Текст книги "Муж года. Изменил, обокрал, пролетел (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 22

Поцелуй случился не в красивом месте.

Не в ресторане.

Не под снегом.

Не после театральной фразы «я больше не могу молчать».

Нет. Он случился на парковке у строительного магазина.

Если бы мне год назад сказали, что один из самых важных моментов моей жизни произойдёт между стойкой с ламинатом и вывеской «скидки на смесители», я бы рассмеялась. Но судьба вообще любит дешёвые декорации для дорогих чувств.

Я приехала туда за коробками. Потому что в какой-то момент поняла: вещи Игоря всё равно рано или поздно придётся паковать. Не сегодня. Не истерично. Но скоро. И мне хотелось быть готовой. У женщин, которых долго лишали контроля, странно сильная тяга к коробкам, папкам и спискам.

Алексей предложил подвезти.

Мы шли между рядами с хозяйственной мелочью, и это было удивительно… просто.

Нормально. Он нёс упаковку коробок, я выбирала скотч покрепче, и в какой-то момент поймала себя на том, что впервые за многие месяцы не нахожусь внутренне в состоянии боевой готовности. Это пугало. И радовало.

– Вы серьёзно выбираете скотч так, будто от него зависит раздел империи? – спросил Алексей.

– Конечно. Плохой скотч – это развал логистики. А я сейчас живу в эпоху, когда меня держат только документы, дети и клейкая лента.

Он усмехнулся.

– Приму к сведению.

– Лучше сразу с уважением.

Уже на парковке начался мокрый снег. Такой липкий, нерешительный, как будто погода сама не знала, хочет ли быть зимой или ещё поиздеваться. Алексей поставил коробки в багажник моей машины, выпрямился и посмотрел на меня. Вот так просто. Без подготовки. Без игры. А у меня вдруг всё внутри стало очень тихо.

– Алина, – сказал он.

– Да?

– Я понимаю, что у вас сейчас жизнь не в той фазе, чтобы кто-то имел право на лишние чувства рядом.

Я сглотнула.

– Но?

– Но я всё равно скажу. Чтобы не врать. Вы мне очень нравитесь.

Мир не перевернулся. Просто встал на место. Вот так. Никакого фейерверка. Никаких молний. Просто фраза, которой не манипулируют. Которую не используют. Которую не суют тебе как крючок.

Я смотрела на него и понимала: мне не страшно. То есть страшно, конечно. Но не так, как с Игорем в последние годы – когда страшно потерять, страшно не дотянуть, страшно не угодить, страшно остаться одной. А по-другому. Страшно потому, что это настоящее. А настоящее всегда риск.

– Вы мне тоже, – сказала я тихо.

Он ничего не ответил сразу. Только подошёл ближе. Совсем немного. И это было настолько бережно, что у меня защемило в груди.

– Я не хочу давить, – сказал он.

– Знаю.

– И не хочу быть для вас «спасением». Это плохая роль.

– Знаю.

– Но если я вас сейчас поцелую, вы ведь не подадите на меня в суд?

Я улыбнулась.

– Зависит от качества исполнения.

И вот тогда он меня поцеловал.

Неспешно.

Тёпло.

Не жадно, не победно, не как мужчина, который что-то забрал.

А как человек, который спросил без слов – и получил ответ.

Снег лип к рукавам. За спиной гремела тележка. Где-то сигналили машины. Пахло холодом, картоном и его шарфом. А я стояла и целовала мужчину на парковке у магазина, где только что покупала коробки для вещей мужа. Если это не символ нового этапа, то я уже не знаю, что тогда символ.

Когда мы отстранились, я тихо выдохнула.

– Ну вот, – сказала я. – Теперь я официально женщина, которую можно соблазнить между секцией сантехники и складом упаковки.

– У каждого романа свои достоинства, – ответил он.

Я засмеялась. И, кажется, окончательно ожила.

Глава 23

Игорь начал сыпаться всерьёз. Не внешне. Внешне мужчины держатся удивительно долго. Бреются. Надевают хорошие пальто. Ходят на работу. Что-то говорят. Даже улыбаются. Снаружи – почти человек. А внутри уже крошится. Я видела это по мелочам.

Он перестал спать нормально.

Чаще срывался на детей, а потом так же резко пытался задобрить.

Несколько раз приезжал домой слишком поздно и слишком злой.

Однажды разбил чашку просто потому, что она «стояла не там», хотя чашка, честно говоря, стояла ровно как вся наша прежняя семейная жизнь: долго, терпеливо и не заслуживала такого отношения.

Марина давила. Это было ясно уже без всяких доказательств. Но доказательства тоже появились. Он стал чаще выходить разговаривать на улицу, будто боялся и дома, и кабинета. Однажды в ванной я нашла смятый чек из ювелирного. Мелочь, но дорогая.

Ещё через день – уведомление банка на общей почте. Платёж не прошёл.

Ох. Вот это мне понравилось. Когда мужчина, привыкший покупать расположение женщины, вдруг обнаруживает, что карта отклонена, в мире становится на одну маленькую справедливость больше.

В тот вечер он вернулся особенно мрачный. Я сидела в гостиной с ноутбуком, дети собирали пазл на ковре, Федор лежал на спинке дивана, как серый судья, а Жозефина дремала у батареи, вздрагивая лапами во сне. Наверное, ловила там кого-нибудь морально нечистоплотного.

– Нам надо поговорить, – сказал Игорь.

– Выбирай очередь, – отозвалась я. – После детей, кота или пазла.

– Не ёрничай.

– Ты путаешь. Это не ёрничанье. Это новый стиль общения с мужчиной, который решил поиграть в двойную бухгалтерию чувств.

Он сел напротив. Слишком тяжело. Слишком раздражённо.

– Я предлагаю всё прекратить.

Я медленно подняла глаза.

– Что именно? Твою измену? Мою осведомлённость? Твою попытку меня обобрать? Или Марину как подписку?

– Всё это. Весь этот ад. Давай начнём сначала.

Дети замерли. Я тоже. А потом поняла: нет, не шутит. Он и правда сидит здесь, уставший, подбитый, злой от того, что любовница требует, схемы трещат, родственники не уважают, дети смотрят косо, а жена больше не кормит его душевным обслуживанием – и предлагает «начать сначала».

Господи, какие всё-таки мужчины иногда потрясающе самоуверенные животные.

– Сначала? – переспросила я. – То есть ты сейчас говоришь мне: давай ты забудешь, что я тебя предал, что ты нашёл новую женщину, что прятал деньги, а я за это, видимо, снова начну гладить тебе рубашки и изображать семейную перспективу?

– Я понял, что совершил ошибку.

– Нет, Игорь. Ты понял, что ошибся в расчётах.

Он ударил ладонью по подлокотнику.

– Да почему ты всё время выставляешь меня чудовищем⁈

Матвей поднял руку.

– Можно ответить?

– Нет! – хором сказали мы с Игорем.

– Ладно, – обиженно пробормотал сын.

Я встала. Медленно. Очень спокойно.

– Потому что, Игорь, человек, который любит, может запутаться. Может струсить. Может наделать боли. Это ужасно, но бывает. А человек, который параллельно с романом готовит схему, где жена и дети останутся с воздухом и уставшим бизнесом, это уже не ошибка. Это нравственная гниль с документальным сопровождением.

Он смотрел на меня, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность не от неудобства, а от настоящего поражения.

Он не вернёт меня. Вот что он наконец понял.

И, чёрт побери, это было красиво.

Глава 24

Юридический удар Алексей нанёс в понедельник. Красиво. Чётко. Без истерики. Без грязи. Как хороший хирург, который не машет ножом, а просто удаляет лишнюю иллюзию.

Я приехала к нему в офис к десяти. Серое утро, холодный ветер, кофе навынос, папка в руках и то особенное чувство в животе, которое бывает перед экзаменом, прыжком и местью, если она наконец стала законной.

– Всё готово, – сказал он, когда я вошла.

Его кабинет мне уже начал нравиться. Большой стол. Тёмное дерево. Светлая стена с полками. Лаконично, чисто, без лишнего мужского самодовольства в интерьере. Ни рогов на стене, ни глобуса, ни уродливой статуэтки «власть». Только документы, книги, лампа и порядок. Редкий, возбуждающий вид мужественности.

– Что именно?

– Ходатайство о запрете отчуждения части активов до выяснения обстоятельств. Пакет по операционному участию. Уведомление по финансовым переводам. И ещё одно милое письмо, после которого вашему мужу станет гораздо менее уютно.

Я села.

– Звучит почти эротично.

Алексей усмехнулся.

– У юристов свои слабости.

Он коротко, по пунктам объяснил, что именно произойдёт. Где будет ограничено пространство для манёвра. Как будут зафиксированы роли. Почему Игорь уже не сможет тихо дорисовать картину так, будто я просто декоративный элемент у витрины, а не человек, который фактически держал на себе бизнес.

И с каждым пунктом я чувствовала, как внутри выпрямляется что-то очень важное. Не злость. Достоинство. Потому что месть местью, а восстановление реальности – совсем другая сила.

– Он будет беситься, – сказал Алексей.

– Это меня не пугает.

– Я знаю. Но всё равно прошу: если он перейдёт в угрозы, сразу говорите мне.

– Хорошо.

Я помолчала. Потом спросила:

– А вас это не утомляет?

– Что именно?

– Всё это. Моя история. Мой хаос. Дети, дед, собака, коробки, бумаги, муж-идиот, любовница с тарифом…

Он посмотрел на меня так, что я сразу пожалела о вопросе и одновременно обрадовалась, что задала.

– Нет, – сказал он. – Меня утомляют пустые люди. А вы – нет.

Господи. Ну за что. Почему некоторые мужчины начинают нравиться женщине не цветами, не прессом, не громкими поступками, а тем, что говорят в точку и вовремя молчат? Несправедливо. Очень.

Когда я вернулась домой, Игорь уже был там. Сидел за столом. Ждал. И по его лицу я поняла: письмо он получил.

– Ты подала бумаги? – спросил он.

– Да.

Он медленно поднялся.

– Ты понимаешь, что теперь это война?

Я сняла пальто. Аккуратно. Повесила. Повернулась.

– Нет, Игорь. Войну начал ты. Я просто перестала быть мирным населением.

Глава 25

После «войны» начался раздел территории. Сначала – символический. Я освободила шкаф в спальне наполовину и сложила вещи Игоря в коробки. Аккуратно. Без истерических бросков. Сортируя рубашки, ремни, галстуки и свитера с тем холодным профессионализмом, с каким, наверное, патологоанатомы работают с неприятными, но уже не живыми чувствами. Матвей заглянул в комнату и спросил:

– Это что, папина миграция?

– Почти, – сказала я. – Только без надежды на юг.

Вера, стоявшая за его спиной, кивнула.

– Логично.

Я выделила Игорю кабинет и гостевую ванную. Сказала прямо: до окончательного решения он может жить там, но спальня больше не общая территория. Он взорвался, конечно.

– Ты не имеешь права!

– Имею. Особенно моральное.

– Ты пытаешься унизить меня!

– Нет. Унизил ты себя сам. Я просто оптимизирую пространство.

Дети были при этом рядом. Не специально. Просто жизнь не театр, где несовершеннолетних можно вовремя увести за кулисы. Но, как ни странно, эта новая прозрачность действовала на них лучше, чем прежнее вязкое притворство.

– Мам, – сказала вечером Вера, когда мы складывали бельё, – а если папа потом станет опять нормальный?

Я замерла.

– В каком смысле?

– Ну… если он передумает быть таким. Люди же иногда чинятся?

Господи. Вот где было по-настоящему больно.

Не в документах.

Не в любовнице.

Не в деньгах.

А в том, что ребёнок всё ещё надеется, что взрослый мужчина просто сломался на время и его можно починить как лампу или замок.

Я села рядом с дочерью на кровать.

– Иногда да, солнце. Люди правда меняются. Но иногда человек не ломается. Он просто оказывается не тем, кем ты его считала.

Она молчала. Потом тихо спросила:

– И это не наша вина?

Я обняла её. Крепко. Так, будто могла этим объятием заслонить сразу от всего.

– Никогда. Слышишь? Никогда.

В этот момент в дверь просунулась голова Матвея.

– Я не подслушивал, – сообщил он. – Но если что, я тоже хочу, чтобы мне это сказали.

И вот тогда я расплакалась. Не сильно. Не красиво. Просто тихо, сидя на детской кровати, между пижамой с лисами и учебником окружающего мира. Потому что до этого я всё держала в себе. А дети – это место, где держать уже невозможно.

Мы сидели втроём, обнявшись, и в этот момент я окончательно поняла: что бы ни было дальше, я уже победила хотя бы в одном. Я не дала этой истории сломать их веру в то, что предательство – это вина предателя.

Не семьи.

Не женщины.

Не детей.

Глава 26

Марина сорвалась первой. Я ожидала, что Игорь, но нет. Женщина с каблуками, амбициями и привычкой считать чужие ресурсы своей заслуженной средой обитания оказалась тоньше на излом. В пятницу она приехала к «Абрикосу». Разумеется. Потому что в таких историях любовницы всегда уверены: если они явятся в пространство жены с правильно поставленным лицом, то всех подавят эстетикой и самоуверенностью. Бедные.

Я как раз стояла за стойкой, проверяя выкладку десертов. Солнечный холодный день, в витрине – тарталетки с лимонным кремом, шу с фисташкой, кусочки «Красного бархата», эклеры, рулет с малиной. Пахло кофе, ванилью и тем предгрозовым электричеством, которое почему-то всегда появляется за минуту до крупных сцен.

Кристина первая заметила Марину. Её глаза расширились так, будто она увидела не женщину, а скидку в дорогом бельевом магазине.

– О, – только и сказала она.

Лена выглянула из цеха, оценила ситуацию и тихо вытерла руки о фартук с таким лицом, что мне стало искренне жаль посетительницу. Совсем чуть-чуть.

Марина вошла. На ней было светлое пальто, сапоги на тонком каблуке и выражение лица женщины, которая привыкла приходить за чужим и удивляться, если ей не рады. Она подошла ко мне.

– Нам надо поговорить.

– Какое неожиданное совпадение, – сказала я. – Я как раз думаю, что вам лучше: кофе или сразу выйти вон.

– Вы ведёте себя недостойно.

О. Люблю начало с высоких нот.

– Правда? – переспросила я. – А достойно у нас теперь что? Спать с женатым мужчиной, тянуть из него деньги и потом приходить в его семейный бизнес с претензиями, как в пункт выдачи?

Она вспыхнула.

– Вы ничего не понимаете.

– Нет, милая. Это вы ничего не понимаете. Например, того, что у меня здесь работает кофемашина, коллектив и чувство юмора. А у вас – только лицо и плохой тайминг.

– Игорь сказал, вы превратили его жизнь в кошмар.

– Замечательно. Значит, терапия работает.

Кристина опустила взгляд в кассу, плечи у неё подозрительно дрожали. Лена подошла ближе. Очень медленно. Очень красиво. Как блондинистая кара небесная на каблуках.

– Женщина, – сказала она голосом, которым можно глазурь превратить в лёд, – если вы сейчас ещё хоть раз позволите себе повысить голос на нашу Алину Сергеевну, я вам объясню разницу между меренгой и самообладанием.

Марина посмотрела на неё так, будто впервые увидела, что в мире бывают не только обслуживающий персонал и фон.

– Это не ваше дело.

– Уже моё, – ответила Лена. – Вы в мою смену хамите. А я этого не люблю.

Я почти растрогалась.

Марина попыталась взять себя в руки.

– Игорь любит меня.

Ой, господи. Ну конечно. Куда же без этого дешёвого последнего козыря. Я посмотрела на неё. Спокойно. Даже почти мягко.

– Марина. Мужчина, который любит, не обещает одной женщине рай на деньги, спрятанные от другой. Он просто трус и жадный дурак. Если вы до сих пор этого не поняли, то я вам даже сочувствую.

Повисла тишина. Марина побледнела. Потом резко развернулась и вышла. Колокольчик на двери весело звякнул ей вслед, как издевательская точка. Кристина шумно выдохнула. Паша из цеха высунул голову.

– Я всё пропустил?

– Почти, – сказала Лена. – Но моральную победу можешь засчитать нам.

Я облокотилась на стойку. Сердце колотилось, но не от страха. От силы. Потому что именно в такие моменты понимаешь: тебя больше не получится сдвинуть со своей оси только потому, что кто-то красивее, громче или бессовестнее.

Через двадцать минут мне написал Алексей:

«Слышал, у вас там был выездной спектакль?»

Я замерла.

«Откуда?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Мне позвонил Паша. Кажется, он считает себя вашим неофициальным пресс-секретарём»

Я не выдержала и рассмеялась.

«Тогда передайте пресс-службе, что героиня держится»

Пауза. Потом:

«Я в этом даже не сомневаюсь. Но всё равно хочу вечером вас увидеть»

И вот от этих слов у меня вдруг стало тепло так, будто где-то очень глубоко уже начиналась весна.

Глава 27

К моменту, когда Марина с гордым лицом и подбитым самолюбием покинула «Абрикос», я уже знала: следующей крупной сценой станет вынос тела. Ну, почти. Тела, к сожалению, не разрешают. А вот чемоданы – вполне.

Вечером я приехала домой в том самом настроении, которое мой мозг определял как «божественно спокойная перед бурей». Самое опасное состояние женщины, если честно. Когда она уже не орёт, не доказывает, не трясётся, не умоляет – а просто всё решила.

На кухне пахло томатным супом, который я сварила утром в мультиварке для детей. Сливки, чеснок, базилик, запечённые помидоры, немного копчёной паприки – и всё это сбито в густую, шелковистую, прекрасную красную консистенцию, в которой хотелось утопить бытовую драму и половину человечества. К супу были гренки с сыром, а на десерт – остатки лимонного пирога. Мир, конечно, рушился, но ужин должен быть достойным.

Дети уже ели. Вера читала что-то в телефоне с лицом судебного эксперта. Матвей в супе рисовал ложкой схемы возможного спасения мира. Федор сидел на стуле и презирал нас всех за то, что ему не дали томатный суп, хотя, будем честны, он бы сам не стал. Жозефина спала клубком на коврике, иногда вздрагивая, будто даже во сне откусывала кому-то моральные щиколотки.

Игорь появился через десять минут после меня. Без стука, без приветствия, без попытки выглядеть человеком, у которого ещё остались работающие идеи. Вид у него был как у мужчины, который целый день пытался собрать расползающийся карточный домик голыми руками, а потом ему ещё и позвонили из банка, напомнить о просрочке платежа по ипотеке.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

– Нам всем уже много чего надо, – ответила я. – Но сначала дети доедят.

Он смотрел на меня так, будто всерьёз надеялся, что силой взгляда сможет вернуть прошлую динамику. Когда я устану, вздохну, сдамся, соглашусь на «давай потом», «давай спокойно», «давай без крайностей». Господи, как мало мужчины понимают, что в женщине в какой-то момент просто заканчивается ткань, из которой шьётся уступчивость.

– Это из-за Марины? – спросил он.

О. Значит, уже нажаловалась. Прелестно.

– Нет, Игорь. Это из-за тебя. Марина – просто неприятное приложение к основной ошибке.

Вера не подняла глаз от телефона, но уголок её рта чуть дёрнулся. Матвей, наоборот, поднял голову и спросил:

– А можно после ужина посмотреть, как папу выселяют?

– Нельзя, – сказала я.

– Жаль.

Игорь закрыл глаза.

– Я не могу так больше жить.

– Слушай, какое совпадение, – ответила я. – Я тоже.

Он сделал шаг вперёд. Я подняла ладонь.

– Нет. Сегодня мы будем говорить на расстоянии. Мне так комфортнее.

На секунду мне даже показалось, что он сейчас сорвётся. Закричит. Ударит по столу. Скажет какую-нибудь мужскую мерзость из серии «ты сама меня довела». Но нет. Игорь уже был не в той форме. Когда человек долго живёт на чужой энергии, а потом его отрубают от розетки, он не взрывается – он гаснет рывками.

– Ты хочешь, чтобы я ушёл? – спросил он.

– Да, – сказала я.

Не громко.

Не торжественно.

Не театрально.

Просто да.

Дети замерли.

Федор открыл один глаз.

Жозефина подняла морду.

Игорь выдохнул медленно.

– Хорошо. Тогда я уйду.

Матвей шёпотом сказал Вере:

– Это было проще, чем я ожидал.

– Молчи, – так же шёпотом ответила она.

Я смотрела на мужа и не чувствовала ничего, кроме огромной усталой ясности.

– Сегодня ты ночуешь в кабинете, – сказала я. – Завтра до обеда забираешь вещи первой необходимости. Остальное я соберу.

– Как великодушно.

– Нет. Просто я не хочу, чтобы ты копался по дому неделями, как призрак собственной глупости.

Он развернулся и ушёл. А я села за стол и вдруг поняла, что у меня дрожат руки. Вера молча взяла меня за пальцы. Матвей тихо спросил:

– Мам, а теперь уже точно всё?

Я посмотрела на них.

– Теперь – да.

И только тогда поняла, что вместе с болью в груди у меня почему-то растёт и облегчение. Такое огромное, что дышать почти страшно.

Глава 28

Собирать вещи человека, которого когда-то любила, – это очень странное занятие. Вроде бы руки делают простое и понятное: рубашки в одну коробку, свитера в другую, документы отдельно, ремни, часы, обувь, зарядки, носки, трусы, туалетные принадлежности, провода, какие-то глупые мелочи, без которых мужчины почему-то уверены, что умрут уже через сутки. А внутри в это время происходит нечто куда менее линейное.

Ты вспоминаешь.

Вот эта рубашка была на нём в тот вечер, когда мы первый раз повели детей в парк аттракционов.

Вот этот серый свитер я покупала сама, потому что ему шёл дымчатый цвет.

Вот эта книга стояла у кровати и так и не была дочитана.

Вот этот ремень он вечно искал.

Вот эти духи когда-то казались мне запахом дома.

Господи. Как же много в браке накапливается вещей, в которых потом ещё долго бродит призрак того, кем человек для тебя был. Не есть – а именно был.

Я складывала всё это в коробки и понимала: люблю я теперь не его. А память о себе прежней рядом с ним. Той, которая ещё надеялась. Это разные вещи. Очень.

Мама, конечно, пришла помогать. Потому что нельзя просто так позволить дочери собирать мужнины пожитки без материнского комментария. Это противоречит всем законам русской семейной мифологии.

– Так, – сказала она, входя в спальню с мусорными пакетами и выражением лица «сейчас всё организуем». – Сортируй. Носки к носкам, понты к понтам.

– Мам.

– Что? Я утешаю.

– Ты утешаешь как человек, который десять лет держал дома холодный топор на случай разочарования.

– Не преувеличивай. Топора не было. Была сковородка.

Мы обе рассмеялись. Это вообще удивительная вещь – женский смех над мужской подлостью. Он почему-то действует лучше любой терапии. Наверное, потому что возвращает масштаб. Когда перестаёшь видеть в предательстве роковую трагедию и начинаешь видеть просто жалкого человека с коробкой трусов, жизнь становится легче.

В какой-то момент в комнату пришёл дед. Разумеется.

С яблоком.

С тростью.

С выражением лица инспектора по краху мужского достоинства.

– Ну что, пакуем кобеля? – спросил он.

– Дедушка!

– А что? Биология, внученька.

Он сел в кресло, оглядел коробки и удовлетворённо кивнул.

– Хорошо. Складывайте аккуратно. Мы ж не звери. Мы с культурой.

Мама фыркнула.

– Папа, не начинай.

– А я не начинаю. Я просто хочу, чтоб потом не говорили, будто мы его выгнали без носков. Мужик без носков – это уже почти беженец.

Я поставила очередную стопку футболок в коробку. И в этот момент на пороге появился сам Игорь. Он замер. Оглядел комнату, коробки, мать мою, деда, меня. Потом усмехнулся. Нехорошо.

– Прямо семейное шоу устроили.

– Да, – ответил дед. – И ты сегодня главный экспонат.

– Я сам соберу свои вещи.

– Поздно, – сказала я. – Основное уже готово. Забирай и освобождай пространство.

Его взгляд скользнул по коробкам.

– Значит, вот так? Просто вычеркиваешь меня?

Я медленно выпрямилась.

– Нет, Игорь. Ты сам себя вычеркнул. Я просто перестала стирать карандашом.

Он смотрел на меня долго. Наверное, всё ещё надеялся, что я дрогну. Заплачу. Сломаюсь. Скажу что-нибудь о любви, годах, памяти, семье. Мужчины почему-то свято верят, что женщина обязана хранить их значимость дольше, чем они хранили её достоинство.

А я больше не была обязана.

– Машина у ворот, – сказала мама. – Неси коробки.

Дед стукнул тростью об пол.

– И не вздумай забыть совесть. Хотя, ладно. Её уже поздно.