Текст книги "Муж года. Изменил, обокрал, пролетел (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава 16

Первая настоящая трещина в союзе Игоря и Марины появилась не из-за любви. Конечно, нет. Из-за денег. Как и всё достойное в этой грязной оперетте. Узнала я об этом случайно и совершенно чудесно. Через Галю, администратора в салоне красоты, куда раз в месяц ходила Кристина, а раз в два – моя свекровь, а раз в три недели, как выяснилось, и сама Марина. Мир маленький. Женские каналы информации безупречны.

– Я, конечно, не сплетничаю, – сказала Кристина, залетая ко мне в кабинет с лицом человека, который именно этим и живёт, – но там ваша фея финансовой грамотности вчера орала по телефону в салоне.

– Кто именно? У нас в городе много идиоток.

– Та самая. Марина. Светлая, гладкая, в бежевом, с лицом «мне все должны». Орала, что «Игорь обещал решить вопрос до конца месяца», а «она не собирается терять время».

Я медленно подняла голову.

– Прямо так и сказала?

– Почти. Ещё было что-то про аренду, какой-то взнос и что «он должен наконец доказать серьёзность намерений».

Вот и чудесно. Любовь в чистом, кристальном виде. С процентной ставкой.

Я в тот же день встретилась с Алексеем. Мы сидели в его машине возле нотариальной конторы, потому что время было дурацкое, на улице – дождь, а у меня внутри – всё ещё действующий вулкан, прикрытый макияжем.

– Значит, – сказал он, выслушав меня, – у нас есть косвенное подтверждение, что она ждёт от него конкретных шагов и денег.

– И, видимо, уже начинает нервничать, что шаги буксуют.

– Логично. После истории в школе и общего давления он, скорее всего, тормозит. А такие люди не любят торможения.

Я уставилась в лобовое стекло, по которому ползли капли.

– Знаете, что самое мерзкое? Он ведь, наверное, реально думал, что у него всё получится. Что я не замечу. Что дети переживут. Что бизнес как-нибудь переварит. Что эта вся… новая жизнь просто плавно вырастет на месте старой.

– Это обычная ошибка людей, которым слишком долго всё сходило с рук, – сказал Алексей.

– И вы так спокойно это произносите.

– Я просто много раз видел, как самоуверенность путают с неуязвимостью.

Я повернулась к нему.

– А вас когда-нибудь предавали?

Вопрос сорвался сам. Личный. Неловкий. Непрошеный.

Он помолчал пару секунд.

– Да.

– Сильно?

– Достаточно, чтобы после этого я перестал путать близость с гарантией.

Вот ведь. Один ответ. Спокойный. Без театра. А в груди вдруг стало так тесно, будто кто-то неосторожно задел старое место, которое я даже не знала как назвать.

– Понятно, – сказала я тихо.

– А вас?

Я улыбнулась углом рта.

– Прямо сейчас, кажется, в процессе.

Он посмотрел на меня долго. Мягко. Без жалости. И это, чёрт возьми, было опасно приятно.

– Вы выберетесь, – сказал он.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что вы уже выбрались наполовину. Осталось только самой в это поверить.

Когда я вышла из машины, дождь почти закончился. Но внутри меня что-то наоборот только начинало растаивать. И это было не к Игорю. Совсем не к нему.

Глава 17

В субботу вечером случилась кошачья диверсия. Не метафорически. Буквально. Игорь, как оказалось, всё ещё пытался вести параллельную жизнь. Сложнее, нервнее, местами глупее, но пытался. И вот однажды, вернувшись с очередной «встречи», он оставил телефон на кухонной столешнице, ушёл в душ, а Федор – великий серый вершитель судьбы – запрыгнул ровно туда, куда не надо. И сел. На экран.

Телефон ожил. Я стояла у плиты и жарила детям куриные котлеты – сочные, с зеленью, чесноком и тёртым кабачком, чтобы было нежнее и чтобы совесть не орала, будто я опять кормлю семью только вкусным. В духовке доходила брокколи с пармезаном, в кастрюле булькало пюре, пахло сливочным маслом, мускатом и домом, который держится не на мужчинах, а на женщинах с хорошей организацией и крепкими нервами.

Телефон пиликнул. Я машинально посмотрела. Сообщение.

Марина:

Если ты опять сейчас сольёшься, можешь больше не приезжать. Я не для того терплю весь этот цирк.

Я медленно выпрямилась. Федор, всё ещё частично сидевший на телефоне, поднял на меня глаза.

– Вот же ты скотина полезная, – сказала я.

Он моргнул с достоинством. Я взяла телефон.

Переписка была короткой – видимо, Игорь уже начал чистить хвосты тщательнее. Но и того, что осталось, хватало. Требования. Обиды. Намёки на обещания. Фотография какого-то ресторана. Сообщение от неё с подписью: «Хочу так каждые выходные, а не это твоё нытьё про время».

Господи. Даже любовницу он выбрал себе не для нежности, а по принципу: побольше затрат и поменьше смысла.

Я не успела дочитать. Из ванной донёсся звук выключенного душа. Я быстро вернула телефон на место. Федор всё понял и соскочил сам. Великий соучастник. На кухню вошёл Игорь, вытирая волосы полотенцем.

– Что на ужин?

Я посмотрела на него очень внимательно. Потом улыбнулась.

– О, сегодня у нас котлеты. Семейный формат. Тебе, наверное, привычнее было бы в ресторане, но уж что есть.

Он нахмурился.

– Опять начинаешь?

– Нет, Игорь. Я как раз заканчиваю. Ты просто пока не заметил.

За столом он сидел нервный. Дёрганый. Телефон несколько раз загорался от новых уведомлений, и каждый раз Игорь на долю секунды каменел, потом будто спохватывался и начинал что-то говорить детям о школе, погоде, мультиках – обо всём сразу, не попадая ни в один живой ритм.

Матвей ел котлету и смотрел на отца как маленький следователь.

– Пап, а почему ты боишься телефон?

– Я не боюсь.

– Боишься. Ты на него смотришь так, будто там сидит другая мама.

Тишина. Я уткнулась в тарелку, чтобы не выдать эмоции лицом. Вера медленно положила вилку.

– Матвей, не надо.

– А что? Я просто наблюдаю.

Игорь встал.

– У меня аппетит пропал.

– Надо же, – сказала я. – Бывает.

Он схватил телефон и ушёл в кабинет. Через минуту послышалось приглушённое, злое бормотание. Вот и хорошо. Пусть объясняется. Пусть тонет. Пусть впервые в жизни почувствует, каково это – когда ты всем должен и уже не можешь раздать обещания так, чтобы они не столкнулись лбами.

Жозефина, сидевшая у моих ног, вдруг фыркнула и положила лапу на мой тапок. Будто сказала: держим строй, хозяйка. И, если честно, я держала. Но сердце всё равно стучало как ненормальное. Не от боли. От предвкушения развала.

Глава 18

Поворот случился там, где я меньше всего ждала.

На кухне. Ночью. В халате. С миской теста.

Это вообще, если задуматься, очень женская сцена. Мир разваливается, а ты стоишь и вымешиваешь дрожжевое тесто на булочки, потому что детям утром надо что-то тёплое, дому надо чем-то пахнуть, а тебе самой иначе просто нечем удержать себя в реальности.

Я замешивала тесто на сдобные булочки с корицей. Молоко, масло, яйцо, мука, дрожжи, щепотка соли, сахар, кардамон. Пальцы работали машинально. Тесто становилось гладким, податливым, живым. Есть что-то глубоко утешительное в том, что хотя бы оно ещё откликается на тепло честно. Не как люди.

На кухню тихо вошёл Алексей. Да, ночью. Да, ко мне домой. Но до неприличия там было ещё далеко. Всё было куда прозаичнее: я позвонила ему почти в одиннадцать, потому что после новой переписки Марины и очередной лжи Игоря нашла в документах ещё одну странность и не хотела ждать до утра. Алексей сначала пытался объяснить по телефону, потом вздохнул и сказал:

– Я заеду. Только чай поставьте.

И вот теперь он стоял в дверях кухни. Без пальто, в тёмном свитере, чуть уставший, с папкой под мышкой и с тем самым выражением, от которого мне хотелось одновременно выдохнуть и насторожиться. Потому что мужчина, рядом с которым тебе спокойно в самый гадкий момент жизни, это уже опасность другого рода.

– Вы правда печёте в час ночи? – спросил он.

– Я нервничаю в дрожжах. У всех свои методы.

– Уважаю.

Я кивнула на стул.

– Садитесь. Сейчас покажу, что нашла.

Он сел. Я вытерла руки, разложила бумаги. Ещё один счёт. Ещё одна связка переводов. Ещё один мостик между Игорем, фирмой и Мариной.

Алексей быстро просмотрел.

– Да. Это хорошая находка. Очень хорошая.

– Хорошая в каком смысле? В смысле «он ещё сильнее мразь» или «мне проще будет доказать, что он ещё сильнее мразь»?

– Во втором. Хотя первое тоже подтверждается.

Я фыркнула. Потом вдруг устало опустилась на стул напротив.

– Знаете, что самое странное? Я не скучаю по нему. Вообще. По человеку – нет. Я скучаю только по тому ощущению, что у меня была семья. Даже если на самом деле её уже не было.

Алексей молчал. Не лез. Не утешал торопливо. Просто был рядом.

– Это нормально, да? – спросила я наконец.

– Да. Вы оплакиваете не его. Вы оплакиваете свою веру в конструкцию.

Вот ведь опять. Точно. Честно. Без красивых глупостей. Я посмотрела на него долго. И неожиданно для самой себя сказала:

– Останьтесь, пока булочки не подойдут.

Он чуть улыбнулся.

– Это приглашение юридического характера?

– Пока, к сожалению, да.

– Жаль.

Тесто росло. Кухня тёпло светилась. В доме было тихо: дети спали, Игорь, кажется, тоже или делал вид, что живёт где-то в другой плоскости, Жозефина сопела под батареей, Федор лежал на стуле и морально курировал ночь. Я раскатывала пласт, смазывала его маслом, посыпала сахаром и корицей. Запах был такой, что хотелось верить: новая жизнь может начаться хотя бы с утра и с выпечки.

– Красиво, – сказал Алексей, наблюдая.

– Что именно?

– То, как вы всё делаете. Даже сейчас.

Я замерла на секунду.

– Алексей…

– Я знаю. Не время.

– Да.

– Но это не отменяет правды.

Вот и всё.

Никаких поцелуев.

Никаких глупых сцен.

Никаких «я всегда любил вас с первой накладной».

Только кухня. Тесто. Ночь. Мужчина, который не торопит. И моё сердце, которое впервые за очень долгое время не сжималось, а осторожно, недоверчиво отогревалось.

Когда булочки допеклись – румяные, пышные, с карамельной корицей и глянцем растопленного масла – я поставила противень на стол.

– Берите.

Он взял одну, отломил кусок, попробовал и закрыл глаза на секунду.

– Опасно.

– Почему?

– Потому что за такие булочки можно влюбиться окончательно.

Я тихо выдохнула. И в этот момент поняла, что уже почти не боюсь будущего. Потому что впереди впервые за долгое время было не только разрушение. Там начиналось что-то ещё.

Живое.

Тёплое.

И, возможно, моё.

Глава 19

К тому моменту, как булочки с корицей допеклись и Алексей уехал, я уже знала: назад дороги нет. Не в громком, киношном смысле – с чемоданами, криками и швырянием сервиза о стену. А в настоящем. Я больше не могла смотреть на Игоря как на мужа. Только как на проблему в рубашке.

Проблема, кстати, проснулась в семь утра и спустилась на кухню с видом человека, которому вселенная должна была за страдания, недосып и то, что жена вдруг перестала быть мягкой мебелью. Я как раз вынимала из духовки вторую партию булочек после разогрева. Они подрумянились идеально – тонкая золотая корка, спирали корицы, сахар, растопленное масло, запах, от которого люди начинают верить в бога, семью и домашний текстиль.

Дети, привлечённые ароматом, уже сидели за столом в пижамах. Матвей был похож на растрёпанного профессора хаоса. Вера – на миниатюрную вдову по достоинству, которая пережила многое и теперь оценивает мир со скепсисом. Федор лежал на подоконнике, свесив лапу, как помещик на покое. Жозефина сидела у духовки и дрожала всем корпусом от религиозного волнения.

– Это что? – спросил Игорь, глядя на булочки.

– Еда, – ответила я. – Иногда в доме случается.

– Ты никогда раньше не пекла по будням.

– А ты никогда раньше не заводил любовницу с тарифом выше средней зарплаты по району. Все мы растём.

Матвей поднял руку.

– Мам, а тариф – это как у такси?

– Почти.

– Понял.

Игорь устало выдохнул.

– Может, хватит уже при детях?

Вера откусила булочку и спокойно сказала:

– Вообще-то это ты начал при детях, когда привёл свой характер к логическому итогу.

Я зажмурилась от смеси гордости и ужаса.

– Вера.

– Что? Я вежливо.

Вежливо, да. Смертельно вежливо.

Игорь сел за стол. Я поставила перед детьми тарелки, налила чай, себе – кофе. Ему не предложила ничего. Из принципа и в целях воспитания.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

– Мы говорим уже месяц. Просто раньше я думала, что это семья, а сейчас понимаю, что это был вводный курс по бытовому предательству.

– Алина, я серьёзно.

– И я. Поэтому, если у тебя есть что-то новое – говори. Если старое – я уже читала это в переписке с Мариной.

Вот тут он дёрнулся. Ага. Попала.

– Ты опять рылась в телефоне?

Господи, мужское упорство в выборе главной трагедии просто поражает. Не любовница. Не схемы. Не ложь. А то, что кто-то, не дай бог, подсмотрел правду.

– Игорь, – сказала я, отставляя чашку, – ты сейчас как человек, которого застукали под чужим окном без штанов, а он возмущается, что соседи слишком наблюдательные.

Матвей прыснул в чай. Вера пнула его под столом. Игорь встал.

– Всё. С меня хватит. Ты превращаешь дом в ад.

– Нет, милый, – ответила я очень спокойно. – Ад ты принёс с собой. Я только наконец включила свет.

Он смотрел на меня несколько секунд. Долго. Тяжело. Как мужчина, который всё ещё не может поверить, что его удобная, терпеливая жена перестала соглашаться на роль коврика с функцией выпечки.

– Я не уйду, – сказал он.

– А я пока и не прошу, – отозвалась я. – Мне гораздо интереснее посмотреть, как ты здесь будешь жить в новом формате.

– Это в каком?

Я улыбнулась.

– В формате последствий.

Глава 20

Формат последствий оказался на редкость поучительным. Во-первых, я перестала делать для Игоря вообще всё, что не касалось детей напрямую. Во-вторых, дети удивительно быстро включились в новую географию дома. В-третьих, животные, кажется, тоже определились со стороной конфликта. Федор теперь демонстративно ложился только на мои вещи или вещи детей. На Игоревы рубашки он однажды сел, но исключительно с той целью, чтобы оставить на них шерсть и презрение. Жозефина пошла ещё дальше. Она безошибочно вычисляла момент, когда Игорь разговаривает по телефону с особенно кислым выражением лица, и тогда начинала лаять так, будто оповещала округу о падении нравов.

– Собаку надо воспитывать, – процедил он однажды вечером, когда Жозефина сорвала ему очередной разговор.

– Её-то как раз уже поздно, – сказала я. – А вот тебя стоило бы.

Мама явилась в среду с контейнерами еды и боевым настроем. Моя мать вообще относилась к жизненным кризисам как к военным действиям: сначала накормить, потом укрепить фланги, потом добить словами всех, кто мешает. Она вошла в дом с двумя сумками, пальто нараспашку и выражением лица «где тут ваш раненый, а где виноватый».

– Я привезла голубцы, бульон, запеканку и кекс, – сообщила она. – Потому что если у вас тут гражданская война, то хотя бы не на голодный желудок.

– Мам, – сказала я, обнимая её, – ты лучший гуманитарный конвой в моей жизни.

– Знаю.

Из кухни вышел Игорь. Мама окинула его взглядом от макушки до носков.

– А, ты тоже тут.

– Тамара Николаевна, добрый день.

– Для кого как.

Я чуть не прикусила губу. Мама поставила контейнеры на стол и, не раздеваясь, повернулась ко мне:

– Так. Дети где?

– Наверху. Делают уроки.

– Отлично. Тогда у меня есть полчаса, чтобы сказать взрослым неприятную правду.

– Мам…

– Не мешай. Я созрела.

И вот тут началось то, что я позже назвала операцией «Материнское добивание». Мама, как выяснилось, давно уже всё поняла, всё увидела и всё внутренне оформила.

– Игорь, – сказала она, снимая перчатки, – я хочу, чтобы ты сейчас очень внимательно меня послушал. У меня, знаешь ли, уже возраст, когда я могу не выбирать выражения. И если я ещё иногда их выбираю, то исключительно из жалости к чужой нервной системе.

Он напрягся.

– Я понимаю, что вы злитесь…

– Нет, – перебила она. – Ты не понимаешь. Если бы я просто злилась, это был бы хороший для тебя вариант. Я разочарована. А это куда неприятнее.

Я села. Потому что стоять при такой женщине, когда она выходит на моральный огневой рубеж, бессмысленно.

– Ты обманул мою дочь, попытался обобрать её и детей, завёл женщину на стороне и всё ещё имеешь наглость сидеть в её доме и делать вид, что проблема – в её тоне. Это даже не подлость, Игорь. Это дешёвка. А хуже дешёвого мужчины, который при этом думает, что он хитрый, в природе почти ничего нет.

О. Мой. Бог.

Я в какой-то момент поняла, что держусь обеими руками за стул, чтобы не начать хлопать.

Игорь побелел.

– Я не собираюсь обсуждать это с вами.

– Конечно. С людьми, которые говорят правду, ты теперь вообще не очень хочешь обсуждать.

Мама повернулась ко мне.

– Алиночка, где у тебя мусорные пакеты побольше?

– Зачем?

– На всякий случай. Вдруг к вечеру мне захочется помочь тебе с его вещами.

Игорь ушёл в кабинет. Мама села. Поправила волосы. И только тогда позволила себе тяжело выдохнуть.

– Господи, как я давно хотела это сказать.

– Мам…

– Что?

– Я тебя очень люблю.

– Ещё бы, – сказала она. – Я у тебя одна нормальная.

Из прихожей донёсся хмык. Дед. Конечно. Потому что, если мать – это гуманитарный конвой, то дед – авиаудар.

Глава 21

Аркадий Петрович вошёл с такой скоростью, будто его привезли не ноги, а сплетни. В руках – трость, пакет апельсинов и газета. На лице – то особенное выражение деятельной старости, когда человек уже не боится ни суда, ни мнения людей, ни повышенного давления, и поэтому становится абсолютно бесценным в любом семейном конфликте.

– Ну? – спросил дед с порога. – Я всё пропустил?

– Пока только моральное уничтожение, – сказала мама. – Фаза физического выселения ещё не началась.

– Жаль. Я бы на неё остался.

Он разделся, повесил пальто и, проходя мимо меня, шепнул:

– Если что, я трость обновил. Лёгкая. Манёвренная.

– Дедушка, – вздохнула я.

– Что «дедушка»? Я же не бить. Я жестикулировать.

Дети скатились по лестнице как раз вовремя, чтобы застать этот момент. Матвей мгновенно оживился:

– Деда! Ты приехал воевать?

– Я приехал наблюдать, – важно ответил Аркадий Петрович. – Но если будет надо – подключусь.

Вера взяла его под руку, как маленькая компаньонка старого маркиза.

– Тогда вам чай. И кекс. У нас сегодня политический день.

Мы все сели на кухне. И это, пожалуй, было лучшее заседание семейного совета из возможных. На столе – голубцы, кекс, чай, апельсины, бабушкины салфетки, булочки с корицей, Федор как декоративная угроза и Жозефина под стулом деда. За столом – я, моя мать, дед, двое детей и воздух, насыщенный планированием.

– Значит так, – сказала мама. – Нам нужен порядок.

– Нам нужен развод, – мрачно уточнила я.

– Развод – это потом. Сначала порядок.

– Сначала, – вступил дед, – надо решить, кто выносит мозг ему, а кто документы спасает.

– Я уже спасаю документы, – сказала я.

– Умница, – кивнул дед. – Значит, мозг можно доверить нам.

Матвей поднял руку.

– А детям что делать?

Мама посмотрела на него с тем уважением, которое испытывала ко всем, кто мыслил организационно.

– Детям, – сказала она, – жить. Учиться. Не винить себя. И сообщать, если папа начнёт вести себя как человек, которому внезапно срочно надо изобразить идеального отца.

– Он уже начал, – сухо сказала Вера.

Все повернулись к ней.

– В каком смысле? – спросила я.

Она пожала плечом.

– Ну… вчера спросил, не хочу ли я, чтобы он купил мне новый планшет. Раньше он полгода говорил, что это дорого и «не предмет первой необходимости».

Я медленно опустила чашку. Ах вот оно что. Пошёл покупать любовь. Классика.

Матвей возмущённо нахмурился.

– А мне он сказал, что можно записаться на робототехнику, если я не буду «так остро реагировать». Это подкуп.

– Это очень тупой подкуп, – заметил дед. – Нормальный мужчина сначала честь возвращает, а потом уже планшеты суёт.

– Дедушка! – возмутилась мама.

– Что? Я ж образно!

Я обхватила голову руками и засмеялась. Потому что либо смеяться, либо уже начинать курить в форточку, а это не мой стиль.

– Ладно, – сказала я. – Значит, всё ещё хуже, чем я думала.

– Нет, – возразила мама. – Всё как раз становится лучше. Просто у него кончаются работающие стратегии.

И ведь была права.

Игорь, привыкший быть удобным для себя центром семейной схемы, теперь хаотично пробовал всё подряд:

угрозы,

молчание,

усталость,

давление,

игру в обиженного,

показательное участие в жизни детей,

разговоры про то, что «всё не так однозначно».

А мир не возвращался в исходную точку. Бедняжка.

Под конец семейного совета дед, как истинный тактик, подвёл итог:

– Значит, план такой. Алина – не ведётся. Дети – не покупаются. Тамара – контролирует продовольствие и сарказм. Я – резервная артиллерия. Собака – наблюдение. Кот – моральное давление.

– А я? – спросила Вера.

Дед посмотрел на неё с серьёзностью.

– А ты, девонька, главное – расти умной. Тогда такие, как твой папа сейчас, тебя никогда не обманут.

На секунду стало тихо. Потом Вера кивнула. Спокойно. Взросло. И в этот момент я поняла, что какой бы тяжёлой ни была эта история, у меня есть за что держаться. Вернее – за кого.