Текст книги "Измена. Шипы (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Глава 23 Лиза
Когда женщина беременна, все вокруг начинают разговаривать с ней так, будто она одновременно хрустальная ваза и слегка недоразвитый ребёнок.
– Не нервничай.
– Отдыхай больше.
– Думай о хорошем.
– Тебе нельзя волноваться.
Как будто нервная система подчиняется приказу. Как будто можно просто взять и перестать чувствовать, если это вредно плоду.
На восьмом месяце я стала особенно злой.
Не истеричной – это было бы даже проще. Именно злой. Сухо, почти трезво злой. На Андрея. На его мать. На Веру, хотя это несправедливо. На себя сильнее всего.
Потому что наконец перестала врать себе.
Раньше я всё ещё думала, что время сделает своё. Что если он поживёт со мной, привыкнет, увидит ребёнка, если мы переживём первую бурю, то всё как-то уложится. Не станет счастливым – нет, я не настолько наивна, – но хотя бы станет настоящим.
А теперь видела: не уложится.
Он не там и не здесь.
И в этом болоте я рожу.
В тот день у меня прихватило живот.
Не по-настоящему страшно, но достаточно, чтобы холодок дошёл до спины. Тянущая боль, каменеющий низ, слабость. Я позвонила Андрею. Он не ответил. Написал через двенадцать минут:
На совещании. Что?
Двенадцать минут.
Для женщины с обычной жизнью – ерунда. Для женщины на восьмом месяце, у которой в первый раз так тянет живот, – маленькая вечность.
Я не стала отвечать сразу. Села на край кровати, положила ладонь на живот и ждала, когда отпустит. Ребёнок шевелился. Значит, всё ещё, наверное, хорошо. Но страх уже расползся внутри, как холодная вода.
Потом написала:
Живот болит. Сильно тянет.
Он перезвонил мгновенно.
– Что случилось?
– Не знаю.
– Ты одна дома?
Господи, как будто можно быть где-то ещё, когда твоя жизнь состоит из ожидания родов и чужой неопределённости.
– Да.
– Я выезжаю. Если станет хуже – сразу скорую. Слышишь?
– Угу.
Он приехал через двадцать пять минут. За это время меня почти отпустило, и я уже чувствовала себя идиоткой. Беременной, жалкой, зависимой идиоткой, которая дёргает мужчину с работы, потому что испугалась своего живота.
Но когда он вошёл в квартиру – запыхавшийся, бледный, по-настоящему встревоженный, – я чуть не расплакалась от облегчения. Вот так просто. От того, что не одна.
– Как ты? – Он опустился передо мной на корточки, положил ладонь мне на колено.
– Лучше.
– Сколько длилось?
– Минут десять. Может, пятнадцать.
– Почему сразу не вызвала врача?
– Потому что не знала, надо ли.
Он выругался сквозь зубы.
Не на меня. На ситуацию. На страх. На собственную беспомощность. И от этого почему-то стало теплее.
Мы всё-таки съездили в приёмный покой. Осмотр, КТГ, врач с усталым лицом и будничным голосом: угрозы нет, но покой, меньше нервов, если будут повторяться – срочно приезжайте.
Меньше нервов.
Конечно.
На обратном пути Андрей молчал. Держал руль крепче обычного. Я смотрела в окно на тёмный город и чувствовала странную смесь удовлетворения и отчаяния.
Удовлетворения – потому что сегодня, впервые за долгое время, он был целиком со мной. Без оглядки. Без тени другой жизни в глазах. Просто рядом, испугавшийся за меня и за ребёнка.
Отчаяния – потому что потребовалась угроза, чтобы это случилось.
Дома он помог мне лечь, принёс воды, сам разогрел суп, заставил поесть. И вот в этих простых действиях было больше нежности, чем во всех наших разговорах за последние недели.
Я смотрела, как он ставит тарелку на тумбочку, как поправляет подушку за моей спиной, как проверяет телефон и откладывает его экраном вниз, – и понимала, почему когда-то влюбилась.
Он умел быть заботливым.
Когда не убегал.
– Спасибо, – сказала тихо.
Он сел на край кровати.
– Не пугай меня так больше.
Я чуть улыбнулась.
– Постараюсь предупредить ребёнка заранее.
Он впервые за день усмехнулся по-настоящему.
Потом, уже почти в тишине, я спросила:
– А если бы я родила сейчас?
Он посмотрел на меня.
– Не родила бы.
– А если бы?
Его лицо изменилось едва заметно. Стало серьёзнее.
– Я был бы рядом.
И вот тут мне стало больно.
Потому что я верила.
Верила, что в роддоме он правда был бы рядом. Что на схватках держал бы за руку. Что купил бы всё нужное, привёз бы вещи, носился бы по коридору, звонил врачам, переживал.
И одновременно знала: это никак не гарантирует нам будущего. Заботливость в остром моменте не равна умению выбирать жизнь после.
– Андрей, – сказала я очень тихо. – Почему мне с тобой иногда так хорошо, что хочется жить, а потом так страшно, что хочется исчезнуть?
Он прикрыл глаза.
– Я не знаю.
Честно.
Ужасно.
И честно.
Я отвернулась к окну.
– Вот и я не знаю.
Этой ночью он спал, прижавшись ко мне всем телом, как будто действительно боялся, что я или ребёнок исчезнем. Я лежала без сна, слушала его дыхание и думала о том, что любовь – очень плохой архитектор. Она может построить дом на болоте и до последнего убеждать тебя, что фундамент вот-вот окрепнет.
Глава 24 Вера
Я вернулась из командировки в пятницу вечером.
Уставшая, с тяжёлой сумкой, с запахом поезда в волосах, с острой тоской по детям, которая последние сутки уже не помещалась ни в телефонные звонки, ни в голосовые сообщения. Мне казалось, я сейчас увижу Глеба, он врежется в меня с разбега, Матвей буркнет своё невозмутимое «привет», Арчи собьёт с ног, и мир на минуту соберётся обратно в очень простую, понятную форму: мама дома.
Мир, конечно, решил иначе.
Дверь мне открыл Андрей.
Не дети.
Он.
В домашней футболке. Босой. С лицом человека, который не ожидал меня так рано и в то же время ждал весь день.
Я остановилась на пороге.
– А где все?
– У соседей. Глеб увидел, что ты подъехала, и побежал за Арчи. Они сейчас…
Он не договорил, потому что за его спиной уже грохотало, скользило, неслось.
– Ма-а-а-а-ма!
Глеб вылетел первым, врезался в меня всем своим маленьким весом так, что сумка упала. Арчи, конечно, не отстал, облизал мне руку, ткнулся носом в живот, едва не свалил окончательно. Следом, медленнее, но тоже с каким-то почти взрослым облегчением в глазах, вышел Матвей.
– Привет, – сказал он.
И в этом одном «привет» было столько сдержанного счастья, что у меня защипало в глазах.
– Привет, родной.
Я обняла обоих сразу, насколько позволяли руки, собака и собственная трещащая по швам грудная клетка.
Пахло домом.
Моими детьми.
Моим псом.
И почему-то ещё – чужим супом.
Я подняла голову на Андрея.
– Ты готовил?
– Да. Им есть хотелось.
Странное, мелкое, почти нелепое ощущение кольнуло внутри. Он стоял в моём доме, босой, в домашней одежде, с запахом кухни за спиной. На секунду всё выглядело почти как раньше. Почти. И именно от этого стало опасно.
Не больно даже.
Опасно.
Потому что память – предательница. Ей дай картинку, и она тут же дорисует всё остальное.
– Спасибо, – сказала я ровно.
Матвей взял мою сумку.
– Я отнесу.
Глеб уже тянул меня за руку:
– Мам, а я у папы жил! И Арчи на Лизин плед спал! И у неё живот вот такой! И папа кашу не умеет! И Матвей её бесил!
– Глеб, – прошипел брат.
– А что? Это правда!
Я засмеялась.
Не из-за Лизы. Из-за этого потока жизни. Из-за того, что, оказывается, даже в разваленной семье дети умудряются нести комический материал.
Андрей смотрел на меня. Я чувствовала.
Когда дети наконец унеслись в комнату наперебой показывать рисунки, машинки и «что у нас тут без тебя было», мы остались на кухне вдвоём.
Неловкость повисла сразу.
На столе – кастрюля. В мойке – чашки. На стуле – Глебова кофта. На подоконнике – мои травы. И посреди всего этого – он, будто временно вставленный обратно в кадр.
– Как доехала? – спросил Андрей.
– Нормально.
– Устала?
– Да.
– Дети тебя очень ждали.
Я кивнула.
Потом машинально открыла холодильник, достала воду, отпила прямо из бутылки.
И вдруг поняла, что он смотрит на меня с таким выражением, будто сам ждал не меньше детей.
– Что? – спросила резко.
Он моргнул.
– Ничего.
– Нет, это как раз не «ничего». Что?
Андрей провёл рукой по затылку. Жест знакомый до судороги.
– Ты… – Он запнулся. – Ты хорошо выглядишь.
Я замерла с бутылкой в руке.
Ну конечно.
Стоит женщине на пару недель вынырнуть из тонущего быта, выспаться пару раз в гостинице, походить в рабочей одежде, где на ней не висят детские руки и не липнет собачья шерсть, как бывший муж внезапно замечает, что она ещё женщина.
Потрясающе своевременно.
– Спасибо, – ответила сухо. – Удивительно, как командировки омолаживают.
Он вздохнул.
– Не обязательно сразу колоться.
– А ты не обязательно сразу делать вид, что имеешь право смотреть на меня так.
Он молчал.
И вот в этой паузе произошло что-то едва уловимое, но очень важное: я увидела, что он скучал не только по детям. И это знание обожгло странным, тёмным удовлетворением.
Нет, мне не стало легче.
Нет, я не расцвела от мысли «ага, понял, кого потерял».
Но внутри что-то очень тихо, почти недобро выпрямилось.
Поздно. Да. Но понял.
– Она как? – спросила я вдруг.
Он поднял глаза.
– Кто?
– Не валяй дурака, Андрей.
Он опустил взгляд на стол.
– Нормально.
– Ребёнок?
– Тоже.
– Хорошо.
Сказала и сама удивилась. Не доброте – спокойствию.
Когда ты долго живёшь в боли, однажды приходит усталость даже от ненависти. Не прощение. Просто организм больше не может всё время гореть.
Из комнаты донёсся крик Глеба:
– Мама! А Матвей говорит, что ты без нас отдыхала!
– Я ему сейчас дам по голове! – донеслось следом.
Я невольно улыбнулась.
Андрей тоже.
И вот эта одновременная улыбка – короткая, родительская, слишком общая – вдруг ударила сильнее, чем все его комплименты.
Потому что здесь было настоящее наше.
Не брак.
Не постель.
Не измена.
Дети.
То, что никуда не денешь.
Он подошёл к двери.
– Я, наверное, пойду.
– Наверное.
– Если что-то понадобится…
– Не надо.
Он кивнул.
Потом вдруг задержался у порога кухни и сказал тихо:
– Я рад, что ты вернулась.
Сердце сжалось.
Господи, как же некстати некоторые слова.
– Дети тоже, – ответила я.
Он посмотрел так, будто услышал разницу.
И ушёл.
Когда дверь закрылась, я долго стояла посреди кухни, с бутылкой воды в руке, и слушала, как наверху спорят мальчики, как Арчи бьётся хвостом о шкаф, как дом снова наполняется моим присутствием.
На подоконнике в темноте едва угадывался куст.
Я подошла к окну.
Почки стали больше.
Ещё чуть-чуть – и будут листья.
Глава 25 Андрей
После возвращения Веры дети будто выдохнули.
Даже Матвей.
Он, конечно, не кинулся обниматься и не начал снова разговаривать со мной по-человечески, но в нём исчезла та особая натянутость, которая последние недели делала его похожим на человека, постоянно готового к удару. А Глеб вообще пришёл в такое возбуждение, будто мать не из командировки вернулась, а с Луны, и теперь должна срочно восполнить ему все пропущенные сказки, макароны и поцелуи в макушку.
Я видел это – и радовался.
И ревновал.
Нелепо, глупо, стыдно, но да. Потому что у Веры было то, чего не было ни у меня, ни у Лизы, ни у кого вообще: дети рядом с ней мгновенно становились собой. Без оглядки. Без внутренней защиты. Даже в усталости, даже в ссорах, даже в слезах.
Дом вокруг неё собирался.
А вокруг меня в последнее время всё только трещало.
Лиза становилась всё тяжелее. Физически – живот уже был огромный, походка осторожная, медленная. Эмоционально – тоже. Она то цеплялась за меня, то отталкивала. То просила просто посидеть рядом, положив руку ей на живот, пока ребёнок шевелится, то смотрела с таким выражением, будто я уже предал её наперёд.
И, если честно, где-то глубоко я понимал: возможно, так и есть.
Потому что любовь – или то, что я за неё принимал, – не выдержала столкновения с реальностью. А реальность в виде ночных подъёмов, чужих детей, ревности, моей тоски по бывшему дому и её постоянного страха оказалась куда тяжелее тайных встреч и красивых слов.
Мы не были семьёй.
Мы были последствиями.
Это понимание сидело во мне занозой, и от него хотелось выть.
В ту неделю Глеб простыл.
Ничего серьёзного: насморк, красное горло, капризы. Но ночью температура поднялась выше тридцати восьми, и я повёз его к Вере, потому что по графику он должен был быть у меня, а по совести – у матери.
Она открыла дверь почти мгновенно, будто не спала вовсе.
В старой футболке, с убранными кое-как волосами, босая. Лицо без косметики, бледное от недосыпа, но глаза сразу острые, собранные, живые. Увидела сына у меня на руках – и в ту же секунду изменилась вся. Не женщина, не бывшая жена, не обиженная, не раненая. Мать.
– Давно? – спросила, уже отступая, чтобы нас впустить.
– Час назад поднялась. Дал жаропонижающее двадцать минут назад.
– Сколько?
– Тридцать восемь и три.
– Кашель?
– Немного.
– Горло смотрел?
– Красное.
Она кивнула, не теряя ни секунды.
– Разувайся и проходи в кухню. Глеб, зайчик, сейчас посмотрим.
Он прижался ко мне горячий, сонный, вялый, но, услышав мать, сразу потянулся к ней.
И я опять почувствовал этот глупый, почти детский укол. Не ревности даже. Понимания, насколько органично она там, где я всё время сбиваюсь.
Вера забрала сына, приложила губы к его лбу, что-то тихо сказала на ухо. Потом, уже уложив на диван, быстро, уверенно начала проверять: температура, горло, нос, лекарства.
Я стоял рядом бесполезный.
Она не упрекала. Ни одним словом. Но сама разница между нами в эту минуту была хуже любого упрёка.
– Останешься, пока не спадёт? – спросила, не глядя на меня.
– Конечно.
– Хорошо. Тогда принеси из коридора мой серый плед.
Я принёс.
Мы сидели на кухне почти до утра. Глеб то спал, то просыпался, звал маму, пил воду, снова засыпал. Жар спал понемногу. Чайник щёлкал, за окном шуршал редкий дождь, Арчи лежал у дивана караульной тушей, Матвей один раз спустился в пять утра, мрачно посмотрел на меня, убедился, что брат дышит, и ушёл обратно.
И всё это было таким мучительно знакомым, что в какой-то момент меня почти физически затошнило от тоски.
Когда дети болеют, люди сбрасывают почти все социальные маски. Остаётся только суть. И наша суть когда-то была вот в этом: двое не спят, дежурят по очереди, спорят, кому идти за водой, шепчут, чтобы не разбудить старшего, и чувствуют себя одной командой.
А теперь команда развалилась.
К шести утра Глеб уснул крепко, температура пошла вниз. Вера поставила кружку с остывшим чаем на стол и наконец села напротив меня.
– Спасибо, что привёз сразу, – сказала тихо.
Я посмотрел на неё.
– Ты думала, я стал бы геройствовать?
– Не знаю, Андрей. Я в последнее время про тебя много чего нового узнала.
Справедливо.
Я кивнул.
– Лиза как? – спросила она неожиданно.
Я моргнул.
– Нормально.
– Срок уже большой?
– Да.
Вера потёрла переносицу.
– Спит хоть иногда?
– Через раз. Почему ты спрашиваешь?
Она пожала плечами.
– Потому что помню. Когда ребёнок внутри уже большой, а воздуха тебе мало, нормальный сон становится чем-то из прежней жизни.
Я молчал.
Потом зачем-то сказал:
– Ты была красивой беременной.
Она подняла глаза резко.
Вот дурак.
Зачем.
Зачем я это сказал.
Но было поздно.
– А сейчас, видимо, нет? – спросила она очень спокойно.
– Я не это имел в виду.
– Знаю. Но лучше бы ты вообще ничего не имел в виду.
Я закрыл лицо ладонями на секунду.
– Прости.
– Не надо, – отрезала она. – Не сейчас.
Мы замолчали.
Дождь за окном усилился. Где-то наверху скрипнула кровать Матвея. Глеб сопел под пледом, уже прохладнее.
И вот в этой тишине, рядом с остывшим чаем, бывшей женой, спящим сыном и собственной бессмысленной тоской, я вдруг понял, насколько по-настоящему одинок.
Потому что дом, куда меня тянет, уже не мой.
А дом, в котором я сплю, так и не стал своим.
Глава 26 Вера
Когда бывший муж сидит у тебя на кухне в шесть утра после ночи с температурящим ребёнком, легче всего ненавидеть не его.
Себя.
За то, что помнишь, как он держит кружку.
Как морщит лоб, когда не выспался.
Как тяжело вздыхает и трёт переносицу, если боится за детей.
Как когда-то в такие же ночи мы без слов менялись местами: я сплю два часа – он сидит. Он курит на балконе – я сбиваю температуру.
Общая жизнь – это не романтика. Это набор движений, вшитых в мышцы.
Именно они мешают выжигать человека изнутри быстро.
После его дурацкой фразы про беременность мне хотелось то ли вылить чай ему на колени, то ли рассмеяться. Мужчины иногда правда не понимают, что делают больнее не поступком даже, а неуместной нежностью к прошлому.
«Ты была красивой беременной».
Спасибо, Андрей. Как великодушно вспомнить, что я тоже когда-то носила твоих детей, раз уж теперь у тебя новая версия этого опыта в другой квартире.
Но, к счастью, у нас на диване спал Глеб, и это удерживало меня в пределах человеческой речи.
К восьми утра сын окончательно вспотел, проснулся уже почти нормальным и потребовал мультик. Это был лучший симптом из возможных.
– Я домой хочу, – сказал он, глядя не на меня, а на нас обоих сразу.
Домой.
И вот опять это слово, которое у каждого теперь означало разное.
– Ты дома, зайчик, – сказала я.
Он нахмурился.
– Нет. У папы тоже как будто дом. Но не так.
Я посмотрела на Андрея. Он отвёл взгляд.
Дети всегда выговаривают то, что взрослые годами заворачивают в сложные конструкции.
После завтрака Андрей собрался уходить.
Стоял в коридоре с курткой в руках, помятый, усталый, какой-то почти потерянный. Я открыла ему дверь, стараясь не смотреть слишком долго.
– Спасибо, – сказал он.
– За что?
– За то, что… – Он запнулся. – За то, что ты такая.
Я замерла.
– Какая?
– Настоящая.
Вот это уже было опасно.
Потому что не про быт. Не про лекарства. Не про температуру.
Про меня.
Я медленно выдохнула.
– Не смей, Андрей.
Он поднял глаза.
– Что?
– Не смей приходить в мой дом за человеческим теплом, которое сам же и предал. Я не пункт обогрева твоей совести.
Фраза вышла жёстче, чем я планировала. Но это было нужно. Ему. И мне.
Он кивнул медленно.
– Понял.
Нет, не понял. Но пусть хотя бы испугается подойти ближе.
Когда за ним закрылась дверь, я прислонилась к стене и только тогда заметила, что руки дрожат.
Не от жалости.
От напряжения.
Потому что в последние недели я всё чаще чувствовала, как его тянет обратно. Не телом ещё. Не словами напрямую. Но взглядом, интонацией, тем, как он стал дольше задерживаться у порога, как внимательно слушает мой голос, как спрашивает не по делу.
И вместе с этим внутри у меня росло что-то очень тихое и очень хищное.
Нет, я не сидела, строя план мести по пунктам. Не была холодной интриганкой с театральной улыбкой. Всё было куда менее красиво и куда страшнее. Просто каждая его тоска, каждый взгляд, каждая неловкая попытка снова согреться об меня ложились в ту самую тёмную копилку боли.
И я всё реже хотела оттолкнуть его сразу.
Не потому что прощала.
Потому что пусть тянется.
Пусть чувствует.
Пусть сам идёт туда, откуда однажды ушёл.
А я посмотрю.
От этой мысли мне стало жутко.
Я резко пошла на кухню, схватила чашки, начала их мыть, будто могла смыть из головы собственную тень.
Телефон завибрировал.
Егор.
Сначала я даже не поняла, почему он пишет так рано.
Егор:
`Доброе утро. Я возле магазина, увидел вашу машину у дома. Хотел спросить: вам доски для ступени ещё актуальны? Я сегодня везу материал.`
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри после ночи, полной Андрея, температуры, памяти и опасной внутренней темноты, вдруг возникает что-то совершенно другое.
Спокойное.
Земное.
Настоящее.
Никакого второго дна. Никакой драмы. Просто мужчина спрашивает про доски для ступени.
И именно это почти растрогало.
Я:
`Доброе. Да, актуальны. Но только если вам правда не сложно.`
Ответ пришёл быстро.
Егор:
`Если было бы сложно, не спрашивал бы.`
Коротко.
Без любезностей.
Без игр.
Я улыбнулась.
И только через секунду поняла, насколько отчётливо ощущаю разницу между двумя мужскими мирами.
Один – весь из трещин, недоговорённостей, вины, тоски и обломков.
Другой – из досок, ступеней, конкретных действий и ровной интонации.
Жить в первом я умела.
Но вдруг впервые захотела второго.
Глава 27 Лиза
Роды начались ночью.
Не киношно. Не с мгновенного «ой, кажется, воды!» и героического бега по коридору. Сначала я долго не понимала, что происходит. Тянуло поясницу. Каменел живот. Потом отпускало. Потом снова. Я лежала в темноте, считала интервалы в телефоне и убеждала себя, что это ещё не оно, потому что если оно – значит, дальше уже нельзя будет делать вид, что времени подумать полно.
Но к трём часам стало ясно: оно.
Я разбудила Андрея тихо, коснувшись плеча.
Он открыл глаза сразу. Вот это в нём всегда было – умение просыпаться целиком, если рядом беда.
– Что?
– Кажется… началось.
Он сел моментально.
– Схватки?
– Да. Не знаю. Наверное.
Дальше всё пошло быстро, скомканно, будто меня втолкнули в чужой поток, где все движения уже предусмотрены: сумка, документы, вода, полотенце, ключи, машина, пустая ночная дорога, фонари, мой тяжёлый вдох, его руки на руле, слишком собранное лицо.
В роддоме пахло хлоркой, потом, страхом и неизбежностью.
Меня осмотрели, подтвердили – рожаем.
И вот тут я испугалась по-настоящему.
Не ребёнка. Не боли даже. А того, что дальше жизнь перестанет быть теорией. Что из моего живота выйдет живой человек, который навсегда привяжет меня к мужчине, до сих пор не вытянувшему себя из прошлого.
– Я рядом, – сказал Андрей, когда меня везли в предродовую.
Я вцепилась в его руку.
– Не уходи.
– Не уйду.
И в ту минуту я ему верила больше, чем за все месяцы до этого.
Роды были тяжёлыми.
Не трагическими, слава богу. Но тяжёлыми. Долгими. С этой тупой, животной болью, в которой мир сужается до нескольких точек: вдох, выдох, не умереть, вытолкнуть, ещё, ещё, ещё.
Я кричала. Плакала. Злилась. Просила сделать что-нибудь, потом просила не трогать. В какой-то момент ненавидела всех – врача, акушерку, себя, его, ребёнка, природу. Потом снова цеплялась за его ладонь и думала только: пусть не отпускает.
Он не отпустил.
Когда всё закончилось и мне показали сына – красного, сморщенного, орущего, невозможного, – я разревелась так, будто из меня вышел не ребёнок, а последний узел страха.
– Мальчик, – сказал врач.
Мальчик.
У меня сын.
У Андрея сын.
Мир сделал новый круг.
Когда малыша положили мне на грудь, он был горячий, крошечный и слишком настоящий. Я смотрела на него и не чувствовала того мгновенного всепоглощающего счастья, о котором любят рассказывать. Чувствовала изумление. Шок. Нежность, похожую на испуг.
И ещё – дикое желание защитить.
От всех.
Даже от его отца, если понадобится.
Потом Андрей стоял рядом, смотрел на нас так, будто сам не верил, и я вдруг увидела в нём то, чего не замечала уже давно: чистую, простую любовь к ребёнку. Без сложностей. Без прошлого. Без сравнений. Просто мужчина смотрит на сына.
– Привет, – сказал он малышу очень тихо.
И у меня защипало в носу.
Может, всё-таки получится? – мелькнула страшно глупая мысль.
Может, вот теперь, после рождения, после крови, боли и этого крошечного человека, который уже дышит между нами, всё станет не проще, но хотя бы яснее?
Через час, когда меня перевели в палату, Андрей сел рядом.
Измученный, небритый, с глазами человека, который сам прожил вместе со мной что-то огромное и страшное.
– Ты молодец, – сказал он.
Я усмехнулась в подушку.
– Очень оригинально.
– Я серьёзно.
– Я знаю.
Сын спал в прозрачной люльке у стены, смешно сморщив лоб. Я смотрела на него и никак не могла привыкнуть к одной мысли: это теперь мой человек. Мой навсегда. Независимо от Андрея. Независимо вообще ни от чего.
– Как назовём? – спросил он.
Я повернула голову.
Мы ведь даже толком не договорились до родов. Обсуждали варианты, спорили, откладывали.
– Ты как хочешь? – спросила.
– Не знаю. Я думал про Мишу.
– Почему Миша?
Он пожал плечами.
– Просто нравится.
Я посмотрела на сына.
Миша.
Михаил.
Маленький, сморщенный, сердитый Миша.
– Ладно, – сказала я тихо. – Пусть будет Миша.
Он улыбнулся. Уставшей, настоящей улыбкой.
И в эту секунду мне почти удалось забыть всё остальное.
Почти.
Потому что потом его телефон завибрировал.
Он машинально глянул на экран.
Всего полсекунды.
Но я увидела, как изменилось его лицо.
Не радикально. Не резко. Но достаточно, чтобы внутри у меня всё обмерло.
– Кто? – спросила я.
Он поднял взгляд слишком быстро.
– Работа.
Я смотрела на него.
В палате было жарко, пахло молоком, потом и новорождённой кожей. Мой сын спал в люльке. Я ещё толком не отошла от родов. А мужчина, с которым я только что прошла через самую голую, страшную, телесную границу жизни, снова сказал это убогое, проклятое мужское слово.
Работа.
– Не ври мне сегодня, – произнесла я очень тихо.
Он помолчал.
Потом показал экран.
Там действительно был номер коллеги.
Я закрыла глаза.
Господи.
До чего я дошла. Уже сама не различаю, где у него правда, а где привычный туман.
– Извини, – прошептала я.
Он сжал мою руку.
– Лиз.
Я не открывала глаз.
Потому что именно в эту минуту поняла страшную вещь: даже рождение общего ребёнка не вылечило во мне недоверие. Оно только стало глубже.
А значит, что-то между нами уже сломано безвозвратно.
