Текст книги "Муж года. Изменил, обокрал, пролетел (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
Глава 6
После второго тоста и третьей порции гуся семейное сборище закономерно раскололось на лагеря. Мужчины ушли во двор обсуждать мангал, политику, шины и то таинственное ничто, которым мужчины заняты часами с таким видом, будто от этого держится мир.
Женщины остались в доме – резать торт, подливать чай, обмениваться новостями, диагнозами и оценками чужой личной жизни.
Дети, как обычно, создали собственную республику хаоса и носились между садом, верандой и домом в сопровождении Жозефины, которая, почуяв праздник, решила, что теперь живёт на полной ставке и должна проверить каждый угол на наличие еды.
Я нарезала торт. Медовые коржи мягко поддавались ножу, крем ложился ровно, ореховая крошка пахла детством и бабушкиной кухней. Пожалуй, если в мире и оставалось что-то честное, так это хорошо собранный торт. В нём всё видно сразу: не дожал – поплыл, пересушил – развалился, переборщил со сладким – никто не молчит. С людьми, к сожалению, технология сложнее.
– Алина, – подала голос Галина Петровна, – а ты что-то совсем исхудала. У вас дома вообще кормят?
Я подняла на неё глаза.
– В зависимости от того, кто готовит. Если я – то да. Если ваш сын – то это уже вопрос философский.
Мама одобрительно приподняла бровь. Галина Петровна поджала губы.
– Игорь много работает.
– Знаю, – сказала я. – Просто удивительно, сколько сил у него остаётся на всё остальное.
Она прищурилась. Вот и прекрасно. Пускай нервничает. Семейство мужа много лет воспринимало меня как приятное приложение к их сыну: тихая, полезная, трудолюбивая, хорошо печёт, детей держит в порядке, голос не повышает. Таких женщин родственники любят, как удобную мебель. Пока мебель вдруг не начинает разговаривать.
Тётя Лида, которая была женщиной честной до грубости и поэтому любимой мной в малых дозах, взяла кусок торта, попробовала и зажмурилась.
– Господи, вот за это я и не развелась. Потому что однажды поняла: если уйду от мужа, никто мне такой торт печь не будет.
– Очень вдохновляющий образ брака, – заметила я.
– А что? У каждой семьи свой цемент. У кого дети. У кого ипотека. У кого привычка. У кого давление. А у кого медовик.
– У кого-то ещё и стыд, – вставила мама.
– Стыд ненадёжен, – отмахнулась тётя Лида. – Сегодня есть, завтра нет.
Римма Степановна, соседка, подалась вперёд:
– А я вот сразу говорю: если мужик начал молодиться – всё. Или измена, или грибок.
Я чуть не уронила лопатку. Мама тихо сказала:
– Тонко.
Галина Петровна шумно поставила чашку.
– Вам лишь бы гадости говорить. У Игоря всё прекрасно. Он семью обеспечивает.
Я посмотрела на неё так спокойно, что самой стало страшно.
– Правда?
Повисла короткая пауза. Тётя Лида отложила вилку. Мама выпрямилась ещё сильнее. Римма Степановна даже не моргнула – чуяла скандал профессионально.
– А что ты имеешь в виду? – медленно спросила свекровь.
– Пока ничего, – сказала я. – Просто интересуюсь, откуда у всех такая уверенность.
Она отвела взгляд первой. Вот и отлично. Тем временем во дворе развивалась параллельная пьеса. Позже, со слов Матвея, я восстановила картину почти поминутно.
Сначала дед повёл мужчин смотреть новый мангал, который «сам доработал», хотя доработка, судя по описанию, состояла в том, что он прикрутил к нему металлическую пластину и теперь называл это инженерной мыслью. Потом Денис попытался открыть бутылку вина штопором, сломал штопор и был морально унижен. Потом Игорю кто-то позвонил. Он отошёл к яблоне. И вот тут началось интересное.
Барон, старый пёс соседа, который до этого лениво дремал у забора, вдруг поднял голову и зарычал. Видимо, определил по запаху моральную нестабильность объекта. Жозефина, заметив общее оживление, метнулась туда же. Матвей с двоюродными братьями полезли следом – конечно, тайком, конечно, «просто посмотреть». Игорь стоял спиной к дому и говорил в телефон тихим, раздражённым голосом:
– Я сказал, не сейчас… Нет, сегодня точно не могу… Марин, не начинай…
Вот и имя. Марин. Без всяких «консультаций». Чисто, просто, как гвоздь в крышку приличий.
Матвей потом клялся, что сам бы ничего не понял, но в этот момент Жозефина с боевым визгом кинулась Игорю под ноги, запуталась в его брючине, Барон громко гавкнул, а дед, шедший с тростью через двор, услышал только последнюю фразу:
– Я сам решу, когда скажу жене!
После этого, как выразился мой сын, «взрослые резко перестали быть скучными».
Глава 7
Когда я вышла во двор, там уже был не юбилей. Там был театр. Причём не психологическая драма, а такой насыщенный провинциальный трагифарс, где крик, трость, собака и семейная честь участвуют на равных.
Игорь стоял возле яблони с телефоном в руке и выражением лица человека, который очень хотел бы перемотать назад последние сорок секунд. Дед напротив него опирался на трость и смотрел так, будто лично застал измену Родине. Барон лаял у забора. Жозефина носилась вокруг, возбуждённая общим уровнем скандальности. Денис делал вид, что его здесь нет, но стоял в первом ряду. Матвей и ещё трое детей торчали из-за садовой скамейки с тем священным восторгом, который бывает только у детей на грани запрещённого зрелища.
– Это что здесь? – спросила я.
Дед резко повернулся ко мне.
– Вот! Хозяйка пришла! А ну-ка, повтори ей, что ты там решать собрался!
– Деда, не начинай, – процедил Игорь.
– Я не начинаю. Я продолжаю воспитательный процесс, который, видимо, когда-то был досадно прерван.
Я перевела взгляд на мужа. Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.
– Кто такая Марина? – спросила я.
Тишина. Из дома на веранду уже высыпали женщины. Даже соседка Римма Степановна вышла, вытирая руки о фартук, хотя официально уходила ещё полчаса назад.
– Алина, – начал Игорь, – ты сейчас всё не так поняла.
Женщины мира, если нас когда-нибудь сведёт в общий зал и разрешат выбрать фразу, которая бесит сильнее всего, мы единогласно вручим корону этой.
Ты всё не так поняла.
Конечно. Не так услышала. Не так увидела. Не так сложила документы, суммы, имя любовницы и физиономию мужа, который прямо сейчас выглядит как человек, у которого срочно сломалась легенда.
– Ну да, – сказала я. – Наверное, Марина – это новый налоговый режим.
Дед грохнул тростью по земле.
– Я так и знал! Вот чувствовал! Гладкий ходит, лоснится! Я ж не слепой!
Галина Петровна всплеснула руками.
– Папа, замолчите немедленно! Что вы несёте при детях!
– А чего при детях? Пусть знают биологию! Кобель он и есть кобель!
Дети восторженно притихли.
Матвей потом ещё долго вспоминал, что это был лучший юбилей в истории.
Игорь сделал шаг ко мне.
– Алина, давай не здесь.
– А где? – спросила я. – В нотариальной конторе? Или сразу в постели у этой твоей… консультантки?
Мама моя, стоявшая на веранде, тихо, с огромным внутренним удовлетворением сказала:
– Наконец-то.
Свекровь повернулась к ней:
– Тамара, не вмешивайтесь!
– А я ещё даже не начинала, – ответила мама.
И вот тут дед, видимо, решил, что момент исторический и требует участия старшего поколения не только морально, но и физически.
Он шагнул к Игорю и ткнул его тростью в грудь. Не сильно. Но с таким чувством, что эффект был почти художественный.
– Ты чего творишь, дубина? – рявкнул он. – Жену такую иметь и ещё по бабам бегать? Совсем сдурел? Тебе дома чего не хватало? Мозгов?
– Дед, убери трость! – взорвался Игорь.
– А то что? – взвился старик. – Я тебя ею усыновлю обратно?
Все ахнули. Я – почти засмеялась. Жозефина гавкнула. Барон поддержал с забора, как хор. И тут произошло то, что потом в семье пересказывали всем, включая дальних родственников в Воронеже и двоюродную тётю в Израиле.
Дед в ярости слишком резко дёрнул челюстью. Вставной челюстью.
Челюсть выскочила. На секунду повисла в воздухе, как самостоятельное политическое заявление. Потом дед, не растерявшись ни на миг, выхватил её, размахнулся и швырнул в Игоря.
Не чтобы покалечить. Чтобы обозначить отношение.
Челюсть ударила мужа в лоб и упала в траву.
Наступила тишина такой плотности, что её можно было складывать в банки.
Первой согнулась пополам от смеха тётя Лида. За ней хрюкнул Денис. Потом не выдержала мама. Потом я. Стояла, смотрела на мужа, в которого только что прилетела вставная челюсть его собственного деда, и смеялась так, что у меня слёзы потекли по щекам.
Игорь стоял красный, униженный, взбешённый и совершенно не готовый к тому, что его падение начнётся с зубного протезирования.
– Это уже слишком! – заорал он.
– Нет, – сказала я, вытирая слёзы. – Слишком – это твои консультации на стороне. А это… это просто семейная реакция.
– Папа, – укоризненно протянула моя свекровь.
– Чефо? – тот пожал плечами и, кряхтя, поднял с травы свое оружие перевоспитания потомков. – Этому охламону все одно, шо в лоб, шо по лбу.
Глава 8
Скандал после челюсти стал уже не просто неизбежен. Он стал официально благословлён старшими поколениями.
Детей, правда, пришлось срочно увести в дом, потому что даже у нашей семьи имелись слабые попытки сохранить психику несовершеннолетних. Хотя, судя по восторженным лицам Веры и Матвея, поздно было уже примерно минут пятнадцать назад.
– Мам, – прошептал Матвей, пока я заводила их в кухню, – это теперь считается оружием?
– Что именно?
– Дедушкина челюсть.
– Нет. Это считается аргументом.
Вера села на табурет и очень серьёзно сказала:
– Я думаю, папа всё-таки сделал что-то очень плохое.
Я опустилась перед ней на корточки.
– Да, солнце. Похоже, сделал.
– Ты из-за этого плакать будешь?
Вопрос был задан так прямо, что у меня на секунду перехватило горло.
– Может быть. Но не сегодня.
– Хорошо, – кивнула она. – Сегодня ты победила.
Господи, дети иногда видят всё настолько точно, что взрослым остаётся только завидовать.
На кухне Жозефина уже успела стащить с блюдца кусок ветчины и теперь ела его под столом с видом человека, который не вмешивается в семейные конфликты, но использует их максимально эффективно.
Федор, которого мы зачем-то взяли с собой в переноске – потому что дети ныли, а дед хотел его «для настроения», в этот момент сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим с тем царственным презрением, какое бывает только у котов и некоторых бывших императоров.
Снаружи доносились голоса.
Громкие.
Резкие.
Взрослые.
– … я не позволю устраивать цирк! – визжала свекровь.
– Поздно, Галя, цирк уже приехал, – отрезала тётя Лида.
– Тамара, вы довольны, да⁈
– Лично я? Сейчас – да.
– Это всё ваши намёки! Ваше воспитание!
– Моё воспитание тут как раз ни при чём. Это ваш сын решил, что семья – это черновик.
Я почти видела это через стену. Игорь наверняка бесился. Галина Петровна защищала его инстинктивно и бездарно. Мама моя, наоборот, вошла в тот редкий возрастной раж, когда женщина уже никого не боится, всё умеет формулировать и знает цену мужской чепухе лучше нотариуса.
Через несколько минут дверь кухни распахнулась. Вошёл Игорь. Один. Выглядел он так, будто прошёл через позор, старика, протез и частичное крушение самолюбия. Впрочем, так и было.
– Нам надо поговорить, – сказал он.
– Здесь? – спросила я. – Или ты хочешь вывести меня к яблоне, как более камерную декорацию для вранья?
Он стиснул зубы.
– Не начинай.
– А кто у нас вообще сегодня начинал, напомни?
Он оглянулся на детей.
– Выйдите, пожалуйста.
– Нет, – сказала Вера.
Мы оба уставились на неё. Она сидела прямая, тоненькая, с заострившимся детским лицом и упрямством, которое досталось ей и от меня, и, к сожалению, от него.
– Это и нас касается, – произнесла она.
Матвей кивнул.
– Да. Мы тоже семья. И Жозефина.
Такса, услышав своё имя, высунулась из-под стола с куском ветчины во рту.
Игорь провёл рукой по лицу.
– Я не могу это обсуждать при детях.
– Зато делать – мог? – спросила я.
Он открыл рот, закрыл. Потому что ответа на это не существовало.
Я встала.
– Хорошо. Дети останутся здесь. Мы выйдем в маленькую гостиную.
Уже в гостиной, когда дверь закрылась, он заговорил быстро, зло, сбивчиво – как все люди, которые не готовы к тому, что их поймали не на подозрении, а на факте.
– Между мной и Мариной ничего такого нет.
– Конечно, – кивнула я. – Просто ты выводишь через неё деньги, звонишь ей на семейном празднике и говоришь, что сам решишь, когда скажешь жене. Совершенно платонический инвестиционный климат.
– Ты следила за мной?
– Нет. Ты просто обнаглел.
Он шагнул ближе.
– Алина, послушай меня. Это временная схема. Я хотел сначала всё устроить, а потом объяснить.
– Что именно? Что ты заранее прячешь деньги? Или что собирался оставить меня дурой с детьми и сказкой о сложных финансовых обстоятельствах?
Он замер. И вот тут я увидела это.
Не раскаяние.
Не стыд.
Расчёт.
Он сейчас лихорадочно думал не о том, как больно мне сделал, а о том, сколько именно я успела узнать.
Это было хуже измены. Гораздо хуже. Потому что измена ещё может быть слабостью. Подлостью, похотью, эгоизмом – чем угодно, но иногда хотя бы хаотичной. А когда человек планирует, просчитывает, оформляет, переводит, прячет и при этом каждый вечер ест с тобой за одним столом – это уже не страсть.
Это архитектура предательства.
– Ты рылась в моих бумагах? – спросил он наконец.
Я рассмеялась.
– Боже, какая поразительная мужская логика. Тебя поймали на попытке обобрать семью, а ты страдаешь, что жена неуважительно посмотрела в документы.
– Не переворачивай!
– А что, правда глаза режет?
– Да ты вообще не понимаешь, как это всё работает!
– Прекрасно понимаю. Ты решил, что я удобная. А удобных женщин мужчины любят обнулять заранее – вдруг потом предъявят счёт.
Он побагровел.
– Я всё это делал в том числе для нас!
– Не смей, – сказала я очень тихо. – Не смей даже пытаться заворачивать своё свинство в слово «мы».
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату бесшумно протиснулся Федор. Сел. Посмотрел на Игоря. И громко, выразительно чихнул.
Я закрыла глаза на секунду.
– Даже кот тебя осуждает.
Глава 9
После юбилея мир не рухнул. Он просто очень быстро и с удовольствием растащил новости по всем каналам доставки. К утру понедельника половина родни уже знала, что у Игоря «какая-то Марина», дед швырнул в него челюстью, а я, по версии тёти Лиды, «стояла как княгиня на пожаре».
Римма Степановна успела донести сокращённую версию событий до трёх соседок, двух аптекарш и продавщицы мяса. Моя мама позвонила в восемь утра с вопросом:
– Ты жива?
– Пока да.
– А он?
– К сожалению, тоже.
– Ничего. Жизнь длинная.
Вот за что я любила свою мать – она умела поддержать не лаской, а перспективой.
Игорь ночевал в кабинете. Нет, не потому что я устроила высокую драму с выгоном на мороз. До этого я ещё дойду красиво и с логистикой. Просто в тот вечер, после нашей «беседы» и общесемейного позора, мне было физически противно видеть его рядом. Когда человек спит рядом с тобой после того, как пытался тихо увести деньги и жизнь в сторону другой женщины, у него не лицо на подушке, а оскорбление.
Утром я спустилась на кухню первой. И впервые за много лет не стала думать, что приготовить ему на завтрак. Сделала детям сырники – нежные, с ванилью и лимонной цедрой, обжаренные до золотистой корочки, со сметаной и клубничным вареньем. Матвею – какао. Вере – чай с мятой. Себе – кофе такой крепости, что при желании им можно было воскрешать мёртвую волю к жизни. На Игоря я не рассчитывала вообще.
Когда он вошёл, свежевыбритый, злой и невыспавшийся, на столе стояли четыре тарелки. Не пять. Он остановился.
– А мне?
Я подняла на него глаза.
– Что – тебе?
– Завтрак.
– А, – сказала я. – Я подумала, раз ты теперь живёшь в режиме сложных схем и консультаций, то и с едой как-нибудь самостоятельно проконсультируешься.
Вера уткнулась в чай, чтобы не выдать улыбку. Матвей, наоборот, посмотрел на отца с искренним исследовательским интересом.
– Пап, а ты правда нас бросишь?
Наступила тишина. Даже Федор, который до этого вылизывал лапу на батарее, замер.
Игорь побледнел.
– Что за вопрос?
– Ну дедушка сказал, что ты кобель, – честно объяснил Матвей. – А кобели вроде уходят.
– Матвей! – резко сказала я.
– Что? Это зоология.
Я прикрыла глаза.
– Потом обсудим зоологию. Не сейчас.
Игорь сел за стол напротив детей и, кажется, впервые за всё время по-настоящему испугался. Не меня. Не скандала. А того, что история уже вышла из уютной взрослой зоны, где можно манипулировать словами. Дети услышали. Дети увидели. Дети сделали выводы.
– Я вас не бросаю, – сказал он, глядя на сына. – Слышишь? Это всё… сложно.
– Ненавижу слово «сложно», – вдруг произнесла Вера. – Оно всегда значит, что кто-то сделал гадость, а говорить честно не хочет.
Я медленно повернулась к дочери.
– Вера…
– А что? – Она посмотрела на меня огромными зелёными глазами. – Это же правда.
Да. Правда. Жестокая, ясная, детская.
Игорь открыл рот, потом закрыл. Потому что спорить с ребёнком, который вдруг оказался умнее тебя, всегда особенно трудно.
Он встал.
– Я опаздываю.
– Конечно, – сказала я. – Мир ведь не может обойтись без твоих важных встреч.
Когда за ним закрылась дверь, дети молчали ещё пару секунд. Потом Матвей осторожно спросил:
– Мам, мы бедные?
Вот это был удар. Сердце у меня сжалось так, что стало больно.
– Почему ты так решил?
– Ну… если папа прячет деньги, значит, их мало? Или он не хочет с нами делиться? Или мы теперь будем жить хуже? Или дом продадут? Или Федю кому-то отдадут? Потому что если Федю отдадут, я лично уйду в криминал.
Я пересела к нему ближе и взяла его лицо в ладони.
– Послушай меня очень внимательно. Ни ты, ни Вера, ни Федя, ни даже Жозефина никуда не денетесь. Ясно?
– А папа?
Я выдержала паузу.
– А папа сейчас сам решает, кем он хочет быть. Но это его выбор, не ваш.
Матвей кивнул, хотя, конечно, понял не всё. Вера поняла всё слишком хорошо и потому просто спросила:
– Ты его разлюбила?
Я посмотрела в окно. За стеклом было обычное утро. Машины. Небо. Чужие люди с пакетами. Так странно, как внешний мир продолжает быть нормальным, когда у тебя внутри идёт снос несущих стен.
– Знаешь, – сказала я, – я сейчас больше всего разлюбила врать себе.
Глава 10
Развод, как выяснилось, начинается не с заявления. Он начинается с инвентаризации.
С того дня я жила в режиме человека, который одновременно печёт тарталетки с заварным кремом, контролирует поставку сливок, ищет детский реквизит для школьного спектакля и собирает доказательства того, что собственный муж решил по-тихому провернуть финансовое исчезновение.
Это очень бодрит. Особенно если в твоей жизни внезапно появляется Алексей Руднев с привычкой говорить спокойно и по делу.
Мы встретились ещё дважды за неделю. Первый раз – у него в офисе, где всё было в серых, графитовых и деревянных оттенках, пахло бумагой, кофе и мужской собранностью. Второй – вечером в маленьком ресторане рядом с его работой, куда я приехала после адского дня в кондитерской и чувствовала себя не женщиной, а эмоционально потрёпанным наполеоном.
Он уже ждал меня. Без пафоса. Без липкой обходительности. Без этой мужской манеры сразу лезть с сочувствием так, будто у женщины в беде автоматически отключается мозг и включается потребность в спасителе. Именно поэтому рядом с ним мне неожиданно становилось легче дышать.
– Вы выглядите уставшей, – сказал он, когда я села.
– Спасибо, я стараюсь, – ответила я. – Это мой новый образ. Называется «жена, которую хотели обнулить, но она, к сожалению, грамотная».
Он хмыкнул.
– Уже лучше. В прошлый раз вы были похожи на человека, который собирается либо подать в суд, либо закопать кого-то под гортензией.
– Не исключаю, что совмещу.
Нам принесли чай, и я, впервые за последние дни, почувствовала, что хоть что-то во всём этом хаосе поддаётся структуре. Алексей аккуратно разложил передо мной папки.
– Я проверил то, что смог. Деньги действительно выводились. Не все, но значительная часть. Кроме того, есть проект соглашения, по которому в случае развода ваш муж остаётся с ликвидными активами, а вам достаётся доля в бизнесе с нагрузкой и обязательствами.
– То есть мне – красивый, уставший труп предприятия?
– Если грубо – да.
– Прекрасно. Как романтично.
Он подвинул мне ещё один лист.
– Есть и хорошая новость.
– После всего этого фраза «хорошая новость» звучит почти неприлично. Какая?
– Он недооценил вас в документах. Очень сильно. Многие ключевые решения фактически принимали вы. У нас есть переписка, согласования, подписи, платежи, закупки, операционное управление. Если правильно это собрать, он уже не сможет сделать вид, будто вы были просто женой при витрине.
Я медленно выдохнула.
– То есть я ему ещё и юридически неудобна?
– Очень.
Я впервые за неделю улыбнулась по-настоящему.
– Знаете, Алексей, это почти возбуждает.
Он посмотрел на меня поверх чашки. Совершенно спокойно. Но уголок его рта всё-таки дрогнул.
– Я рад, что в вас возвращается чувство юмора.
– Оно и не уходило. Просто временно хотело кого-нибудь поджечь.
Вечер затягивался. Мы говорили о бумагах, о возможной стратегии, о счетах, о долях, о том, как действовать так, чтобы не дать Игорю времени всё дооформить. А потом разговор вдруг свернул. Не резко. Мягко. Как это бывает только с людьми, рядом с которыми вдруг обнаруживаешь, что тебе не надо всё время держать броню на шее.
– А вы всегда были такой? – спросил Алексей.
– Какой?
– Такой… собранной, саркастичной и очень живой, даже когда вам больно.
Я посмотрела на него. Он сказал это без флирта. Без дешёвой игры. Просто как наблюдение.
– Нет, – ответила я честно. – Иногда я была просто уставшей. Просто этого никто не замечал.
Он чуть наклонился вперёд.
– Я замечаю.
И вот от этих двух слов стало опасно тихо внутри. Я отвела взгляд в окно. На отражение ламп. На мокрую улицу. На официанта, который нёс кому-то десерт. На собственные пальцы, сжимающие чашку.
Потому что не время. Потому что я ещё не выбралась из пожара. Потому что женщина, у которой рушится брак, особенно уязвима для любого нормального мужского отношения – и я это понимала слишком хорошо.
Но вместе с пониманием жило и другое ощущение. Совершенно взрослое. Совершенно трезвое. Мне нравилось, как он на меня смотрит.
Не как на жертву.
Не как на добычу.
Не как на красивую проблему.
А как на равную. Господи, какая редкость.
Когда мы вышли на улицу, моросил дождь. Мелкий, холодный, ноябрьский – из тех, что не льются, а методично портят настроение. Алексей раскрыл зонт.
– Я провожу вас до машины.
– Не стоит.
– Стоит. Во-первых, скользко. Во-вторых, я воспитанный. В-третьих, после ваших рассказов о семье я просто не могу допустить, чтобы вы ещё и шею свернули.
– Убедительно.
Мы шли рядом молча. И это молчание не давило. Наоборот – впервые за долгое время оно было тёплым. У машины я остановилась.
– Спасибо.
– За что именно?
– За то, что вы не пытаетесь объяснить мне, что «мужчины иногда ошибаются». От этого я обычно хочу ударить человека папкой.
– Я запомню. Ради собственной безопасности.
Я улыбнулась. Он тоже. А потом вдруг поднял руку и очень осторожно убрал с моего плеча кошачью шерсть.
Господи. Всего лишь шерсть. А у меня сердце повело себя так, будто мне восемнадцать, а не тридцать восемь и полсемьи на иждивении.
– У вас, – сказал он, – на пальто следы очень авторитетного кота.
– Да. Он считает, что я принадлежу ему.
– Не самый худший вариант.
Я села в машину и ещё несколько секунд сидела, не заводя двигатель. Потом посмотрела в зеркало на своё лицо. И поняла две вещи.
Первая: Игорь обязательно рухнет.
Вторая: моя жизнь, возможно, не закончилась. Она только наконец разозлилась достаточно, чтобы начаться заново.
