом также лежала груда рекламных художественных еженедельников, изобиловавших закладками и обведенными в рамочки статьями об открытии новых галерей или выставок. Стены украшала продукция собственного творчества Силлы, а мастерски раскрашенный пол открывал новые грани ее художественного видения. Здоровенные извивающиеся языки вываливали пережеванную пищу на обнаженных младенцев, которые, в свою очередь, испражнялись на другие здоровенные извивающиеся языки. Фрейд наверняка нашел бы этому объяснение.

– Я предупредила миссис Бейден, что закрашу все это, когда соберусь съезжать, – сказала Силла, очевидно заметив, что детективам не удалось сохранить бесстрастного выражения на лицах. – Ей нравится поддерживать молодые таланты. Она сама так говорит. Можете спросить у нее.

– Нам вполне достаточно ваших слов, – заверила ее Барбара.

В ванной комнате также не нашлось ничего особенного, за исключением невероятно грязного окружения самой ванны, что заставило Нкату неодобрительно фыркнуть. Оттуда под неусыпным присмотром Силлы – она как будто боялась, что без присмотра визитеры стащат один из ее шедевров, – они отправились в спальню Терри Коула.

Нката выбрал для осмотра комод, а Барбара – платяной шкаф. Там она обнаружила поразительный факт: Терри Коул обожал черный цвет, и это распространялось практически на всю одежду – футболки, свитера, джинсы, куртки и обувь. Пока Нката шуровал в ящиках комода, Барбара принялась перетряхивать джинсы и куртки в надежде обнаружить что-нибудь существенное. Среди множества использованных билетов в кино и скомканных бумажных салфеток она нашла только две подозрительные вещицы. Первая – обрывок бумажки, на котором мелким угловатым почерком было написано: «31–32 Сохо-сквер». Вторая представляла собой сложенную пополам визитную карточку, слепленную комочком жевательной резинки. Барбара порадовалась ценности хоть каких-то находок. Всегда есть надежда, что…

Сверху на карточке изящными броскими буквами было оттиснуто слово «Бауэре». Левый уголок заполнял какой-то странный адрес на Корк-стрит и номер телефона. А справа стояло имя: Нейл Ситуэлл. «Что может означать сокращение "Скл. 1"? – подумала Барбара. – Наверное, очередной склад, оборудованный под студию или галерею». Тем не менее, смахнув на столик засохшую резинку, она сунула карточку в карман.

– Что го есть, – сказал Нката за ее спиной.

Она повернулась к нему и увидела, что он рассматривает содержимое коробки из-под сигар, вытащенной из нижнего ящика комода.

– Что там? – спросила Барбара.

Он наклонил к ней коробку. Силла вытянула вперед шею и, увидев, что там лежит, торопливо сказала:

– Это не мое, клянусь.

В коробке лежала марихуана. Несколько унций, судя по виду. Из того же ящика комода Нката извлек миниатюрный кальян и большой, герметично закрытый пакет, содержащий как минимум килограмм того же наркотика.

– Ого, – удивилась Барбара, подозрительно глянув на Силлу.

– Я же сказала, что не имею к этому отношения, – возразила Силла. – Разве я разрешила бы вам обыскивать квартиру, если бы знала, что у него есть это дерьмо? Я такой дурью не маюсь. Мне нужная ясная голова для процесса.

– Какого процесса? – озадаченно спросил Нката.

– Творческого, – пояснила Силла. – Моего творческого процесса.

– Правильно, – поддержала ее Барбара. – Бог знает, что вам не нужно маяться с этой дурью. Мудрый шаг с вашей стороны.

Силла не заметила никакой иронии. Она сказала:

– Талант – драгоценный дар. Нельзя же, типа, бездарно растрачивать его.

– Вы имеете в виду, – уточнила Барбара, кивнув на марихуану, – что именно это мешало Терри стать настоящим художником?

– Как я уже говорила вам в студии, он никогда не уделял этому – ну, то есть своему творчеству – достаточно внимания, чтобы добиться успешных результатов. Он не хотел трудиться, как пашут все художники. Не считал это нужным. Может, конечно, и из-за этого.

– Из-за того, что слишком часто бывал под кайфом? – спросил Нката.

Силла впервые выглядела растерянной. Она неловко переминалась с ноги на ногу, поглядывая на свои туфли на платформе.

– Послушайте. Типа того… Он ведь умер и все такое, и мне очень жаль. Но правда есть правда. Он доставал откуда-то деньги. Вероятно, отсюда.

– Здесь не так уж много, если он торговал, – заметил Нката Барбаре.

– Может быть, у него еще где-то устроен тайник.

Помимо комковатого продавленного кресла единственным предметом мебели в комнате, допускающим наличие потайного места, была кровать. Это казалось маловероятным, но Барбара все-таки решила проверить и подняла край украшенного бахромой покрывала. Под кроватью стояла картонная коробка.

– Ага, – сказала Барбара. – Возможно, возможно… Нагнувшись, она потащила коробку на себя. Клапаны крышки были не заклеены. Барбара раскрыла коробку и взглянула на ее содержимое.

Там лежали почтовые открытки, наверное, несколько тысяч открыток. Но они, безусловно, не принадлежали к поздравительным или видовым, какие посылают домой, уехав в отпуск или на каникулы. Эти открытки служили совсем не для поздравительных целей. Их не использовали также и для описания туристических впечатлений. Они не были приятными сувенирами. Однако они могли стать первым реальным следом, ведущим к человеку, у которого имелись причины убить Терри Коула.

К Мейденам послали констебля, чтобы он привез их в Бакстон для опознания вещей их дочери. Ханкен решил, что простое приглашение приехать, скорее всего, вызовет задержку с их стороны, поскольку приближалось время ужина, когда Мейденам нужно будет обслуживать своих постояльцев.

– Если мы хотим получить ответ сегодня, то нам придется самим привезти их, – вполне резонно заметил Ханкен.

Линли согласился, что лучше получить ответ уже сегодня вечером. Пока они с Ханкеном с аппетитом поглощали rigatoni puttanesca[40]40
  Макароны со сложным соусом из оливок, мяса, лука, чеснока и перца (ит.).


[Закрыть] в итальянском ресторанчике «Фиренце» на рыночной площади Бакстона, констебль Стюарт отправилась в ущелье Пэдти за родителями убитой. К тому времени, когда коллеги, покончив с макаронами, заказали себе по чашечке крепкого кофе-эспрессо, Стюарт позвонила Ханкену и сообщила, что Эндрю и Нэн Мейден уже дожидаются их в участке.

– Пусть Мотт выдаст тебе под расписку вещи девушки, – распорядился Ханкен но мобильнику. – Разложите их в четвертой комнате и ждите нас.

Они находились не больше чем в пяти минутах от бакстонского полицейского участка. Ханкен не спеша принялся изучать счет. Как он объяснил Линли, ему хотелось заставить Эндрю Мейдена поволноваться. Он любил поддерживать в расследованиях нервную атмосферу, поскольку в нервной обстановке иногда всплывают совершенно неожиданные вещи.

– Мне показалось, что вы переключили свой интерес на Уилла Апмана, – заметил Линли.

– Мой интерес охватывает всех, – ответил Ханкен. – Я хочу, чтобы все они поволновались. Просто удивительно, чего только не вспоминают люди в состоянии нервного напряжения.

Линли не стал напоминать Ханкену, что благодаря работе Энди Мейдена в Особом отделе у него, вероятно, выработалась масса приемов, помогающих справиться с гораздо более серьезным напряжением, несравнимым с тем, что может накопиться за пятнадцать минут ожидания в полицейском участке. В конце концов, это дело по-прежнему вел Ханкен, а Линли должен был приспосабливаться к методам работы коллеги.

– Как жаль, что я не застал вас сегодня днем, – сказал Линли Нэн Мейден, когда их с мужем привели в четвертую комнату.

Линли и Ханкен стояли по разным сторонам длинного соснового стола, на котором констебль Стюарт, стоявшая у двери с блокнотом наготове, разложила походные вещи Николь.

– Я ездила прогуляться на велосипеде, – откликнулась Нэн Мейден.

– Энди сказал, что вы поехали в Хатерсейдж-мур. Это сложный маршрут?

– Да, я предпочитаю активный отдых. А там много велосипедных троп. И они не такие уж крутые, как кажется.

– Много ли вы встретили сегодня таких же любителей активного отдыха? – поинтересовался Ханкен.

Энди Мейден приобнял жену за плечи. Она ответила вполне спокойно:

– Сегодня нет. Я была предоставлена сама себе.

– Видимо, подобные прогулки вошли у вас в привычку. И когда вы обычно отправляетесь на них – утром, днем или ближе к вечеру?

– Извините, а почему вас это интересует… – возмущенно начала Нэн Мейден, но умолкла, почувствовав, как муж успокаивающе пожал ей плечо.

– По-моему, инспектор, вы хотели, чтобы мы взглянули на вещи Николь, – произнес Энди Мейден.

Разделенные широким столом, они с Ханкеном пристально смотрели друг на друга. Констебль Стюарт поглядывала на них от двери, держа наготове карандаш. С улицы вдруг донеслось тревожное завывание охранной сигнализации какой-то машины.

Ханкен первым опустил глаза.

– Да, давайте приступим, – сказал он, кивнув на разложенные на столе предметы. – Не пропало ли что-то из ее вещей? А может, появилось что-то лишнее, ей не принадлежавшее?

Мейдены медленно осмотрели каждую вещь. Нэн Мейден робко потрогала темно-синий свитер с полоской цвета слоновой кости по вороту.

– Ворот получился некрасивым… плохо лежал. Я хотела перевязать его, но она не позволила. Она сказала: «Мама, ты сама связала его, и только это имеет значение». Но мне хотелось перевязать его. Это было бы совсем несложно. – Она поморгала глазами и судорожно вздохнула. – Я ничего не вижу. Извините, по-моему, от меня будет мало пользы.

Энди Мейден положил руку на затылок жены.

– Потерпи еще немного, милая.

Он направился вместе с ней вдоль стола. И именно он первым заметил то, чего не хватало в вещах, доставленных с места преступления.

– Нет плаща Николь – сказал он. – Синего непромокаемого плаща с капюшоном. Его здесь нет.

Ханкен быстро посмотрел на Линли. «Подкрепление вашей теории», – сказал его выразительный взгляд. Но разве во вторник вечером был дождь?

Вопрос Нэн Мейден показался странным. Все понимали, что, отправляясь в пустоши, человек должен быть готов к неожиданным переменам погоды.

Дольше всего Энди простоял возле туристских принадлежностей: компаса, котелка, походной печки, лопатки и планшета с картами. Наморщив лоб, он внимательно осмотрел все предметы и наконец сказал: – Не хватает ее карманного ножа.

Это был его собственный швейцарский армейский нож. пояснил он. Ник получила его в подарок на Рождество, когда впервые проявила интерес к походной жизни. Обычно она брала его с собой в любые местные походы.

Линли скорее почувствовал, чем заметил устремленный на него взгляд Ханкена. Он задумался над тем, что может добавить к их версии факт пропажи ножа. А вы уверены в этом, Энди?

– Она могла, конечно, и раньше потерять его, – ответил Мейден. – Но тогда обязательно заменила бы его чем-то перед очередным походом. – Он напомнил, что его дочь была опытным туристом. Отправляясь в лес или горы, Ник предпочитала не рисковать. Она всегда брала в поход все необходимое. – Как же разбить лагерь без ножа?

Ханкен попросил описать пропавший нож. Мейден дал подробное описание, точно перечислив многочисленные лезвия и их назначение. Длина самого большого лезвия, сказал он, составляла около трех дюймов.

Когда родители убитой закончили осмотр, Ханкен попросил Стюарт приготовить им чаю. Как только дверь за Мейденами закрылась, он повернулся к Линли.

– Наверное, мысли у нас с вами идут в одном направлении.

– Длина лезвия этого ножа соответствует заключению, сделанному доктором Майлз по поводу ранений Коула. – Линли задумчиво разглядывал разложенные на столе предметы, размышляя о тех палках, которые Энди Мейден нечаянно вставил в колеса его версии. – Это, наверное, совпадение, Питер. Она могла потерять нож в тот же день, но раньше…

– А если не теряла, то вы понимаете, что это значит.

– Похоже, наш убийца следил за Николь Мейден, но по какой-то причине он следил за ней без оружия.

– И следовательно…

– Непреднамеренное убийство. Случайное столкновение, приведшее к трагической развязке.

Ханкен шумно вздохнул.

– И к чему, черт побери, это приводит нас?

– К серьезному пересмотру версий, – сказал Линли.

Глава 13

На небе уже высыпали звезды, когда Линли вышел из Мейден-холла. И поскольку он полюбил ночное небо с детских лет, проведенных в Корнуолле, где, как и в Дербишире, можно было разглядывать, изучать и узнавать созвездия с легкостью, недоступной в Лондоне, то он остановился возле изъеденного непогодой каменного столбика на краю парковочной стоянки и задумчиво взглянул в небесную высь. Он пытался найти ответы на крутившиеся в голове вопросы.

– Должно быть, тут какая-то ошибка, – со спокойной настойчивостью сказала ему Нэн Мейден. Ее усталые глаза глубоко запали, словно последние тридцать шесть часов безвозвратно лишили ее жизненных сил. – Николь не собиралась уходить из университета. И уж наверняка не бросила бы учебу, не сказав нам. Это не в ее характере. К тому же ей нравилось законоведение. И кроме того, она же целое лето проработала в конторе Уилла Апмана. Чего ради она стала бы практиковаться тут, если бросила учебу в… Вы сказали, в мае?

Линли привез их домой из Бакстона и зашел к ним для заключительного разговора. В гостиной еще сидели постояльцы отеля, наслаждаясь после ужина кофе, бренди и шоколадом, поэтому они направились в кабинет рядом с приемным столом. Для троих эта комната оказалась тесновата, поскольку предназначалась для работы одного человека за компьютером. Когда они вошли, факс как раз извергал какое-то длинное послание. Взглянув на него, Энди Мейден положил полученное сообщение в контейнер с аккуратной табличкой, поясняющей, что там хранятся предварительные заказы.

Мейдены ничего не знали о том, что их дочь ушла из университета. Не знали о том, что она переехала на новое место жительства в Фулем и сняла там квартиру вместе с подругой но имени Вай Невин, чье имя Николь никогда не упоминала. Не знали они и о том, что она устроилась на работу в фирму «Управление финансами МКР». Все это наносило существенный урон сделанному ранее заявлению Нэн Мейден, что их дочь являлась воплощением честности.

Энди Мейден выслушал эти новости молча. Но он выглядел потрясенным, как будто новые подробности о жизни дочери нанесли очередной удар его измученной душе. Не обращая внимания на попытки жены объяснить противоречивые действия их дочери, он просто пытался усвоить их с минимальным дополнительным ущербом для своего сердца.

– Наверное, она хотела перейти в другой институт, поближе к дому. – Голос Нэн звучал так, словно она уговаривала себя поверить в собственные предположения. – Разве тут, в Лестере, нет чего-то подобного? Или в Линкольне? Ведь она собиралась замуж за Джулиана и, конечно, хотела быть ближе к нему.

Линли с неимоверным трудом подыскивал слова, способные смягчить разочарование матери Николь по поводу несостоявшейся помолвки с Джулианом Бриттоном. Но когда он осторожно сообщил об отказе их дочери от предложения Джулиана, Нэн Мейден совсем растерялась.

– Отказалась? Но тогда почему… – в смятении начала она и, не договорив, повернулась к мужу, словно надеясь, что он сумеет объяснить ей необъяснимое.

Из всего этого Линли сделал вывод, что бессмысленно спрашивать Мейденов о пейджере их дочери. И когда Нэн Мейден, так же как и ее муж, сказала, что ничего не знает об этом аппарате, Линли предпочел поверить ей.

Стоя сейчас в полумраке между тускло освещенной автостоянкой и ярко горящими огнями в окнах отеля, Линли позволил себе немного поразмышлять о сложившейся ситуации и связанных с ней чувствах. Когда осмотр вещей Николь был закончен, он взял у Ханкена ключи от машины и сказал:

– Идите домой, Питер. Я сам отвезу Мейденов обратно в ущелье Пэдли.

И именно о Ханкене, о его семье и сказанных им ранее словах размышлял Линли, стоя под звездами. Инспектор говорил, что, взяв на руки младенца – родное существо, плоть от плоти своей, – человек безвозвратно меняется. Он говорил, что даже не представляет, какую боль может принести потеря родного ребенка. Что же тогда чувствовал в данный момент такой человек, как Энди Мейден? Претерпев первые изменения много лет назад, в момент рождения дочери, он продолжал постепенно перестраиваться, проживая с ней детство, отрочество и юность, и вот в его внутреннем мире произошел разрыв, вызванный ее смертью, – разрыв, возможно, непоправимый. А сейчас к сокрушительному бремени утраты добавилось тяжкое знание того, что его единственный ребенок имел от него тайны… Какие же чувства он должен испытывать?

Смерть ребенка, подумал Линли, убивает будущее и опустошает прошлое, превращая родителей в своеобразных арестантов, карающих себя бесконечными упреками за то, что служба и карьера не позволили им посвятить все свои силы любимому чаду. Такая смерть приносит опустошительные мучения. Можно лишь научиться терпеть их.

Он оглянулся на Холл и увидел, как Энди Мейден вышел из маленького кабинета и устало потащился к лестнице. После его ухода комната осталась освещенной, и в окне появился силуэт Нэн Мейден. Линли заметил обособленность Мейденов друг от друга, и ему захотелось сказать им, чтобы они не замыкались каждый в своем горе. Вместе они сотворили свою дочь Николь, и вместе им придется похоронить ее. Так почему же надо оплакивать ее поодиночке?

«Все мы одиноки, инспектор, – сказала ему однажды Барбара Хейверс в сходной ситуации, когда родителям пришлось оплакивать умершего ребенка. – Мы только питаем иллюзии, будто это не так. А на самом деле…»

Но ему вовсе не хотелось сейчас думать о Барбаре Хейверс, о ее мудрости или об отсутствии таковой. Ему хотелось как-то помочь Мейденам обрести относительное спокойствие. Он говорил себе, что многим обязан если не обоим осиротевшим родителям, чьи страдания были такого рода, что он сам надеялся никогда их не испытать, то хотя бы своему бывшему коллеге, чья служба оставила таких, как Линли, офицеров в неоплатном долгу. А еще он вынужден был признать, что, пытаясь найти для них успокоение и как-то облегчить их горе, он надеется, что в будущем сумеет уберечь самого себя от подобных мучений. Он не в силах изменить факта смерти Николь и предать забвению те тайны, которые она не доверила родителям. Но он постарается найти опровержение этих сведений, уже начинавших казаться придуманными, и представить их как невинные откровения, что со временем смягчит остроту утраты.

Начать с того, что один только Уилл Апман упомянул до сих пор о пейджере и о неизвестном лондонском любовнике. А кому, как не Апману, ухлестывавшему за этой юной особой, выгодно состряпать историю о ее телефонных звонках и интимных связях, чтобы отвлечь внимание от собственной персоны? Он ведь вполне мог оказаться тем самым пресловутым любовником, осыпавшим подарками свою подчиненную, к которой он испытывал страстные чувства. А узнав, что она бросила учебу и уезжает из Дербишира, чтобы начать новую жизнь в Лондоне, мог ли он смириться с мыслью, что потеряет ее навсегда? Действительно, из почтовых открыток, которые Николь посылала подруге, им стало известно, что у нее здесь имелся еще один любовник помимо Джулиана Бриттона. И ей едва ли понадобилось бы отправлять такие закодированные сообщения – не говоря уже о том, чтобы устраивать свидания в указанных на открытках местах, – если бы данный мужчина был тем, с кем она могла открыто общаться.

И если уж на то пошло, оставалось совершенно неясным, какую роль на самом деле играл в жизни Николь Джулиан Бриттон. Если он серьезно любил ее и хотел жениться, то как мог отреагировать на ее отношения с другим мужчиной? Вполне вероятно, что Николь рассказала ему о новом кавалере, объясняя, почему отказывается принять его предложение. Если она так и сделала, то какие мысли охватили его и на что могли подвигнуть во вторник вечером?

Где-то хлопнула дверь. Зашуршал гравий, и из-за угла лома появилась чья фигура. Это был мужчина с велосипедом. Он направился в пятно падающего из окна света. Поставив велосипед на упор, он вытащил из кармана какой-то маленький инструмент и нагнулся к колесу.

Линли вспомнил, что вчера днем из окна гостиной, где они с Ханкеном ждали прихода Мейденов, он видел, как этот же человек уезжал на велосипеде из Холла. Несомненно, это был один из служащих отеля. Наблюдая за ним, Линли увидел, как этот человек присел на корточки возле колеса, и тяжелая прядь волос упала ему на глаза. Он просунул руку между спицами и вдруг завопил:

– Merde! Saloperie de becane! Je sais pas ce qui me retient de t'envoyer a la casse.[41]41
  Черт побери! Дрянной велик! Тебя давно пора отправить на помойку (фр.).


[Закрыть]

Мужчина вскочил, прижав костяшки пальцев к губам. Потом вытер подолом футболки кровь с поцарапанной руки.

Услышав его речь, Линли сразу безошибочно почувствовал, что одна мелкая деталь в колесе расследования встала на нужное место. Он быстро пересмотрел свои предыдущие догадки, понимая, что Николь Мейден посылала лондонской соседке не совсем простую шутку. Она также дала ей путеводную нить к разгадке.

Он подошел к мужчине.

– Вы поранились?

Вздрогнув, мужчина повернулся к нему и откинул назад волосы.

– Bon dieu! Vous m'avez fait peur![42]42
  Господи! Ну вы меня и напутали! (фр.).


[Закрыть] Простите. Я не думал, что вас так испугает мое внезапное появление, – извинился Линли и, представившись, предъявил удостоверение.

Лишь легкое движение бровей показало, что француз обратил внимание на слова «Скотленд-Ярд». Перейдя на ломаный английский и перемежая свою речь французскими выражениями, он сказал, что его зовут Кристиан Луи Феррер, он здешний шеф-повар и только благодаря его искусству Мейден-холл получил вожделенную etoile Micheline.[43]43
  Звезду Мишлена (фр.) Путеводитель Мишлена по ресторанам "держит информацию о лучших ресторанах Европы, а заведения, отмеченные звездами, считаются ресторанами экстра-класса.


[Закрыть]

– У вас проблемы с велосипедом. Вам нужно быстро добраться куда-то?

– Нет. Mais merci quand meme.[44]44
  Но все же спасибо (фр.).


[Закрыть]

Как выяснилось из дальнейшего пояснения, сверхурочная работа на кухне лишила сто сегодня традиционных прогулок. Для поддержания формы ему необходимо ездить на велосипеде два раза в день. А этот velo de merde[45]45
  Чертов велосипед (фр.).


[Закрыть] – пренебрежительный жест в сторону велосипеда – хоть как-то обеспечивает ему активный отдых. Но он был бы благодарен за un deux-roues,[46]46
  Любое двухколесное транспортное средство (фр.).


[Закрыть] которое гарантировало бы более надежное передвижение по здешним дорогам и тропинкам.

– Можно кое о чем вас спросить, прежде чем вы уедете? – вежливо спросил Линли.

Феррер пожал плечами в типично французской манере, показав этим, что если полицейский желает поговорить с ним, то с его стороны было бы глупо отказываться. До сих пор его лицо скрывалось в тени, но теперь он повернулся к освещенному окну Мейден-холла.

Разглядев его как следует, Линли понял, что француз гораздо старше, чем казался издалека на своем велосипеде. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, и эта долгая жизнь наложила солидный отпечаток на его лицо и местами посеребрила каштановую шевелюру.

Линли быстро обнаружил, что месье Феррер мог превосходно изъясняться по-английски, когда считал это выгодным для себя. Конечно, он знал Николь Мейден, сказал Феррер, назвав ее Ja jeune femme malheureuse.[47]47
  Несчастной юной особой (фр.).


[Закрыть] За пять лет ему удалось сделать из Мейден-холла de temple de la gastronomie[48]48
  Гастрономический храм (фр.).


[Закрыть] – известно ли месье инспектору, как мало сельских ресторанов в Англии действительно заслуживают etoile Micheline? – поэтому, разумеется, он хорошо знал дочь своих работодателей. Она помогала в столовой во время каникул с тех самых пор, как он стал практиковать свое искусство для monsieur Andee,[49]49
  Господина Энди (фр.).


[Закрыть] и, естественно, он успел хорошо познакомиться с ней.

– Вот как? И насколько хорошо? – небрежно поинтересовался Линли.

На сей раз Феррер затруднился с пониманием английского языка, хотя его встревоженная любезная улыбка – возможно, слегка фальшивая – свидетельствовала о готовности помочь.

Линли вынужден был прибегнуть к тому, что он сам называл «французским для путешествий и выживания». При этом он мысленно послал благодарность своей грозной тетушке Августе, которая частенько заявляла во время родственных визитов: «Се soir, on parlera tous francais a table et apres diner. C'est la meilleure fagon de se preparer a passer des vacances d'ete en Dordogne»,[50]50
  Сегодня вечером за ужином все говорят по-французски. Это лучший способ подготовиться к проведению летних каникул в Дордони (фр.).


[Закрыть] тем самым побуждая его расширить свои элементарные познания в языке, ограничивавшиеся способностью заказать кофе, пиво или номер с ванной. Он сказал по-французски:

– Ваше кулинарное мастерство не вызывает сомнений, месье Феррер. Но мне хотелось бы уточнить, насколько хорошо вы узнали девушку. Ее отец утверждает, что вся их семья любит кататься на велосипедах. Вы также увлекаетесь этим видом спорта. Вам приходилось ездить на прогулки вместе с ней?

Если Феррер и удивился, что какой-то варвар-англичанин говорит на его языке, пусть и не в совершенстве, то ему отлично удалось скрыть удивление. Без всякого снисхождения француз протараторил свой ответ и был явно удовлетворен, когда Линли пришлось попросить его повторить то же самое более медленно.

– Да, конечно, мы пару раз прокатились с ней вместе, – пояснил ему Феррер на своем родном языке.

Он ездил из Гриндлфорда до Мейден-холла по шоссе, а эта молодая девушка, узнав об этом, рассказала ему о лесной тропе, которая оказалась более крутой, но зато более короткой. Ей не хотелось, чтобы он заблудился, и поэтому она разок-другой проехала с ним коротким путем, чтобы убедиться, что он правильно запомнил все повороты.

– Вы снимаете жилье в Гриндлфорде?

Да. В Мейден-холле не хватает комнат для расселения служащих, работающих в отеле и ресторане. Как инспектор уже несомненно заметил, этот отель всего лишь бывший охотничий домик. Поэтому Кристиан Луи Феррер снял комнату у вдовствующей мадам Клуни и ее незамужней дочери, имевшей, если верить Ферреру, виды на него, которые – увы – он не мог удовлетворить.

– Я, конечно же, женат, – заявил он Линли. – Однако моя возлюбленная супруга проживает в Нервиль-ле-Форе, пока у нас нет возможности жить вместе.

Такая ситуация была обычным явлением. Европейские женатые пары зачастую жили раздельно: один из супругов присматривал дома за детьми, а другой уезжал за границу, получив выгодное предложение или хорошо оплачиваемую работу. Однако свойственная Линли доля цинизма, расцветшего за последние несколько лет бурным цветом под влиянием Барбары Хейверс, побуждала его с подозрением относиться к любому человеку, который награждал существительное «супруга» высокопарным прилагательным «возлюбленная».

– Вы прожили здесь целых пять лет? – спросил Линли. – Часто ли вы ездили домой в отпуск или на праздники?

Увы, признался Феррер, профессионал такого рода, как он, принесет наибольшую пользу как искренне обожаемой супруге, так и дражайшим чадам, проводя отпуска в усердном совершенствовании своего кулинарного мастерства. И хотя совершенствоваться можно и во Франции – причем с гораздо более успешными результатами, учитывая ту вольность, с какой употребляют в Англии слово cuisine,[51]51
  Кухня, кулинарное искусство (фр.).


[Закрыть] – Кристиану Луи Ферреру пришлось познать мудрость бережливости. Если он будет мотаться по отпускам и праздникам между Англией и Францией, то ему не удастся скопить достаточно денег для обеспечения будущего детей и собственной старости.

– На мой взгляд, очень трудно так долго жить одному, вдали от жены, – заметил Линли.

Феррер хмыкнул.

– Человек делает то, что должен делать, – сказал он.

– И все-таки бывают времена, когда одиночество побуждает мужчину искать новых знакомств. Равно как и духовных связей с близким по духу человеком. Не можем же мы жить одной работой, верно? И для такого человека, как вы… Это было бы вполне понятно.

Феррер скрестил на груди руки, и это движение подчеркнуло выпуклость его бицепсов и трицепсов. Он представлял во многих отношениях идеальный образец мужественности, требующей своего постоянного самоутверждения. Линли знал, что опасно мыслить подобными стереотипами. Но все же он позволил себе подумать о таком варианте, прикидывая, в какую сторону это может увести их разговор. Пожав плечами, он небрежно произнес с выражением «между нами, мальчиками»: