Текст книги "Сепсис"

Автор книги: Элина Самарина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Нет, Маля, С подельником этим мы на пару вертимся. Стало быть, в общак он доляну отстегивает. И имеет право на твой… совет.

Маля вздохнул и уставил на Рудика грустный черепаший взгляд.

– Хохол – махновец, анархист. Он ни под кем не ходит. Даже подо мной. Чтобы ему предъявить, надо веские иметь улики. А что я выставлю ему: что у того дурбаса глаз подмаргивал? Или портачка на клешне? А он мне ответит, что кто-то ему прокладку шьет. Спецом подмаргивал и Наполеона на грабке нарисовал. А может, в натуре какой-то бес привел Хохла для продажи, а ты купился на этот фуфел… Ты же не полукровка, Рудик, ты крещеный, законы знаешь. Не подпишусь я на эту стрему. Мне потом на любой правокачке в укор поставят. А вологодский конвой шутить не любит. Я хоть и князь, но не Бог. И надо мной есть суд. Так что, Рудик, оставь Хохла в покое. Это мой совет. – Два последних предложения Маля выделил жесткой интонацией, и потому слово «совет» нужно было понимать как «требование».

Очень огорченным уходил Рудик от Мали. Ведь так смело пообещал Лексу, что выдернет Хохла. А вышло вон как… Хохла теперь трогать категорически нельзя. А с какого конца подкатиться? Эх, тяжела ты, шапка Мономаха! Придется теперь самого Фауста за бейцалы хватать: на авось его прокачивать… Да, тяжела шапчонка у Мони Маха.

* * *

От своего нового состояния Фауст испытывал дискомфорт. Даже оставаясь наедине с собой, он отгонял догадки о влюбленности. Интерес к телефонным разговорам Бравиных обосновывал поисками подхода к ее мужу. Якобы только Алексей его интересовал. Но обманывал он только себя. Дима с самых первых дней раскусил подоплеку жгучего интереса Фауста. Однажды он застал его в операторской: спровадив технаря, Павел, лежа на диване, вслушивался в запись:

«– … Вы только передайте Алексею Юрьевичу, что звонила жена.

– Непременно передам. – Последовал писк отбоя и внятный голос:

– Глиста в корсете! Сука ряженая!»

– Это круто! – рассмеялся Дима. – А мне она казалась такой манерной. Я думал, кроме «да, дорогой», «нет, дорогой», она ничего не говорит!

– Это ты о ком? – Павел недовольно поднялся и выключил аппарат.

– Как – о ком? О Бравиной. О Владе Владимировне.

– А разве… разве она…? Честно говоря, я, пока слушал, – заснул. А о чем там речь шла?

Дима опустил голову, чтобы самолюбивый Фауст не заметил усмешки:

– Там Бравина кого-то сукой назвала.

– Мужа, что ли?

– Фауст, я же могу обидеться. – Дима уже не усмехался. В неловких попытках замаскировать свой интерес Павел повел себя не лучшим образом. – Ты что, за недоумка меня держишь?

– С чего ты взял? – покраснел Фауст.

– А с того! Ты делаешь вид, что тебя интересует только Бравин. А по существу слушаешь только Бра-ви-ну.

Паустовский пожал плечами, проворчал что-то неразборчивое и вышел. И в другой раз повторилась ситуация: опять включенный магнитофон, опять лежащий на диване Павел, и напряженно вслушивающиеся глаза.

«– Я сказал – останешься дома!

– А я сказала – пойду! Не лишай меня маленьких радостей, Лекс.

– Слушай, Влада, не упрямься! У меня и так – проблем по уши.

– Вот и не создавай дополнительные. Когда вернусь, позвоню».

Послышались сигналы отбоя. Непонятно, кто первым положил трубку. Но точку в диалоге поставила Влада. Несомненно.

Дон, посмеиваясь, смотрел на Павла.

– А что тебя так развеселило? – немного раздраженно спросил Фауст.

– За тебя радуюсь… За тебя. – Продолжая усмехаться, Дон вышел.

А Павел с этого дня стал забирать кассеты домой. Но и дома в тиши и одиночестве он продолжал успокоительную игру в самообман. Догадки о влюбленности он решительно и с негодованием отметал.

Все чаще он отказывался от не очень важных встреч, игнорировал приглашения на бизнес-тусовки. Заперев двери, он отключал домашний телефон, ставил на столик бутылку коньяку и, удобно расположившись в кресле, прослушивал «снятые» для него диалоги Бравиных.

В своей холостяцкой раковине он позволял себе расслабиться, побыть без маски. С лица снималась смирительная рубашка, а с глаз – линзы бесстрастности. И на время Фауст становился самим собой.

Воцарив на лице снисходительность, включил магнитофон:

« Влада: Лекс, ты вчера меня рассердил. Я не могла…

Алексей:Роднуля, я за вчерашнее извинился.

Влада: Что-то я не могу вспомнить…

Алексей: А ты и не можешь помнить. Ты же спала… Извинения я оставил, где обычно: в верхнем ящике правой тумбочки.

Влада( сдерживая смех): Сколько?

Алексей: Пятьсот.

Влада( с наигранной строгостью): Пятьсот евро?

Алексей: Долларов, солнце мое! На евро еще Европа не перешла, а ты…

Влада( сварливо): Ладно, сегодня приму, но в дальнейшем долларов не предлагать. Доллар дешевеет».

Фауст вслушивался в приторный диалог со снисходительной улыбкой.

Сюсюканья Влады с мужем поначалу вызывали иронические усмешки.

« Влада( интригующе): Роднуля, ты еще не пользовался платочком?

Алексей (с шутливой озабоченностью): Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что мой котенок приготовил… О! Так и знал: записка… Родная моя, это не ты, это я по тебе скучаю! Это я тебя обожаю, солнышко мое!»

Фауст покачал головой: Вот олень: «солнышко», «обожаю»… Какой олень!

« Влада: ( капризно): Ну, говори скорей!

Алексей: Очень люблю тебя, моя жизнь, моя прелесть! И уже скучаю.

Влада: И я тебя. Только больше. Обожаю!»

Фауст отпил коньяк. Какие-то ворчания вырвались из демонически скошенных губ. Воркования Бравиных казались ему мышиной возней! Примитивным водевилем. Он поднял глаза и увидел себя в зеркале. На него смотрело растерянное, снедаемое тихой завистью лицо.

О, Господи! Он – завидовал. Завидовал тому, что словами называл мышиной возней, водевилем. Тоскливо завидовал этой «возне». Лицо и глаза, получившие свободу, выдали его подлинные чувства. Обнажили то, что тщетно отметал холодный разум.

Снова выпил Фауст и снова долил. С ожесточением отжав перемотку, остановил наобум.

« Влада( требовательно): Говори скорее!

Алексей: Люблю! Конечно, люблю! Только ты мне мешаешь работать.

Влада: ( с наигранным испугом): Мешаю?!! Я? Тебе? Мешаю?!

Алексей: Еще как! Я же только о тебе все время думаю. Ни о чем больше думать не могу. А когда о делах?.. Это честно.

Влада: Только это и честно. Все остальное – ложь. Я тебя люблю, Лекс. Люблю твои руки, брови и глаза. И все…

Алексей: И все?!

Влада: И все остальное!»

Павел оглядел комнату, словно впервые видел ее. В этом, богато обставленном доме царила гулкая пустота. Роскошная, позолоченная пустота. Ему вдруг нестерпимо захотелось общения.

Он уже взялся за телефон… Но тут же отбросил эту мысль. Понял, что ему требовалось общение не просто с женщиной, а с женщиной конкретной. С Владой.

Некоторое время еще он слушал и пил. Контролировал каждое слово, каждый нюанс. Но забыл о мерах спиртного. И к полуночи напился.

Утром долго отмокал под душем, выпил три чашки кофе, таблетку аспирина. Голова прояснилась. А подсознание свербила мысль: что-то из вчерашнего «радиоспектакля» заинтересовало… Кажется, на той кассете, которая сейчас в маге. Включив, сразу нарвался на искомое:

« Влада: Ну как, я заслужила подарок?

Алексей: Да, безусловно. Ты всех очаровала. Умница.

Влада: Значит, я заслужила гиацинт?

Алексей( смеется): Не думаю. Если так… рассуждать, то я должен каждый день дарить тебе гиацинт.

Влада:Вот как? Ты, значит, считаешь, что…

Алексей( смеется): Все, все, сдаюсь! Был не прав. Заслужила!»

– Дон, ты не знаешь, что такое гиацинт?

– А зачем тебе? – равнодушно спросил Дмитрий, роясь в бумагах. – Кажется, камень. Полудрагоценный камень наподобие опала…

– Полудрагоценный камень? Я тоже так подумал… Да, точно.

– А зачем это тебе?! Оникс, опал – это удел середняков, а твой уровень… Паша, где в этом договоре ссылка на форс-мажор?

– Форс-мажор?… Действительно нет. Пойди уточни у Сергея.

Как только Дон вышел, Фауст поспешно надел плащ и спустился на персональном лифте. Через десять минут он был в ювелирном магазине.

– Девушка, покажите-ка мне какое-нибудь украшение с гиацинтом.

Вышколенная брюнетка только слегка приподняла бровь:

– Если вас не затруднит, уточните заказ.

– Куда точнее, – почему-то рассердился Павел и повторил почти по слогам: – женское украшение с гиацинтом!

Брюнетка опустила глаза, словно это она допустила оплошность:

– То, что ищете вы, продается в цветочных будочках.

– Не понял…

– Гиацинт – это цветок. Причем не самый респектабельный.

Фауст рассмеялся: расслабленно, добродушно. «Вот оно что! Оказывается, весь сыр-бор из-за какого-то цветочка. Какая серость! Вручать любимой женщине цветок – да еще не самый респектабельный – в качестве презента!

Уже усаживаясь в машину, Фауст снова рассмеялся. Но уже с сарказмом. «Ей надо раритеты из алмазного фонда дарить, а этот… Хм! – огородное растение, как сувенир преподносит. Ну, лось!»

Раньше Павел покупал цветы, но только к событиям: на юбилеи, на похороны. И вручал он их поспешно, избегая встречного взгляда. Словно от ноши избавлялся. Только однажды он целенаправленно купил цветы для человека, который, правда, не отмечал никаких дат и в гробу не лежал. С этим человеком намечалось подписание договора. Как обычно, перед важной сделкой, Фауст собрал досье на контрагента. И среди прочего выяснил, что у того аллергия на гвоздику. Купив букет самых пахучих гвоздик, Павел упрятал его за сейф. Понятно, что эту сделку аллергик подписал на провальных для себя условиях.

Так что, без нужды Паустовский в цветочные магазины не заходил. Но сегодня ноги сами привели его в павильон.

– Дайте мне гиацинт.

Продавщица стушевалась: по виду клиент на трехсотдолларовый заказ тянул, а попросил копеечный цветочек. С трудом скрыв усмешку, она достала откуда-то с задворков ветку и небрежно протянула покупателю. Но Павел не заметил высокомерия цветочницы. Бросив на прилавок пятьдесят долларов, вышел.

* * *

– Салют, Фауст. Это Рудик тебе звонит. Рудик Дикий… Ага… Надо пересечься… Проблемку легкую перетереть. – Давай в «Трех богатырях». Один на один. Без рынды. В шесть вечера. В 18.00 по вашему. Ладушки…?

Рудик специально избрал «Богатырей». Собиралась там в основном блатата, шпана. И можно было растворить своих бычков в массе однотипных, как цирковые униформисты, крепышах. Это на тот случай, если Фауст задумает с рындой явиться. С «телоспасителями».

Но Фауст пришел один. По крайней мере, те, кто вел его от офиса до кабака, никого подозрительного не обнаружили. Павел подошел к столу и, не снимая перчаток, сел. Таким образом рукопожатия избежал. Только усевшись, снял перчатки и расстегнул плащ.

– Ты говорил что-то о проблемах? Не могу угадать, какие у меня с тобой могут быть общие проблемы?

– Правильно мыслишь: нет у меня с тобой общих проблем. Пока нет! – Рудик поднял палец. – И дай Бог, чтобы не было. Я с тобой в негативы играть не хочу. С таким, как ты, – худой мир лучше толстойссоры. А?

– Я того же мнения. Иметь в наше время врагов – вещь разорительная. Очень затратная. А у меня есть масса других путей, куда бы я тратил бабки. И с пользой для себя.

Официант раскладывал на столе блюдо с крупными раками и пиво. Застольники молча разглядывали друг друга. Наслышаны друг о друге они были давно. А теперь и встретились лицом к лицу.

– Это ты хорошо сказал, Фауст: тратить деньги с пользой для себя ты умеешь. Хорошо умеешь. В этом я тебе могу от души похлопать… Браво! Но когда ты суешь руку в чужие лопатники… Бери раков: свежие, отборные. По моему спецзаказу… Когда ты в чужие кошельки свои ловкие пальчики суешь, это меня раздражает.

Паустовский, не мигая, не меняя позы, наблюдал за Диким. По его холеному лицу блуждала улыбка, а от всего существа его веяло холодом и надменностью. К пиву и ракам он не притронулся. Из расставленных на столе приборов использовал только пепельницу.

Зато Дикий наслаждался и пивом и раками: членистоногие, один за другим, исчезали с блюда.

– Что-то я не припомню, чтобы лазил по чужим кошелькам. Говоришь со мной, а имеешь в виду кого-то из своего окружения.

– Да это я так, к примеру, – Дикий отрывал лапки рака и с аппетитом отправлял их в рот. Ел он вкусно, смачно, заразительно. – Это я к тому, что если кто-нибудь сунет свою клешню в мою ипархию, то эту клешню я вот так… – он с хрустом переломил лапку и положил ее под жернова своих мощных зубов. – Это я к примеру.

– Ну а меня зачем приглашал? Показать, как ты вареным ракам ножки-ручки ломаешь? Так этим можешь удивить моего племянника: он еще дошкольного возраста.

– Знаю, знаю… – сквозь пережев пробурчал Дикий, – знаю, что ты не пугливый… Поэтому был уверен, что ты один придешь.

– Я-то один. В отличие от тебя.

– Это почему же в отличие? – удивился Дикий. – Или у тебя в глазах двоится. Вот он я, Рудик Дикий, – один-одинешенек, как перс.

– Если не считать тех двоих, которые через столик, за моей спиной, и третьего, который передо мной вошел, сигналы тебе подавал, а сейчас за стойкой сидит. И не знаю, сколько в машине, которая увязалась за мной от самого офиса… Если этих не считать, – ты и в самом деле: один-одинешенек. Как перст.

Дикий на мгновенье смешался, смутился. Только на миг. Но Фауст просек. Подметил и, не таясь, усмехнулся.

«Силен, парень, – с досадой подумал Рудик. – Ох и силен! Вот этот бы ко мне в кодлу, вместо Лекса. Хотя нет: зачем мне Фауст. Он же меня с потрохами кинет! Нет уж: лучше Лекс, чем этот пройдоха».

– Я не знаю, кого ты считаешь «моими» людьми. Не знаю, кто тебя сопровождал. Это меня не касается. Я встретился с тобой, чтобы сказать: Бравин – мой человек. Кто прет на него – прет на меня. Кто поперек его пути встает – мне дорогу перекрывает. Ну и со всеми вытекающими последствиями. Я понятно сказал? – Дикий выразительно посмотрел на Павла, но тот и бровью не повел. Вернее, сделал короткое движение пальцем, еле заметное. Но адресованное не Дикому, а официанту. Тот, не бегом, но очень поспешно приблизился и почтительно замер.

«Вот падла! – завистливо восхитился Дикий. – Умеет же, курва, нести себя по жизни! Каждое движение, паскуда, в масть, в цель!»

Основания для зависти были. Дикий, сам Рудик Дикий сидел за этим столиком. К нему официанты подлетали на цырлах, с угодливыми рожами. Но это потому, что бздят они его! А этого – уважают!

– Стакан минеральной. Без газа, – заказал Фауст.

И здесь заметил Дикий различия: Вот, заказывает, ха! Смешно даже – воду минеральную. А посмотри, как солидно. И кельнер – как трепетно слушает, как солидно кивает! Ну, цирк! «Ведь не было этого трепета, когда он, Дикий, этому же казачку на двести баксов заказ сделал!.. – Хрен ты у меня чаевые получишь!» – гневно посмотрел он вслед официанту.

– А что так жидко? – поинтересовался у Фауста. – Газводу можно было и в лотке купить. А я, видишь, старался, угодить тебе хотел. А ты пиво с раками не любишь? Или меня укусить хотел? Стол, мол, дешевый! – Дикий был раздосадован и повел себя не очень умно.

Но Паустовский игнорировал эту мелкую истерику. Выпустив, вместо ответа, длинную струйку дыма, спросил с легким недовольством:

– Я не совсем понял, мы ради чего собрались?

– Я уже сказал: от моих людей – ручки шаловливые прочь!

– А какое отношение я имею к твоим людям и делам?

– Самое прямое: к Алексею Бравину через Димку подкатывался? Из-за земельного участка в Татарской ССР?

– Димка – это кто: Донской?.. Правильно, подкатывался Дон. Но разве с твоими людьми вообще не следует дел вести? Насколько я понимаю, земельный участок у этого Брагина не отнимали, а выторговывали. Не получилось – жопа об жопу – разбежались. Что здесь тебя возмутило?

– Э, Фауст, ты уже на гнилые заходы пошел! Считаешь, что похитить телку – жену его – это нормальное дело? Или коляску заминировать? Есть у меня в бригаде оторвы, махновцы беспредельные, но даже им в голову не придет таким макаром бизнес строить.

Сделав пару глотков из принесенного бокала, Фауст промокнул губы:

– О чем это ты? Какую жену? Какую бомбу? Может, у этого Бравина еще какие проблемы: астма бронхиальная или язва желудка? Так и это впиши. Я добрый. Все приму.

– Хочешь сказать, что к хищению жены Бравина – никаким боком?!

– Именно так.

– И машину его не ты заряжал?! А если я скажу, что вопрос этот мы уже пробили до самого дна. А на дне его знаешь, кто оказался?… Даю голову на отсечение – не угадаешь! Там оказался – Хохол!

– Хохлов Жора, что ли?

– Во-во. Жорка Хохлов. Или его тоже не знаешь? – Рудик скорчил шутовскую гримасу, но впечатления не произвел.

– Хохол – вольный стрелок. И ты это знаешь не хуже меня. Кто его заказал, тому он служит. Ко мне не приписан – ни юридически, ни фактически. И вообще, с Хохлом меня связывает всего лишь дружба! А дружба и бизнес – понятия разных уровней.

– «Разные уровни»? Хм… Интересный у нас разговор. А ведь стрелочка эта могла лет десять тому состояться. Тогда начальником охраны был у тебя Серый. Сергей Овчинников? Помнишь?

– Помню, – безразлично ответил Павел, глянув на часы.

– И что случилось с ним – тоже помнишь? А ведь ты не впрягся за своего сотрудника. Заметь: сотрудника, а не друга. Он-то в твоем «уровне» крутился!

– Точно. Сотрудник он был. И я действительно не «впрягся», но не потому, что безразлично мне было. Сразу после похорон мои люди провели собственное расследование. И выяснили, что Сергея грохнули не за служебныедействия, а за его личный грех. И на его казнь Маля дал добро… Ты же лицензию взял, а, Рудик? За убийство какого-то Буры. Так ведь?.. А еще скажу: если бы убили Сергея, когда он на службе находился, – я не посчитался бы ни с понятиями, ни с Малей. Рассчитался бы. Но все случилось в его выходной, так сказать, – в часы его досуга. Да еще – по справедливости. Так что я посчитал себя свободным от всяких вендетт.

– Да, тебя ни с какого боку не схватишь! Не потому, что скользкий, – ты не скользкий, а ловкий… Правда, обидно, что ни одного доброго слова о Сером не сказал: все же вместе работали, пили-ели и унесли его под Шопена. А про покойного – или хорошо, или ничего… Злой ты, Фауст.

– Нет, не злой. Это у меня в такой форме доброта проявляется.

– В общем, Серого ты не жалеешь – умер Максим, ну и хер с ним! Хохла – с потрохами сдаешь. А кого же ты ценишь? Уважаешь кого?

– Врагов, – без улыбки, твердо ответил Павел. – Умных врагов.

– Интересная мысль, только не совсем понятная. А я не люблю, когда непонятно. Ты можешь эту тему поконкретнее расфасовать…

– Мы встретились, чтобы пофилософствовать?

– Нет, конечно, – растерялся Дикий. Попытался прикрыть замешательство бравадой. – Я просто хочу понять, кого ты любишь. Может быть, женщин?

– Нет, – Фауст, не мигая, смотрел на Рудика. – И женщин не люблю.

– Я слышал в простонародье, что мужчина, который перестал любить женщин, начинает любить, что попало: вино, карты, Родину… – Дикий рассмеялся, приглашая и Фауста к веселью. Но тот лишь обозначил улыбку и бросил взгляд на часы. Тогда и Рудик посерьезнел.

– Как я хочу в твою душу заглянуть, Фауст! Открой мне душу.

– Душа – не доха, чтобы ее настежь распахивать… Так, если у тебя больше нет вопросов, я пойду. Дела ждут.

– А как же раки? Для кого я такую охапку заказал?

– Ничего, ребята твои, которые в этом зале сидят, мигом эту проблему решат. Заодно удовлетворят свое естественноежелание – лапки отрывать. Хоть ракам клешни поломают… Будь здоров, Рудик.

– Буду… Обязательно буду, – проворчал Дикий, глядя вслед Фаусту налившимися кровью глазами. – И ты будешь, если не нарушишь слова, которое мне дал.

Последнее было сказано негромко: чтобы не услышал Фауст, но чтобы достигло ушей ребят. Хоть так, фальшиво, попытался Рудик сохранить лицо от встречи с Фаустом. Встречи, которую он проиграл всухую.

* * *

– Так, с Паустовским я рамсы конкретно развел. – Рудик самодовольно потер руки. – Можешь его вычеркнуть: больше не пересечетесь. Теперь давай решать, Лекс, что будем делать с нашим Лондайком.

Алексей с напряженной усмешкой посмотрел на Дикого:

– В этом предложении ты сделал две ошибки. Одна – грамматическая: не Лондайк, а Клондайк. А вторая – фактическая. Или, как ты говоришь, – «конкретная».

Теперь напряженно прищурился Рудик. Не понравился ему тон Лекса. Ох, не понравился! Впечатление, что не расставался он с Фаустом: тот же гонорок в голосе, те же шнифты – холодные, наглые, непослушные. Сговорились они, что ли?

– Ты, братуха, глазки не ставь. Я же не поведусь… И какая там ошибочка конкретная?

– А та, что ты назвал участок «нашим».

– А чей же это участок? – аспидом прошипел Дикий.

– Ты, братуха, на голос не бери. Я же не поведусь, – спародировал Дикого Алексей. – Участок этот я сам своим умом и за свои бабки взял… Подожди, Рудик, не кипятись! Знаю, что хочешь сказать. Про «буровое очко»! Не спорю, эти деньги мне помогли для толчка. Без них я вряд ли раскрутился бы. Но деньги, которые мне от Буры достались, я давно перекрыл. Свой долг отдал. Я и дальше буду отстегивать от прибыли. Это без базара! Я порядок знаю и на любой правокачке смогу ответить. Вот такой расклад…

– Вэлл, вэлл… – подражая американским гангстерам, пробубнил Дикий. Лицо его ожесточенно побагровело. – Значит, мавр сделал свое дело, мавр может крякнуть? Так, что ли? Нет, братуха, не катит твой расклад! Дело даже не в бабках. С бабками, может быть, ты и рассчитался. Заметь, – Дикий предупреждающе поднял палец: – я сказал, «может быть». А то, что я тебя всю дорогу огораживал? Это не в счет? За это чем рассчитываться будешь?.. Не вскипай теперь ты! И я тоже знаю, что хочешь сказать! Мол, за опеку ты бабками отвечал? А я тебе возражу: нет у тебя таких денег, чтобы мой авторитет купить. Не считался бы я боярином, сейчас и женушку твою заховали бы, да и тебя самого под грустную музыку Шопена пронесли бы… Что, не так?

Алексей сердито дернул плечом. Дикий преувеличивал, нагло усугублял: ни к освобождению Влады, ни к счастливому спасению его, Алексея, он никакого отношения не имел. Ведь само по себе удачно разрешилось. Но в словах Рудика была доля правды: раз эти фаусты вцепились, то довели бы начатое до «благополучного» конца. Не сегодня, так завтра. В этом Лекс не сомневался. И Рудик здесь, конечно, свою роль имеет. И предупреждение, которое он сделал Фаусту, тоже не пустой звук. Однако и оставаться зависимым от Дикого не намеревался. Это вначале, первые года два, он принимал без возражений роль ведомого. Но потом почувствовал и понял, что он самодостаточная фигура. Его, Бравина, операции были прибыльней и чище, чем те, которыми занимался Дикий. Он видел, как растерянно вглядывался Рудик в его схемы, как затаивал удивленное почтение, как с деланным снисхождением похваливал успехи Алексея в бизнесе: вроде благодушного учителя, похлопывающего по плечу способного ученика. А в глазах его в эти моменты искрил страх: боязнь, что «ученик» ускользнет из-под его опекающей руки. Словом, уже давно настроился Алексей избавиться от похлопывающей по плечу длани. Хотя и понимал, что совсем «разводиться» с Диким не следует. Но твердо был намерен Лекс расширить суверенное пространство.

– В общем так, Рудик: из связки я не ухожу. Мне твоя… ваша с ребятами поддержка нужна. Я знаю, что «крышевать»…

– Тормози, Лекс! Ты уже в Бессарабию заехал. По-моему, ты масти путаешь. «Крышевать»! Крышуют быки. А я боярин, Малей крещеный! Ты охраной обставился – вот они тебя от бакланья пусть крышуют… «Крышевать!» Кровельщикам полагается долька. Стало быть ты мне – ТЫ – МНЕ! – дольку отстегиваешь? Атас!.. Забудь, Леха, забудь, и никогда больше на эту стрему не съезжай. Не будет этого. Скорее верблюд через игольное ухо просквозит, чем Дикий под тобой ходить будет. Уяснил?

– Нет, Рудик, не уяснил. Не въехал, – усмехнулся пересохшими губами Алексей. – Я никогда не планировал, чтобы ты ходил подо мной. Но и я ни под кем ходить не буду! Уяснил? Хочешь, будем работать на равных: каждый будет иметь по участию. Внес лепту – бабками, контактами, идеями – разрешите получить! А нет…

– Ну-ка, ну-ка… – От волнения или гнева Рудик побледнел. – Что будет, если «нет»?

– … а нет – я верну деньги Буры и… останемся добрыми друзьями. Будем на Новый год открытки друг другу посылать.

«Да, день сплошных обломов», – с досадой подумал Рудик. Но эта досада не отразилась на лице: глаза оставались ехидно-злыми, губы – гневно изломанными. «Придется пойти на уступки. Вон как уперся! Видно, что не соскочит со своего. Придется уступить…»

Спор не перерос в скандал. Уже не штормили чувства, а успокоились до легкой ряби. И Алексей, и Рудик проявили мудрую пружинистость: оба отступали, не ослабляя сопротивления. А вечер закончили в ресторане: обмыли новый статус.

– Значит так, Лекс, ты для начала открывай свой консервный заводик…

– Кирпичный, Рудик. Завод по изготовлению кирпича.

– Во-во. А я пока конкретно поляну пробью на счет противоза… приво… при-ва-тизации скважин… Это сейчас центровой вопрос. Ведь все не так просто: отсосал нефть, толкнул… Государство такие простые схемы не позволяет. Это в Америке все просто. А здесь Россия, братуха. Здесь любая дорожка с косогорами. Наши спецом на ровной дороге бугры выставляют, чтобы не разгонялись коммерсанты. Въехал, братуха? Вот, говорят, у России две беды: дураки и дороги. Ну насчет дураков – это как природа выделит. А вот дороги – умышленно курочат. Они из хорошего шоссе спецом бездорожье устраивают. Чтобы, значит, только вездеходам проезд был. Въехал?

– Давно, Рудик. Но ты же знаешь, на хитрую задницу ключик с винтом… Любой закон, который государство сочиняет, можно объехать. Дырочки там есть. Спецом, Рудик, дырки оставляют. Нам только нужно хорошего адвоката подключить…

– Э, Леха! Мне эти адвокатские зехеры не нужны. Я конкретный человек: с нужными людьми перетру. Они лучше любого адвоката дорогу подскажут: где, что и как, короче… Ты же знаешь, Леха, у меня муха не пролетит. Это конкретно… Ты пока свои конкретные задачи решай – оборудование там, электричество и все такое. А главные задачи – мне оставь. Я решу! У меня, братан, муха не пролетит. Как говорят в простонародье, оставь кесарю кесарево, а слесарю слесарево… Xa-xa!.. Сейчас важно, что мы…. что я Фауста отодвинул. Я ему говорю: подвинься, мол. У меня, мол, муха не пролетит. Он говорит: я знаю, Дикий. У тебя, мол, и муха не пролетит… Че это ты угораешь? – Рудик возмущенно центрировал разбегающийся пьяный взгляд на смеющемся Алексее. – Че я такого смешного сказал?

– Да нет, ничего, Рудик, – досмеивалея Алексей. – Просто ты так часто про мух говорил… И я вдруг вспомнил про липучую ленту. Вот мимо них муха не пролетит… – Новый приступ смеха, но, опасаясь обидеть Дикого, Алексей приглушил его. – А насчет Фауста ты прав. Его надо отодвинуть. Давно надо было!

– Ты, Лекс, так не суди. Фауст не фраер. Правда, и не авторитет. Так, слегка набушмаченный. Но он длинный… То есть умный. И опасный.

– Да и мы с тобой вроде не короткие, – прищурился Алексей. – Он, может быть, и умный, только много ума не надо, чтобы женщину похитить. Был бы он мужиком – с меня бы начал. А то подкрадывается, как крыса! Как мышонок… Женщину, козел, похитил! Меня бы похитил, посмотрели бы, кто из нас умный. И опасный… – Алексей вдруг осекся. Почувствовал несолидность разглагольствований. Он помотал головой и поднял палец: – Что-то я опьянел. Надо срочно выровняться. Давай, Рудик, еще по пятьдесят! За нас. За наше общее дело… – Он щедро налил в высокие стаканы коньяк.

* * *

Влада блуждала по супермаркету в поисках чего-нибудь этакого. Женщине всегда сложно выйти из магазина без неподъемных сумок, если в подготовленном списке всего пара пунктов. Неожиданно кто-то схватил ее за руку. Некрепко. Игриво. Возмущенно сведя брови, она обернулась и расплылась в счастливой улыбке:

– Боже мой, Гладкий!

– Привет, Владка-шоколадка! – Шутник, паясничая, раскрыл объятия.

Влада покраснела и суетливо задвигалась, вроде бы в поисках тележки, хотя каталочка эта стояла рядом.

– Ах, вот она, – наигранно рассмеялась Влада, подтягивая спасительницу-тележку. «Спасительницу» потому, что избавила сейчас ее от необходимости очутиться в объятиях Русика.

С Русланом Гладких они учились в одной школе. Он – классом старше. Русик имел репутацию опытного обольстителя. Ему даже кличку дали – Казанов. Именно так: «Казанов», хотя имели в виду Казанову. В их школьном драмкружке Русик был примой. Он и в самом деле подавал серьезные надежды. Артист в нем только созревал, но замашки звезды уже обнаруживались. Он был капризен, без конца спорил с руководителем их драмкружка, выдвигал свои требования. Часто – увы! – диктуемые не только творческой необходимостью. Именно так Гладких «вышиб» главную роль для самой красивой девчонки в школе – Влады Никольской. С этой роли и началось у Влады головокружение. Русланом руководили личные соображения, а Влада – юное, романтическое создание! – возомнила о себе.

– У тебя несомненный талант! – веско изрекал Мастер (Руслан).

А Влада краснела – в тот миг от умиления – и все больше влюблялась в Гладких. По крайней мере ей так казалось.

После «премьеры» Руслан пригласил ее к себе домой. Оставшись наедине с Владой, Казанов вдруг растерялся. Он стал стеснительным и косноязычным, суетился, все время выбегал на кухню. Немного раскрепостился от шампанского. А когда они танцевали, их губы сомкнулись в поцелуе… Хотя нет: просто сомкнулись. Руслан наложил свои губы на ее и застыл. Ничего не делали его пухлые, выразительные уста. Просто охватили пол-лица Влады и замерли. А рука мяла ее тугую грудь. Как мнет атлет кистевой эспандер: ритмично, бесчувственно.

Владе стало неприятно: слюнявый рот мешал дышать, разминающаяся ладонь доставляла отнюдь не сладостную боль. Разом улетучилось то легкое, поверхностное чувство, которое казалось Владе любовью.

И вот теперь Казанов стоял перед ней во всей своей увядающей красе. Губы его были все так же пухлы и чувственны, но уже утеряли сочность. Шевелюра заметно поредела. Да и сам он не по годам обрюзг. Зато теперь было заметно, что любовный опыт Русик обрел. Непринужденно преодолев конфуз с распростертыми, но так и невостребованными объятиями, он галантно перестроился и покатил Владину тележку.

– Давай заскочим в кафе. Я безумно рад нашей встрече. Ностальгия, друг мой, ностальгия съедает. Сжигает! Видишь: полысел, потолстел, постарел. Это все от ностальгии. А теперь, как вампир, наберу от тебя энергию прошлого, насосусь молодости. – Он весело рассмеялся и совершил каталкой замысловатый вираж.

В кафе они болтали без умолку и ни о чем. Ну, обычный треп: как там Самохина? А как Витька Ланге…?

– А знаешь, Голопузова сменила-таки фамилию… Помнишь, она все мечтала скорее выскочить замуж, чтобы фамилию сменить?

– Да? Ну, слава Богу! – закивала Влада, откусывая шоколадку.