Текст книги "Муж года. Изменил, обокрал, пролетел (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 11

Контратака началась с таблицы. Не с истерики. Не с хлопанья дверью. Не с торжественного «я всё знаю, скотина!», хотя, поверьте, фантазия предлагала именно этот жанр и с прекрасными декорациями. Нет.

Я открыла ноутбук, заварила кофе такой крепости, что он мог бы легализоваться как оружие ближнего боя, и села собирать всё, что касалось денег, бизнеса, имущества, переписок, платежей, счетов, закупок, аренды, ремонтов, налогов и прочих радостей брака, в котором один супруг внезапно решил, что второй – это такая удобная тень, которую можно отрезать от стены и списать в утиль. Если уж меня пытались обнулить, то хотя бы не бухгалтерски безграмотно.

В тот вечер дети делали уроки за большим столом в кухне, Федор спал на папке с договорами, словно присягнул защищать мою имущественную базу собственным телом, а Жозефина нервно носила по дому старый тапок Игоря, будто чувствовала моральную необходимость символически его добить.

– Мам, – спросил Матвей, не отрываясь от задачи по математике, – а если у человека было сто рублей, а потом он тайно перевёл семьдесят пять, это считается воровством или просто подлостью?

Я медленно подняла взгляд.

– Это, сынок, зависит от обстоятельств. Но в целом хороший вопрос. Очень жизненный.

– Я просто тренируюсь на примерах, – важно сказал он.

Вера, которая писала сочинение про осень с лицом человека, пережившего уже три развода и два ремонта, даже не подняла головы.

– Это не пример, это у нас дома.

Дети вообще удивительно быстро втягиваются в правду, если взрослые перестают делать вид, что её нет. Я не рассказывала им всего. Не собиралась тащить на них грязь целиком. Но и врать больше не хотела.

Вечером приехал Алексей. Официально – за папкой документов, которые я должна была ему передать. Неофициально – наверное, затем, чтобы убедиться, что я ещё не закопала мужа под грядками с розмарином.

Когда я открыла дверь, он стоял на крыльце в тёмном пальто, с папкой под мышкой и с тем самым спокойным лицом, которое почему-то действовало на меня лучше, чем валерьянка и сарказм вместе взятые.

– Добрый вечер.

– Относительно, – ответила я. – Но проходите. У нас тут как раз семейный филиал налогового ада.

Он вошёл, стряхнул с плеч дождевые капли и сразу, конечно же, был атакован. Не мной. Жозефиной. Такса вылетела из гостиной, оглушительно залаяла, пробежала круг почёта вокруг его ног, потом резко встала на задние лапы и потребовала внимания, как мелкий драматичный чиновник.

Алексей, к моей некоторой досаде, оказался человеком из тех ужасно приятных мужчин, которым идут дети, собаки, спокойствие и умение не суетиться. Он присел на корточки и почесал Жозефину за ухом.

– Ну здравствуй, коллега.

Жозефина растаяла мгновенно. Предательница мохнатая. Из кухни тут же высунулся Матвей.

– Мам! Это он?

Я закрыла глаза.

– Кто – он?

– Ну… этот. Юридический.

Алексей поднял брови.

– Звучит угрожающе.

– Не обращайте внимания, – сказала я. – У нас дети сейчас живут между зоологией, правом и школьным спектаклем.

Вера подошла следом и оценила гостя тем самым долгим, внимательным взглядом, каким проверяют новых учителей, стоматологов и потенциальных отчимов – хотя до последнего было ещё как до Китая на самокате.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы маме помогаете?

– Стараюсь.

– Хорошо, – кивнула дочь. – А то у папы с этим в последнее время так себе.

Я мысленно попросила всех богов мира дать мне силы пережить собственных детей. Алексей, к счастью, не смутился.

– Понимаю.

На кухне пахло яблочным пирогом, корицей, бумагами и фронтовой организацией. Я испекла пирог просто потому, что некоторые женщины в стрессе плачут, а я карамелизую яблоки. Если честно, гораздо эффективнее.

Тонкие ломтики антоновки, сливочное масло, коричневый сахар, щепотка корицы, чуть муската, тесто – нежное, песочное, с хрустящей кромкой. Пока пирог был в духовке, дом хотя бы час пах не крахом семьи, а жизнью, в которой ещё есть смысл.

– Садитесь, – сказала я, ставя перед Алексеем чай. – Сейчас дам вам папки. Но сначала, если честно, мне надо услышать от живого человека, что я не схожу с ума.

– Вы не сходите, – сказал он спокойно. – Вы систематизируете катастрофу. Это другой навык.

– Прелестно. Надо будет вышить на подушке.

Игорь в тот вечер задерживался. Конечно. Когда у мужчины начинает разваливаться тайная схема, он либо бегает спасать остатки, либо сидит в машине и репетирует лицо. Я ставила на оба варианта сразу. Мы с Алексеем разложили бумаги. Он быстро отсортировал главное. Договоры, выписки, подтверждения операционного управления, документы по аренде, старая переписка с поставщиками, где фигурировала в основном я, а не мой блистательный супруг-стратег.

– Вот это важно, – сказал Алексей, откладывая пачку листов. – И это. И вот это особенно.

– Что там?

– Подтверждение, что ключевые решения по «Абрикосу» принимали вы. Закупки, ассортимент, персонал, контракты, претензии, расчёты. Если он попытается представить бизнес как свою вотчину, это ему сильно усложнит жизнь.

– Мне нравится, когда ему что-то усложняет жизнь. Это новый вид внутренней гимнастики.

Матвей подполз ближе.

– А ему можно будет в суде сказать, что он жадный позёр?

– Нет, – сказала я.

– Почему? Это же факт.

– Потому что суд любит формулировки поскучнее.

Алексей кашлянул, скрывая смех. В этот момент в замке повернулся ключ. Игорь. Он вошёл, увидел нас за столом, папки, чай, детей, кота на документах и застыл так резко, что я почти услышала, как у него в голове падает уровень комфорта.

– А это что? – спросил он.

Очень мужской вопрос. Настолько универсальный, что им можно открывать ящики, ловить измены и обнаруживать собственный крах. Я подняла голову.

– Это Алексей. Помнишь? Юрист. Мы разбираем документы по бизнесу.

– Зачем?

– Потому что так захотела моя внезапная страсть к порядку.

Игорь перевёл взгляд на Алексея. Не понравился ему этот взгляд. Совсем. Мужчины моментально чувствуют, когда рядом с женщиной появился другой мужчина, который не играет, не выпендривается и не боится её ума.

– Уже поздно для работы, – сказал Игорь.

– Да? – удивилась я. – А я думала, поздно – это когда мужья возвращаются домой, не объясняя, где были.

Дети дружно замолчали. Алексей встал.

– Думаю, мне пора.

– Нет, – сказала я слишком быстро, сама это почувствовала и потому смягчилась. – То есть… да, конечно. Я вас провожу.

Игорь стоял в коридоре с лицом собственника, увидевшего трещину в заборе. На крыльце Алексей взял папку, посмотрел на меня и очень тихо сказал:

– Не отдавайте ему сейчас ничего лишнего. И не бойтесь его недовольства. Оно не равно силе.

Я кивнула.

– Спасибо.

– И ещё, Алина…

– Да?

– У вас очень хорошие дети.

Я улыбнулась. Устало, но по-настоящему.

– Да. Это лучшее, что я когда-либо сделала с мужчиной.

Когда он ушёл, я ещё секунду смотрела ему вслед. А потом развернулась и пошла обратно в дом, где меня ждал муж с вопросами, на которые у меня наконец-то появились ответы.

Глава 12

Если ревность у мужчины и имеет особый цвет, то у Игоря в тот вечер она была серо-зелёной, как плесень на самоуважении. Он ходил по кухне с видом человека, который очень хочет устроить допрос, но пока не понял, на каком основании. Потому что обвинять жену в общении с юристом в момент, когда сам ты по уши в схеме с любовницей и выводом денег, это всё-таки даже для него звучало бы слегка… самоуверенно. Хотя, справедливости ради, самоуверенности в нём всегда было с запасом.

Я убирала чашки так спокойно, будто мы только что закончили мирный вечер настольных игр. Дети, уловив в воздухе знакомый привкус взрослой беды, быстро исчезли наверху. Только Федор остался. Уселся на холодильник и приготовился морально сопровождать скандал, как древнее проклятие в шерсти.

– Зачем он приходил? – спросил Игорь.

– Я только что сказала.

– Не надо делать из меня идиота.

Я повернулась.

– Поздно. Ты давно справляешься сам.

Он дёрнул щекой.

– Ты специально всё это устраиваешь?

– Что именно? Законную защиту от собственного мужа? Да, Игорь. Очень специально.

– Ты мне не доверяешь.

Тут я даже не нашлась сразу. Просто смотрела на него пару секунд, а потом всё-таки рассмеялась. Не зло. Почти нежно. Так смеются над человеком, который умудрился споткнуться о собственную наглость.

– Господи, – сказала я. – Ты сейчас это произнёс вслух? Серьёзно?

– Алина!

– Нет, правда. Давай зафиксируем момент. Мужчина с любовницей, тайными счетами, левыми фирмами и попыткой увести деньги из семьи стоит на моей кухне и говорит, что это я ему не доверяю. Это уже не двойная мораль, это художественная инсталляция.

Он шагнул ближе.

– Я предупреждаю: если ты решила устроить из этого цирк, тебе же будет хуже.

Вот тут внутри у меня что-то окончательно перещёлкнуло.

Не со звоном.

Не с болью.

С ясностью.

Иногда женщина по-настоящему перестаёт бояться не тогда, когда становится сильнее. А тогда, когда ей становится омерзительно уступать.

– Мне? – переспросила я тихо. – Хуже уже было, Игорь. Это называлось браком с тобой последние полгода.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся страшный грохот, вопль Матвея, собачий визг и отчаянное:

– НЕСИ ТАЗ!

Мы одновременно рванули туда.

Жозефина. Эта длинная сосиска на лапах каким-то образом добралась до пакета с мукой, который стоял на банкетке, и опрокинула его на себя, на пол и на Федора, который в неподходящий момент решил пройти мимо как моральный авторитет.

Теперь такса носилась по прихожей белая, как призрак неудачной выпечки. Федор сидел в центре бедствия, покрытый тонким слоем муки, и выглядел как русский помещик, которого внезапно присыпало трагедией. Матвей держал в руках таз, Вера снимала происходящее на телефон «чисто для истории», а я поняла, что если сейчас не засмеюсь, то, возможно, укушу кого-нибудь насмерть.

Засмеялась. Сначала я. Потом дети. Потом, к моему полному изумлению, даже Игорь. На секунду это было почти как раньше. Почти. Но «почти» иногда больнее правды. Потому что ты вдруг видишь, что могло бы быть, если бы человек напротив не оказался жадным, лживым и внутренне дешевле собственного парфюма.

– Вера, убери телефон, – сказала я сквозь смех. – Не дай бог это попадёт в семейный чат. Дед умрёт от восторга.

– Поздно, – ответила дочь. – Я уже отправила только бабушке.

Господи. Я подняла голову к потолку.

– Ну конечно.

Телефон зазвонил через тридцать секунд. Дед. Я ответила.

– Да?

– Это что за снежная псина⁈ – проорал Аркадий Петрович так, что слышно было даже Игорю. – Почему меня не позвали лично? Я бы приехал с шампанским!

– Деда, сейчас не лучший момент.

– Лучший! Всегда лучший, когда в доме разоблачаются идиоты и животные участвуют в сюжете! Я знал, что собака чувствует подлеца! Она на него давно смотрела без уважения!

Я зажмурилась. Игорь вышел из прихожей первым. Молча. Резко. С таким лицом, будто понял: против него теперь не только жена, юрист и документы, но ещё и собака, дед и родственный телеграф. Система рушилась. И я, если честно, начинала получать от этого мрачное удовольствие.

Глава 13

Школа тоже, как оказалось, не собиралась оставаться в стороне. Во вторник у Матвея был спектакль. Тот самый, где он играл дерево с внутренним конфликтом. С тех пор как эта фраза появилась в доме, я уже не могла спокойно смотреть ни на один куст. Всё казалось мне подозрительно драматичным.

С утра дети нервничали, я собирала костюм, Игорь делал вид, что всё под контролем, хотя выглядел как человек, которого ночью мысленно судили, осудили и уже начали описывать имущество.

Костюм дерева получился, надо признать, выдающийся. Вера настояла на художественном подходе, и в итоге Матвей был обмотан мягкой коричневой тканью, по которой шли нашитые ветви, листья из фетра и три тканевых яблока на бечёвке. Одно из яблок Жозефина всё же успела откусить, поэтому дерево вышло не только с внутренним конфликтом, но и с лёгкой травмой.

– Мам, я выгляжу как символ? – спросил сын, вертясь перед зеркалом.

– Ты выглядишь как победитель биологии и театра.

– Отлично.

В школе стоял привычный предконцертный ад: родители с пакетами, дети в костюмах, учительницы с глазами людей, которые уже были в раю, но их вернули на утренник. В коридоре мимо нас пронёсся ёжик с обручем, фея с соплями и пират, который орал, что потерял саблю, а значит, теперь он просто мальчик в жилетке.

Игорь пришёл тоже. Это было даже трогательно. Мужчины в процессе распада семьи иногда резко вспоминают, что у них есть дети, и начинают появляться на школьных мероприятиях с лицом «я всё ещё нормальный отец, посмотрите внимательно». Зрелище местами жалкое, местами полезное.

Мы сидели в актовом зале на втором ряду. Я с краю. Рядом Вера. С другой стороны Игорь. Пространство между нами было таким натянутым, что его можно было использовать вместо струны.

– Мам, – шепнула Вера, – а если папа попытается после спектакля изобразить счастливую семью, мне улыбаться или достаточно просто не шипеть?

Я медленно повернулась к дочери.

– Вера.

– Что? Я заранее готовлюсь.

– Просто веди себя прилично.

– То есть не шипеть.

– Именно.

Спектакль начался.

Матвей, честно скажу, был великолепен. Стоял с глубокомысленным лицом посреди сцены, качал ветвями, произносил реплики про осень, ветер и «потерю листа как метафору взросления» с такой серьёзностью, что я чуть не прослезилась и не рассмеялась одновременно.

На третьем ряду я заметила Тамару Николаевну – мою мать, которая, конечно, пришла без предупреждения, но с театральным биноклем. Рядом с ней сидел дед Аркадий Петрович. В костюме. С тростью. В полном боевом достоинстве. Я даже не стала спрашивать, кто их позвал. В нашей семье родственники материализуются там, где пахнет драмой и детьми.

После спектакля все высыпали в холл. Шум, цветы, фотографии, крики «Сюда посмотри!», сбитые банты, вспотевшие родители и чьи-то слёзы непонятно от чего.

Матвей, счастливый и взмокший, вылетел к нам и сразу повис у меня на шее.

– Ну как⁈

– Ты гений, – сказала я.

– Я знаю.

Игорь подошёл, положил руку сыну на плечо.

– Молодец.

Матвей улыбнулся ему, но уже не так безусловно, как раньше. И это резануло меня сильнее, чем я ожидала. Дети начинают осторожничать с теми, кто их подвёл. Даже если ещё любят. И тут случилось прекрасное.

В холл вошла она. Марина. Ну а кто же ещё.

Конечно, в таких историях любовницы не ходят в лохматых свитерах и с кривым хвостом. Нет. Они материализуются всегда как выездная реклама собственного самомнения.

Высокая. Стройная. На каблуках, неуместных для школьного пола. Пальто цвета топлёных сливок. Волосы уложены так, будто на улице не сырой ноябрь, а персональная съёмка. Лицо красивое – бесспорно. Но из тех, где видно: красота не просто природная, а ещё и очень занята собой.

Она вошла и чуть сбавила шаг, заметив нас. Я увидела, как у Игоря на секунду застыло лицо. Так-так. Значит, не просто так мимо проходила. Значит, знала. Значит, как говорит моя мама, не пришла, а приперлась. Господи, ну хоть бы одна уважающая себя любовница в жизни была не дурой.

– Пап, а это кто? – спросила Вера в абсолютной, звенящей тишине.

Марина улыбнулась той самой идеальной улыбкой, которой женщины обычно улыбаются либо на камеру, либо перед тем, как увести чужого мужа в ипотеку. Я открыла рот. Но меня опередил дед.

Он шагнул вперёд, опираясь на трость, прищурился, оглядел Марину с головы до пят и выдал так звучно, что обернулась половина холла:

– А-а-а. Консультация пришла.

Я закрыла глаза. Мама моя закашлялась так подозрительно, что стало ясно: она прячет смех. Вера округлила глаза. Матвей прошептал:

– Началось…

Марина побледнела ровно на полтона. Игорь выдохнул сквозь зубы:

– Деда, прекрати.

– А чего я? – искренне удивился тот. – Я же вежливо! Хотел спросить, по какому предмету консультация. По разрушению браков или сразу по финансовому мошенничеству?

Вот что значит школа старой закалки.

Марина наконец заговорила.

– Простите, я, кажется, не вовремя.

– Наоборот, – сказала я очень спокойно. – Вы как раз в тот момент, когда мне давно хотелось посмотреть на лицо женщины, ради которой мой муж решил превратиться в дешёвую бухгалтерскую схему.

У неё дёрнулась щека. Игорь сделал шаг ко мне.

– Алина…

– Стой, – сказала я, не глядя на него. – Если сейчас откроешь рот, я расскажу это всё ещё и завучу. Чисто для широты аудитории.

Матвей поднял руку.

– Мам, а можно я потом напишу сочинение «Как я провёл осень»?

Глава 14

Сцена в школьном холле стала той самой искрой, после которой слухи из семейного круга вышли в открытый воздух и радостно пошли размножаться. Нет, никто не устроил драку. Я не таскала Марину за волосы. Она не визжала и не падала в обморок. Всё было даже почти прилично. Если не считать деда, который напоследок, уже когда Марина отступала к выходу с лицом женщины, внезапно обнаружившей, что не все двери ведут к триумфу, добавил:

– И каблуки в школу пониже надевайте! Тут дети, а не охота на дураков!

После этого я, кажется, окончательно влюбилась в этого старого хулигана с тростью.

Потом меня ждал ещё один сюрприз: коллеги уже всё знали. Разумеется. Потому что мир тесен, город маленький, а у Кристины подруга работает в той самой школе секретарём и обладает скоростью передачи информации, достойной разведки.

Когда я на следующий день вошла в «Абрикос», Лена подняла на меня глаза от клубничного крема и сказала:

– Так. Я не спрашиваю, откуда эта силиконовая морская тварь взялась в школе. Я спрашиваю только одно: почему меня там не было?

Паша оторвался от раскатки теста.

– И меня. Я бы хотя бы записывал.

Кристина протянула мне кофе, как раненому бойцу воду.

– Вы героиня.

– Нет, – сказала я. – Я женщина на грани имущественного права.

– Это ещё круче, – серьёзно ответила она.

Я вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Не от жалости. От того, что меня наконец кто-то видит без привычного «ну потерпи, у всех бывает». Коллектив, оказывается, тоже много значит. Особенно если это коллектив людей, которые готовы не осуждать, а подать кофе, закрыть смену и морально закопать твоего мужа без лопаты.

– Так, – сказала Лена, отбрасывая прядь блондированных волос назад. – План действий. Во-первых, мы тебя не даём в обиду. Во-вторых, если эта Марина сунется сюда, я лично объясню ей разницу между муссом и пощёчиной.

– Лена, – устало сказала я.

– Что? Я в метафорическом смысле.

– Не верю.

Паша поднял палец.

– А ещё надо придумать, как сделать так, чтобы он начал сыпаться сам. Мужики очень красиво разрушаются, если вовремя убрать подпорки.

Я остановилась. Вот. Именно. Не рвать всё руками. Не орать. Не носиться за ним с доказательствами, как обезумевший прокурор. А просто убрать подпорки.

Удобство.

Тишину.

Обслуживание.

Уверенность, что дома его ждёт еда, чистые рубашки и жена, которая всё равно сгладит.

Господи, да. Вот это было бы почти терапией.

В обед я позвонила Алексею.

– Мне нужен совет.

– Уже боюсь.

– Как максимально законно перестать быть удобной?

Пауза. Потом он негромко рассмеялся.

– Боюсь, это не юридический вопрос.

– Ещё какой. Если я больше не стираю ему рубашки, это уже моральное возмещение или пока только административная профилактика?

– Зависит от степени злорадства.

– Высокая.

– Тогда поддерживаю.

– Серьёзно?

– Алина, – сказал он мягко, – человек, который годами жил на вашем труде и заботе, даже не воспринимает это как ценность. Иногда лучший способ вернуть себе почву – перестать бесплатно держать чужой мир в порядке.

И ведь снова попал.

Вечером я начала. Без фанфар. Просто не приготовила Игорю ужин. Сделала детям пасту с сыром, себе – салат с печёной тыквой и орехами, Федору – курицу, Жозефине – паштет, а мужчине, который хотел строить жизнь на лжи и параллельных женщинах, оставила холодильник, плиту и великолепную возможность понять, где в доме хранится сковорода.

Он открыл холодильник минут через десять.

– А мне что?

– Тебе? – переспросила я из гостиной. – Внутренняя свобода.

– Я серьёзно.

– И я.

Он вышел на середину кухни, злой, уставший и растерянный от того, что мир вдруг перестал вращаться вокруг его бытового комфорта.

– Ты ведёшь себя как ребёнок.

– Нет, Игорь. Ребёнок – это как раз человек, который гадит, а потом удивляется, что его не хвалят.

Из комнаты послышался голос Матвея:

– Мама победила!

– Матвей! – хором сказали мы с Игорем.

– Что? – отозвался сын. – Я просто комментирую сюжет!

Глава 15

Крах мужчины начинается незаметно. Сначала он просто сам не находит свои носки. Потом выясняется, что рубашки не гладятся силой его харизмы. Потом дети предпочитают рассказывать новости не ему. Потом дома не пахнет его любимым рагу. Потом кто-то – например, жена – перестаёт смотреть на него как на центр мироздания и начинает смотреть как на неудачный финансовый актив. И в этот момент мужчина вдруг обнаруживает, что привычный уют не возникал сам собой. Его кто-то ежедневно создавал. Не бог. Не воздух. Не он.

Я наблюдала за этим почти научно.

Игорь мял рубашку перед зеркалом.

Игорь поджарил яичницу до состояния строительного материала.

Игорь перепутал детские кружки и чуть не отвёз Веру на шахматы, а Матвея на танцы, что, если честно, могло бы дать миру новое искусство.

Игорь дважды забыл купить корм Федору и один раз – лекарства для Жозефины, после чего такса напрудила ему в ботинок, и я не уверена, что это было случайно.

Всё складывалось прекрасно. А потом на сцену снова вышел дед. В субботу он приехал без предупреждения. Конечно. На своей старой машине, которую заводил силой характера, с тростью, пакетом яблок, банкой солёных огурцов и видом человека, приехавшего не в гости, а на ревизию нравственности.

– Где этот пингвин? – спросил он с порога.

– Какой? – уточнила я.

– Твой. Лощёный. Хожу тут, понимаешь, думаю о воспитательных мерах. Челюсть протер.

– Дедушка! – кинулись к нему дети.

Он обнял обоих, сунул Матвею яблоко, Вере шоколадку и прошёл в кухню так уверенно, будто записан в план дома. Игорь как раз сидел там с ноутбуком и делал вид, что работает. Вид у него был уже не сияющий, а подмятый. Прекрасное зрелище. Мужская самоуверенность плохо переносит, когда её перестают обслуживать и начинают документировать.

– А-а, вот и ты, красавец, – сказал дед, садясь. – Ну что, как там твоя консультация? Консультирует ещё или уже цену подняла?

– Деда, хватит, – процедил Игорь.

– А что я? Я же интересуюсь. Может, мне тоже надо. У меня пенсия маленькая, скука большая.

Я отвернулась к чайнику, чтобы не расхохотаться. Дед тем временем достал из пакета огурцы.

– Алина, достань тарелку. Будем есть. Я на голодный желудок нравы не исправляю.

Мы сели пить чай. Дети прибежали тоже. Федор пришёл, увидел огурцы, ушёл как оскорблённый аристократ. Жозефина, наоборот, заявила полное моральное одобрение всему происходящему и устроилась у деда под стулом.

– Значит так, – сказал Аркадий Петрович, откусив огурец с хрустом, достойным эпоса. – Я тут подумал. Раз ты, Игорёк, временно страдаешь умом, квартиру-то на детей перепиши.

Наступила тишина. Я медленно поставила чашку.

– Дед.

– Что дед? Отличная мысль! Раз уж мозги в командировке, хоть совесть пусть дома посидит.

Игорь покраснел.

– С какой стати?

– С такой, что ты семью чуть не пустил под откос из-за юбки и собственной жадности.

– Это не твоё дело!

– Моё! – рявкнул дед так, что даже Жозефина подпрыгнула. – Пока я жив, все семейные идиоты – моё дело!

Вера, не поднимая глаз от печенья, тихо прошептала:

– Я обожаю дедушку.

– Я тоже, – сказала я.

Игорь захлопнул ноутбук.

– Мне надоело, что здесь все считают себя вправе меня судить.

– А ты веди себя так, чтобы не приходилось, – сказал дед. – Это вообще удобный способ.

Матвей, который ел яблоко и внимательно слушал, вдруг спросил:

– Дедушка, а если человек очень красиво врёт, это талант или диагноз?

– Это, внучек, ресурс, который обычно тратится на фигню, – отрезал тот. – Талант был бы, если б он вам дом второй купил.

Я не выдержала. Засмеялась. Игорь вышел из кухни. Хлопнула дверь кабинета. Дед довольно отпил чай.

– Ну вот. Хоть какая-то польза от старости.