Текст книги "Муж года. Изменил, обокрал, пролетел (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Глава 3
На следующее утро я оделась так, будто собиралась не в кофейню, а на внутренний допрос с элементами эксгумации. То есть просто хорошо.
Когда у женщины жизнь начинает подозрительно пахнуть предательством, у неё внезапно просыпается древний инстинкт: выпрямить спину, накрасить губы и выглядеть так, чтобы если уж тебе и собираются рушить судьбу, то хотя бы не в старом свитере с катышками.
Я выбрала тёмно-зелёное платье-рубашку, то самое, которое подчёркивало талию и делало мои глаза более холодными, чем хотелось бы большинству окружающих. Волосы собрала в низкий гладкий хвост. Серьги – маленькие, золотые, бабушкины. Тушь, тон, помада цвета «я вас всех переживу».
На кухне, как всегда, уже шёл утренний цирк без страховки.
Матвей искал второй ботинок с видом археолога, которому сообщили, что искомый саркофаг кто-то надел вчера на физру.
Вера стояла у тостера и намазывала джем на хлеб так сосредоточенно, словно готовила дипломатический документ.
Федор лежал на подоконнике и изображал глубокое моральное разочарование человечеством.
Жозефина грызла пластикового фламинго, вытащенного непонятно откуда. Подозреваю, из той коробки на антресолях, где хранились вещи категории «выкинуть жалко, понять невозможно».
Игорь сидел за столом с телефоном в руке и видом человека, который уже мысленно где-то в другой жизни. Эта жизнь, судя по выражению его лица, была явно тише, глаже и обходилась без детских носков, собаки с тревожным темпераментом и жены, способной одним взглядом испортить аппетит.
– Мам, – сказала Вера, не оборачиваясь, – если папа сегодня опять не заберёт нас с танцев, я официально разрешаю тебе развестись.
Я поперхнулась кофе. Игорь медленно оторвался от телефона.
– Что, прости?
– Я просто озвучиваю семейную политику, – невозмутимо ответила дочь. – Нельзя всё время обещать и не делать. Это подрывает доверие.
Я посмотрела на неё с уважением.
– Вера, я иногда боюсь, что ты родилась не от меня, а сразу сорокапятилетней женщиной с опытом и ипотекой.
– Спасибо, – сказала она. – Это приятно.
Матвей тем временем залез под банкетку в прихожей и прокричал оттуда:
– Я нашёл ботинок! Но там ещё что-то липкое!
– Не трогай липкое руками, – автоматически ответила я.
– Уже поздно!
Игорь устало потёр переносицу.
– У нас каждое утро как эвакуация из цирка.
– Не преувеличивай, – сказала я. – В цирке люди хотя бы добровольно участвуют.
Он метнул на меня короткий взгляд. Острый. Настороженный.
Я сделала вид, что не заметила.
С детьми мы выехали почти вовремя, что по меркам нашей семьи уже считалось организационным триумфом. Школа, кружки, обещания не забыть костюм дерева, просьбы купить цветную бумагу, внезапное признание Матвея, что он, возможно, накормил Жозефину пластилином «чисто символически» – всё это утрамбовало утро до состояния плотно набитого чемодана.
К одиннадцати я подъехала к кофейне на Садовой. Место было из тех, где люди делают вид, что пришли сюда не фотографировать латте, а жить сложной интеллектуальной жизнью. Голый кирпич на стенах. Подвесные лампы в металлических сетках. Полка с книгами, которые никто не читает, но все уважают. Официант с бородой, которая выглядела так, будто у неё есть отдельный паспорт. И запах кофе – густой, тёмный, почти утешительный.
Алексей Руднев уже ждал меня за столиком у окна.
Я знала его поверхностно. Несколько раз он помогал оформлять бумаги по аренде, консультировал нас по договору с поставщиками, ещё один раз – по неприятной истории с неустойкой, когда заказчик внезапно решил, что торт в виде Эйфелевой башни «недостаточно символизирует Париж». Тогда Алексей спас нас не только юридически, но и морально: он так спокойно разложил по полочкам бред оппонента, что тому осталось только заткнуться и страдать.
Он был не из тех мужчин, чью красоту можно определить за секунду. Не ослепляющий. Не лощёный. Не «вау, кто это вошёл». Но стоило посмотреть внимательнее – и выяснялось, что в нём всё устроено опасно правильно. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем пальто, с чуть растрёпанными тёмно-русыми волосами и лицом, на котором спокойствие смотрелось не маской, а естественным состоянием. Серые глаза. Очень внимательные. Такие глаза обычно либо у хирургов, либо у людей, которые не бросают слов на ветер.
Он встал, когда я подошла.
– Алина Сергеевна.
– Просто Алина, – сказала я, садясь. – После такого сообщения отчество уже как-то излишне официально.
В уголке его рта мелькнула тень улыбки.
– Хорошо. Тогда и я просто Алексей.
– Договорились. А теперь, пожалуйста, объясните, почему у меня со вчерашнего дня ощущение, будто мой брак кто-то вскрыл консервным ножом.
Он подвинул ко мне папку. Обычную бежевую папку. Ненавижу обычные папки. В них всегда лежит что-то, после чего люди либо разводятся, либо получают язву.
– Прежде всего, – сказал он, – я должен извиниться. По-хорошему, часть этой информации я вообще не имел права вам передавать без прямого запроса. Но вчера ко мне по старой связи попал пакет документов, в котором фигурирует ваш муж, ваша кондитерская и, косвенно, вы. Я посчитал, что вы должны знать.
– Звучит уже отвратительно. Продолжайте.
Он открыл папку. Внутри были копии документов. Много. Слишком много для честной семейной жизни.
Учредительные бумаги.
Доверенности.
Финансовые выписки.
Проект нового соглашения.
И – вишенка на этом юридическом торте из человеческого свинства – черновик раздела активов.
Я смотрела на эти бумаги и чувствовала, как внутри очень медленно поднимается что-то чёрное, тяжёлое и холодное.
– Ваш муж, – ровным голосом произнёс Алексей, – последние девять месяцев выводит часть средств через консультационную фирму, зарегистрированную на третье лицо. Если коротко – деньги уводятся из общего семейного контура до того, как будет инициирован раздел.
Я подняла на него глаза.
– Вы сейчас очень аккуратно сказали, что этот гад готовится меня обобрать?
– Да.
– Отлично. Люблю честность. Продолжайте.
Алексей чуть наклонился вперёд.
– Судя по всему, он планирует представить большую часть доходов как личные обязательства, инвестиционные потери и сторонние выплаты, не связанные с браком. Если всё оформить быстро и грамотно, вы в какой-то момент можете обнаружить, что формально денег почти нет, бизнес перегружен обязательствами, а основная ликвидность уже ушла в сторону.
Я сидела совершенно неподвижно. Пальцы только сильнее сжали чашку с кофе.
– Ушли куда?
– На фирму, оформленную на женщину по имени Марина Власова.
Вот и приехали. Марина. Конечно. У таких историй почти всегда есть имя. И почему-то редко – что-то уютное вроде Зинаиды. Нет. Обязательно Марина, Диана, Лаура или ещё какая-нибудь женщина, имя которой уже звучит так, будто у неё идеально белые зубы и слишком свежий маникюр.
– Кто она? – спросила я.
– Формально – индивидуальный предприниматель и консультант. Неформально… думаю, вы и сами понимаете, что здесь возможны варианты.
Я усмехнулась. Коротко. Без радости.
– Ах да. Великий жанр «консультации». Мужчины вообще любят платить женщинам за консультации. Особенно если те консультируют их в платье без лишней ткани.
Алексей не улыбнулся. И это, странным образом, понравилось мне ещё больше. Не стал изображать снисходительный мужской юмор. Не стал делать вид, что ситуация пикантная. Он просто сказал:
– Мне жаль.
И от этих двух слов у меня вдруг перехватило горло. Не потому что они были великими.
А потому что кто-то впервые отреагировал правильно.
Не «может, ты себя накручиваешь».
Не «всё ещё можно объяснить».
Не «мужчины иногда запутываются».
А просто: мне жаль.
Я отвела взгляд к окну. На улице мимо шли люди. Женщина в красном плаще несла букет тюльпанов. Мужчина с коляской говорил по телефону так увлечённо, будто решал судьбу мира, хотя, скорее всего, обсуждал доставку плитки. У витрины пекарни подростки ели булки, не подозревая, что взрослую жизнь придумал садист.
– Когда он собирался это сделать? – спросила я.
– Предположительно, в течение ближайших двух-трёх месяцев. Возможно, раньше. Здесь есть косвенные признаки того, что он уже консультируется по поводу развода и имущественной стратегии.
Я кивнула. Очень медленно.
То есть не просто роман.
Не просто ложь.
Не просто тайные деньги.
Он готовился. Пока я выбирала ребёнку зимнюю куртку, считала поставки, делала торты на чужие праздники и думала, почему муж так отдалился, он спокойно, методично готовил схему, по которой я должна была однажды остаться с детьми, уставшим бизнесом и красивой легендой о том, что денег больше нет.
Мужчины вообще поразительные существа. Если любят – ждут, что женщина будет терпеливой, тёплой, понимающей. Если перестают любить – ждут, что она ещё и грамотно отойдёт в сторону, не мешая им красиво начать новую жизнь.
– У меня к вам вопрос, – сказала я, снова поднимая на Алексея взгляд. – Почему вы решили помочь мне?
Он выдержал паузу.
– Потому что я видел, как вы строили эту кондитерскую. И знаю, кто в этой семье реально тянул бизнес, быт и детей. И потому что… – он чуть помедлил, – мне сложно спокойно смотреть, когда умных женщин пытаются списать как изношенное имущество.
Надо же. Я сидела напротив мужчины, который говорил со мной как с человеком, а не как с придатком к семейной схеме. Это было почти непривычно.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда второй вопрос. Что мне теперь делать?
Алексей подвинул ко мне ещё один лист.
– Не устраивать скандал. Пока. Не говорить, что вы знаете. Не пытаться ловить его на лжи в лоб. Для начала – собрать всё, что связано с вашими общими активами. Брачный договор, если он есть. Выписки. Право собственности. Документы по «Абрикосу». Всё.
– А потом?
– А потом мы сделаем так, чтобы вас нельзя было тихо вывести за скобки.
Мне понравилось это «мы». Не как романтический жест. Как боевой. Я кивнула.
– Ладно. Значит, начнём с документов.
И в этот момент телефон у меня зазвонил. Конечно же, Игорь. Я посмотрела на экран, потом на Алексея.
– Хотите услышать, как звучит человек, который, возможно, планирует оставить меня без денег?
– Не обязательно.
– А мне, пожалуй, обязательно.
Я взяла трубку.
– Да?
– Ты где? – спросил муж.
Надо же, какой оперативный интерес.
– Пью кофе.
– С кем?
Я чуть приподняла бровь.
– Какой неожиданный вопрос. Обычно ты не спрашиваешь, с кем я пью кофе. Ты вообще в последнее время мало спрашиваешь про меня что-либо, кроме переводов за секцию и местонахождения квитанций.
В трубке повисла крошечная пауза.
– Алина, я просто спросил.
– А я просто ответила.
– Ладно. У тебя брачный договор дома?
Вот ведь. Я посмотрела на Алексея. Тот не шевельнулся, только взгляд стал чуть жёстче.
– А зачем тебе? – спросила я.
– Нужно кое-что сверить. Я вечером посмотрю.
– Конечно, – сказала я. – Посмотри.
– Ты какая-то странная.
– Нет, Игорь. Это ты просто начинаешь меня замечать.
Я отключилась первой. И только после этого поняла, что у меня дрожат пальцы. Алексей молча подвинул ко мне стакан воды. Я усмехнулась.
– Знаете, если всё это закончится хорошо, я назову в вашу честь эклер.
– Надеюсь, не с ядом.
– Не обещаю.
Глава 4
Домой я вернулась с выражением лица, которое дети обычно называли «мама сейчас либо испечёт пирог, либо кого-то похоронит». Чаще всего пирог. Но в тот день шансы были примерно равны.
На кухне пахло корицей, яблоками и чем-то ещё – тревогой, разумеется. Она в последние сутки поселилась в доме как дальняя родственница без обратного билета: вроде сидит тихо, а место уже заняла.
Я поставила сумку на стул и только тогда заметила, что на столе лежит лист ватмана, баночка с гуашью, три яблока, моток бечёвки, детские ножницы, зелёная ткань и Жозефина.
Жозефина лежала посреди композиции так, будто это был алтарь, а она – жертва модернистского искусства.
– Что здесь происходит? – спросила я.
Из гостиной вылетел Матвей.
– Мы делаем мне костюм дерева!
– Мы? – уточнила я.
Следом появилась Вера, вся в блёстках, как будто только что подрабатывала феей на детском корпоративе.
– Я дизайнер. Он сырьё.
– Спасибо, – мрачно сказал Матвей.
Я медленно сняла пальто.
– А яблоки зачем?
– Для реалистичности, – объяснил сын. – Я буду осеннее дерево с внутренним конфликтом.
– Папина линия, – пробормотала я.
Игорь в этот момент вошёл в кухню и замер. Он выглядел раздражённым, собранным и подозрительно гладким. Слишком гладким. Иногда мужчины врут так активно, что начинают выглядеть как новые чайники – блестят, но кипят внутри.
– Ты поздно, – сказал он.
– А ты внезапно интересуешься моим графиком? Как мило.
Он скользнул взглядом по детям, по столу, по Жозефине, потом снова на меня.
– Я просто спросил.
– Конечно.
– Нашла брачный договор?
– Ещё не искала.
– Почему?
– Потому что у меня, Игорь, работа. И дети. И дерево с яблоками. А ты, как я вижу, неплохо справляешься с семейной жизнью без моего участия.
Матвей просиял:
– Да! Папа уже три раза сказал, что он «вообще-то не это имел в виду», когда Жозефина украла бечёвку.
– Она не украла, – возразила Вера. – Она внесла художественную коррективу.
Я погладила собаку по голове. Та закрыла глаза от счастья.
– Умница. Хоть кто-то в этом доме работает от души.
Игорь сжал челюсть так, что я почти услышала скрип. Прекрасно. Пусть привыкает.
До ужина атмосфера в доме напоминала сдержанный вальс на краю извержения. Я помогала детям вырезать листья из зелёного фетра, одновременно прокручивая в голове всё, что узнала от Алексея. И чем больше думала, тем сильнее во мне крепло не отчаяние, а какая-то ледяная собранность. Если мужчина годами привыкал, что ты добрая, это его проблема. Особенно когда он внезапно узнаёт, что у доброты есть дальний родственник – стратегическое мышление.
К шести приехала моя мать. Без предупреждения, конечно. Мать вообще считала предупреждение формой ненужной вежливости, придуманной людьми с неустойчивой психикой.
Она вошла в дом так, будто лично его покупала: в бежевом пальто, с идеальной укладкой, губами цвета «я многое прощала, но зря» и пакетом, из которого торчала петрушка.
– Я принесла курицу, – объявила мама. – Потому что, если опять доверить ужин Игорю, у детей будет гастрономическая травма.
– Бабушка! – завопили дети.
Мама расцеловала обоих, стряхнула с Веры блёстки, критически осмотрела стол с деревом и спросила:
– Это что? Театр бедствия?
– Это искусство, – холодно ответила Вера.
– Похоже.
Мама повернулась ко мне и прищурилась. Этого прищура я боялась с шестнадцати лет. Он означал, что она уже всё заметила и сейчас начнёт копать, пока не дойдёт до нефти.
– Что с лицом? – спросила она.
– Лицо на месте.
– Глаза не на месте. Они у тебя как у женщины, которая либо подаёт на развод, либо собирается.
Я взяла у неё пакет с курицей.
– Мам, может, ты хотя бы снимешь пальто, прежде чем начнёшь пророчествовать?
– Может. Но сначала скажи: он что, всё-таки завёл себе эту… как её… консультацию?
Я медленно повернулась.
– Откуда ты вообще…
Мама фыркнула.
– Алина, я двадцать пять лет была замужем. Я по запаху мужской самоуверенности определяю, когда там замешана женщина, деньги или внезапная глупость. А у твоего Игоря, судя по морде, всё сразу.
Игорь как раз вошёл в кухню и застал последние слова.
– Добрый вечер, Тамара Николаевна, – сказал он с выражением человека, которого вежливость уже физически утомляет.
– Ну, не такой уж и добрый, если разобраться, – ответила мама.
Я чуть не зааплодировала.
– Мам, – предупредила я.
– Что «мам»? Я молчу. Я просто наблюдаю. И пока наблюдения неутешительные.
С этими словами она принялась разделывать курицу так, будто представляла на её месте определённого зятя. Готовка с мамой всегда была особым жанром близости и войны одновременно. Она всё делала красиво, быстро и с лёгким осуждением пространства. Чеснок у неё не просто резался – дисциплинировался. Лук не жарился – воспитывался. Тесто не раскатывалось – убеждалось.
Через полчаса кухня пахла уже не тревогой, а серьёзной домашней едой: курицей, тимьяном, сливочным маслом, яблоками, печёным чесноком и картофелем с розмарином. Запах был такой, что даже Федор перестал презирать мир и сел у духовки с видом паломника.
Игорь пытался держаться нормально, но я замечала всё. Как он поглядывает на телефон. Как вздрагивает от уведомлений. Как раздражается, когда дети перебивают. Как будто весь наш дом стал мешать ему не просто жить, а поддерживать какую-то внешнюю картинку.
– Пап, – вдруг спросил Матвей, привязывая к костюму дерева яблоко, – а ты бы смог жить один?
На кухне стало тихо. Даже мама перестала стучать ножом.
Игорь кашлянул.
– С чего такой вопрос?
– Ну… просто. Деревья часто стоят одни. Я вхожу в образ.
– Матвей, – сказала я, – ты иногда пугающе метафоричен.
Сын кивнул.
– Я знаю. Это мой дар.
Игорь натянуто усмехнулся.
– Конечно, смог бы. Взрослые люди вообще много чего могут.
Я встретилась с ним взглядом.
– Некоторые только воображают, что могут.
Он ничего не ответил. Но я видела: попала.
Глава 5
В воскресенье мы поехали на юбилей деда. Если существует особый вид семейного испытания, созданный для проверки нервной системы, то это не развод и не ремонт. Это юбилей родственника в частном доме, куда съезжаются три поколения, четыре клана обид, пятнадцать салатов и одна такса, убеждённая, что праздник устроен лично в её честь.
Дед Игоря, Аркадий Петрович, отмечал восемьдесят лет. Возраст, в котором приличные люди либо уже становятся тихими мудрецами, либо окончательно разрешают себе говорить всё, что думают. Дед выбрал второе и жил в этом жанре с искренним удовольствием.
Невысокий, сухой, как старый орех, с цепким взглядом, серебряной тростью и усами, которые держались так бодро, будто подписали контракт с молодостью. Он был из той породы мужчин, которых жизнь не сломала, а только сделала более ядовито-выразительными. В молодости, по семейным легендам, он был инженером, ловеласом, чемпионом по шахматам и однажды чуть не подрался с директором санатория из-за неправильного борща.
Теперь он подрался бы и без борща. Просто по привычке.
Его дом находился в старом посёлке за городом: резные наличники, яблони, виноград вдоль забора, веранда, которую когда-то строили «на лето», а потом на ней прожили половину жизни. На участке царствовал тот особый деревенско-дачный порядок, при котором всё вроде разное, старое, местами странное, но вместе даёт ощущение, что именно так и должно быть.
Во дворе уже стояли машины. Из дома пахло жареным луком, укропом, мясом, пирогами и надвигающимся коллективным перееданием. На веранде кто-то уже спорил про политику. Из глубины сада доносился лай соседской овчарки, который по тону напоминал давно накопленные претензии.
– Дети, – сказала я, когда мы вышли из машины, – правило номер один: ничего не ломаем. Правило номер два: не кормим Жозефину колбасой со стола. Правило номер три: если дед начнёт рассказывать истории про молодость, не задавайте уточняющих вопросов.
– Почему? – сразу спросил Матвей.
– Потому что однажды мы уже спросили, – сказала я.
Вера вздохнула.
– И потом бабушка Нина неделю говорила слово «срам».
– Вот именно.
Дед встретил нас на крыльце, опираясь на трость с таким видом, будто это не опора, а инструмент художественного доминирования.
– Прибыли! – объявил он. – А я уж думал, вы меня хороните заочно.
– С днём рождения, дедушка! – хором сказали дети.
Он тут же растаял, как мороженое в июле.
– Вот это я понимаю, люди! А не эти ваши взрослые, которые приходят, жрут и обсуждают давление.
Он обнял Веру, потрепал Матвея по голове и перевёл взгляд на меня.
– Алинка, ты чего такая красивая и злая? Опять кого-то терпишь?
– Пока да, – ответила я.
– Плохо. Терпение женщину не красит. Женщину красит мех, спокойствие и возможность послать идиота вовремя.
– Аркадий Петрович, – раздался из дома голос его дочери, тёти Игоря, – не начинайте с порога!
– А я и не начинал, я констатирую!
Игорь подошёл последним. Дед посмотрел на него пристально. Слишком пристально.
– А ты чего рожа такая гладкая? – спросил он. – Нагадил где?
Я уставилась в пол, чтобы не засмеяться.
– Деда, – сказал Игорь с натянутой улыбкой, – рад тебя видеть.
– А уж я-то как рад. Особенно когда человек приходит и ещё не знает, что его будут оценивать.
Вот это я понимаю – семейное гостеприимство.
Внутри уже собрались почти все.
Мать Игоря – Галина Петровна, женщина монументальной комплекции и ещё более монументального мнения о себе, сидела во главе стола так, будто лично учреждала семейную мораль. На ней было бордовое платье с люрексом, серьги размером с политические амбиции и выражение лица, сообщавшее: если что-то пойдёт не так, виновата, конечно, не она.
Рядом с ней устроился её младший сын Денис – вечно холёный, вечно слегка помятый жизнью и кредитами, с лицом человека, который верит, будто обаяние может заменить профессию.
Тётя Лида, сестра деда, уже нарезала хлеб так яростно, словно каждый ломоть был чьей-то ошибкой. Двоюродные племянники носились по дому. Соседка Римма Степановна пришла «на минуточку поздравить» и явно собиралась остаться до холодца. Во дворе на цепи скучал старый пёс Барон, который лаял только на тех, кого считал морально сомнительными. Забегая вперёд – Игоря он в тот день облаял трижды.
Стол ломился.
Салаты.
Студень.
Мясные рулеты.
Маринованные грибы.
Запечённый гусь.
Картошка с укропом.
Пирожки.
Огурцы.
Помидоры.
Домашняя аджика, способная прочистить не только нос, но и родословную.
И, конечно, мой торт. Трёхслойный, с медовыми коржами, сметанным кремом, ореховой крошкой и теми самыми масляными розочками, которые дед считал вершиной кулинарной цивилизации. Рядом с остальными блюдами торт стоял как нарядная победа женского труда над семейным хаосом.
– Вот! – провозгласил дед, увидев его. – Это я понимаю! Настоящий торт, а не ваши нынешние эти… муссы! Чего я, больной, что ли, мусс жрать?
– Дедушка, мусс вкусный, – осторожно заметила Вера.
– Это не еда. Это настроение.
– А торт?
– А торт – это позиция.
И ведь не поспоришь.
Мы расселись.
Первые полчаса всё шло даже терпимо. Все ели. Дети смеялись. Денис пытался шутить, но его юмор был из тех, которым нужны субтитры и сочувствие. Галина Петровна рассказывала, как ей тяжело дался поход в новый торговый центр, потому что «там теперь сплошные лестницы и провокации». Мама моя, Тамара Николаевна, сидела с идеально прямой спиной и тем видом, который обещал, что если кто-то при ней скажет что-нибудь лишнее, этот человек потом ещё долго будет переваривать последствия.
А потом дед встал с рюмкой.
– Ну что, – сказал он, стукнув тростью об пол, – тост!
Все притихли.
– Мне восемьдесят. Возраст достойный. Уже можно не притворяться. Поэтому скажу коротко: живите честно, ешьте вкусно, баб выбирайте умных, а если дурак – хоть не жадничай.
Я подавилась морсом. Игорь замер. Галина Петровна шикнула:
– Папа!
– Что «папа»? Я жизнь прожил! Я статистика!
– Вы философия катастрофы, – буркнула тётя Лида.
Дед опрокинул рюмку, сел и вдруг посмотрел прямо на Игоря.
– А ты чего дёрнулся?
– Никто не дёрнулся, – сказал Игорь.
– Ну-ну, – ответил дед. – Просто у меня глаз намётанный. Когда мужик сидит с такой рожей, либо соврал, либо кредит взял, либо бабу завёл.
На веранде воцарилась тишина. Такую тишину обычно можно резать ножом и подавать к солёным огурцам. Я почувствовала, как под столом Вера легонько наступила мне на ногу.
Игорь улыбнулся. Отвратительно спокойно.
– Деда, тебе уже хватит.
– Мне? – изумился тот. – А это не мне хватать, милок. Мне уже поздно. Это вам надо успевать, пока не подохли идиотами.
Мама кашлянула в салфетку, скрывая смех. А я поняла: сегодняшний день может оказаться даже полезнее, чем ожидалось.
