Текст книги "Измена. Шипы (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 15 Вера

Егора я увидела снова через три дня.

Не потому, что искала. И уж точно не потому, что ждала. Хотя если быть честной до конца – лёгкая, почти незаметная мысль о нём всё-таки во мне оставалась. Не как женщина думает о мужчине, который ей понравился. А как человек вспоминает неожиданно устойчивый предмет посреди шторма. Просто был. Не качался.

Я заехала в местный строительный магазин за пропиткой для дерева и какой-то ерундой для веранды, которую собиралась чинить уже месяц. Тележка скрипела, Глеб канючил шоколадное яйцо, Матвей тащился следом с лицом мученика, которого вытащили на каторгу.

– Мам, ты можешь не зависать у каждой полки? – спросил он, когда я уже минут десять сравнивала два вида лака, как будто от этого зависела геополитика.

– Могу. Но не хочу.

– Это ответ взрослого человека?

– Это ответ человека, который платит на кассе.

Глеб захихикал.

– Матвей, тебя победили.

– Спасибо, мелкий, я заметил.

Я уже собралась идти к отделу крепежа, когда услышала знакомый голос:

– Если для улицы, берите не этот. Его поведёт к осени.

Я обернулась.

Егор стоял у соседнего стеллажа, держа в руке коробку с саморезами. В той же спокойной, чуть отстранённой манере, будто не возник из воздуха, а просто был здесь логическим продолжением полок, дерева и железа.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Здравствуйте.

Он кивнул мальчикам.

– Привет, строители.

– Я не строитель, – буркнул Матвей.

– Пока нет, – невозмутимо ответил Егор.

Глеб, напротив, мгновенно оживился:

– А ты калитку чинил! И у меня ещё машинка сломанная!

– Судя по всему, у тебя богатый внутренний мир, – сказал Егор.

Глеб опять засмеялся, как будто нашёл своего персонального комика.

Я сама невольно улыбнулась.

– Так что брать? – спросила, поднимая банку.

Егор подошёл ближе, взял с полки другую.

– Вот эту. Дороже, но не зря. И кисть не самую дешёвую, если не хотите потом выковыривать волоски из лака.

– Очень жизненный совет.

– Я стараюсь.

Матвей, до этого демонстративно скучавший, вдруг спросил:

– Вы реально сами дом строили?

Я перевела взгляд на сына.

Интерес. Настоящий. Пусть и спрятанный под подростковой небрежностью.

– Достраивал, – ответил Егор. – Коробка была, всё остальное сам.

– И крышу?

– И крышу.

– Один?

– Иногда с другом. Иногда один.

Матвей коротко кивнул. Этот его кивок означал уважение. Едва заметное, редкое.

– Круто, – сказал он, будто нехотя.

Егор пожал плечами.

– Когда очень не хочешь платить другим, быстро становишься талантливым.

Я расплатилась, и пока кассир пробивал товары, Глеб тянул меня за руку, а Матвей делал вид, что всё ещё независим, Егор ждал рядом, будто это было совершенно естественно.

– Вам помочь до машины? – спросил он, кивнув на банки.

– Не нужно, спасибо, мы…

– Я помогу, – перебил Матвей внезапно.

Сказал и сам, кажется, удивился.

Егор чуть усмехнулся.

– Тогда у вас хорошая команда.

Команда.

Слово царапнуло неожиданно тепло.

Когда мы вышли на парковку, ветер трепал волосы, солнце било в лобовое стекло, а у меня внутри вдруг мелькнула почти забытая мысль: я выгляжу как обычная женщина. Не как брошенная жена, не как истерзанная жертва измены, не как объект сочувствия. Просто женщина с двумя детьми, покупками и машиной.

Это чувство длилось недолго, но было бесценным.

– Если с верандой не справитесь, – сказал Егор, ставя банку в багажник, – свистните Семёнычу. Он передаст.

– Вы всегда общаетесь через систему местного оповещения? – спросила я.

– У нас маленькая цивилизация. Тут либо через Семёныча, либо через магазинщицу Валю. Она знает больше, но у неё длинный язык.

Я рассмеялась уже в голос.

И в этот момент поймала взгляд Матвея.

Он смотрел не на Егора. На меня.

С каким-то новым, настороженным выражением.

Неодобрение? Нет. Скорее удивление. Будто увидел, что я умею смеяться не только из вежливости.

По дороге домой он долго молчал, потом спросил, глядя в окно:

– Ты его знаешь?

– Кого?

– Ну этого. Калиточного.

Я фыркнула.

– Великолепное определение.

– Ну так?

– Нет. Почти не знаю. Он просто помог с забором.

Матвей кивнул.

– Нормальный вроде.

– А что, ты проводишь кастинг?

– Кто-то же должен.

Я повернула к нему голову.

– Матвей.

– Что? – Он пожал плечами, но уши у него слегка покраснели. – Я не сказал ничего такого.

Нет, не сказал.

Но у меня внутри что-то тихо сжалось и разжалось одновременно.

Потому что дети, оказывается, уже тоже смотрят в будущее. Даже если не признаются.

Вечером, когда я красила перила на веранде, телефон завибрировал.

Андрей.

Я долго смотрела на экран, прежде чем взять трубку.

– Да.

– Привет.

– Что-то с детьми?

Первое, всегда первое. Потому что только это теперь оправдывало его внезапность.

– Нет. То есть… нет. Всё нормально. Я просто хотел поговорить.

Я закрыла банку с лаком.

– О чём?

– О нас.

Старый инстинкт отозвался мгновенной болью. Как будто под кожей дёрнули за давно вшитую нить.

– Нас больше нет, Андрей.

На том конце коротко выдохнули.

– Вера, пожалуйста. Не так.

– А как? Через смягчающие обороты? Через «сложный период»? Нет.

Он помолчал. Потом сказал тише:

– Я видел вас сегодня.

Я замерла.

– Где?

– У магазина. Ты была с детьми. И с каким-то мужиком.

Я медленно выпрямилась.

Ах вот оно что.

Не дети. Не документы. Не разговор. Оказывается, бывший муж впервые увидел, что вокруг его оставленной жены существует другой мужской силуэт.

И его, кажется, кольнуло.

Надо же.

– И? – спросила я ровно.

– Кто это?

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Настолько нагло это прозвучало.

– Прости?

– Я спросил, кто это.

– А я спрашиваю, с каких пор ты считаешь, что имеешь право задавать мне такие вопросы?

– Я просто…

– Нет, Андрей. Даже не начинай это «просто». У тебя любовница беременна от тебя. Ты живёшь с ней. Мы разводимся. И после этого ты звонишь мне выяснять, кто помог донести банки из магазина?

Он промолчал.

Я чувствовала, как во мне медленно поднимается что-то почти холодно-насмешливое.

– Ревнуешь? – спросила я очень тихо.

Тишина в трубке стала осязаемой.

Попала.

Господи, как легко, оказывается, задеть мужчину, который считал тебя вечной константой.

– Не говори ерунды, – выдавил он.

– Тогда не звони мне с такой ерундой.

– Я не с ерундой.

– А с чем?

Он не ответил сразу.

Потом произнёс голосом, от которого когда-то у меня подкашивались колени, а теперь только заныла старая рана:

– Мне тяжело видеть, что ты… что возле тебя уже кто-то есть.

Я закрыла глаза.

Вот так.

Почти признание.

Почти боль.

Почти то, что раньше заставило бы меня плакать всю ночь.

А сейчас я вдруг поймала себя на странной ясности.

Ему невыносимо не потому, что он любит меня достаточно, чтобы не уходить. А потому, что мир, где я начинаю существовать отдельно от него, бьёт по его самолюбию.

И это знание почему-то принесло не только боль.

Ещё и силу.

– Спокойной ночи, Андрей, – сказала я.

И положила трубку первой.

Глава 16 Андрей

Да, я ревновал.

Само это слово казалось мне унизительным, почти неприличным в моей ситуации. Ревновать жену, от которой сам ушёл к беременной любовнице, – надо было постараться, чтобы выглядеть большим идиотом. Но логика тут вообще не работала.

Я увидел её возле магазина случайно.

Притормозил у светофора – и вот она. Ветер треплет волосы, в руках пакеты, рядом мальчишки, а какой-то мужик грузит ей в багажник банки с лаком. Спокойно. Просто. По-хозяйски. Даже не слишком близко к ней стоит, что почему-то задело сильнее, чем если бы начал откровенно липнуть.

Он был на месте.

Вот что в нём раздражало.

Никакого вызова. Никакой бравады. Не павлин. Не приторный спасатель. Просто крепкий взрослый мужик, который знает, какой лак лучше для улицы, и не делает из этого театра.

А Вера смеялась.

Совсем чуть-чуть. Но я увидел.

И меня будто кто-то изнутри полоснул тупым ножом.

Смешно, да? Я видел её плачущей, злой, холодной, разбитой, собранной, официальной в суде. И всё это выдерживал, потому что так или иначе был частью причины. А один короткий её смех рядом с другим мужчиной оказался почти невыносимым.

Собственничество – мерзкая штука. Даже когда ты понимаешь, что не имеешь права, внутри всё равно воет что-то примитивное: моё.

Только она уже не была моей.

Поэтому и звонок вышел таким жалким.

Я сам понял это, едва положил трубку. Но было поздно. Слов назад не заберёшь. Она услышала в моём голосе ревность. Конечно услышала. Вера всегда слышала то, что я сам в себе ещё не успевал назвать.

Лиза заметила моё состояние сразу.

Мы ужинали молча – если это можно назвать ужином. Она ковыряла вилкой гречку, я смотрел в тарелку и почти не ел. Воздух между нами давно стал каким-то особенно хрупким, как будто любое слово может разнести всё вдребезги.

– Что случилось? – спросила она наконец.

– Ничего.

Сказал и сам чуть не скривился. Вот ведь привычка. Универсальный мужской мусорный пакет для всего, что страшно назвать.

Лиза усмехнулась без радости.

– Опять это прекрасное «ничего». Ты бы хоть раз для разнообразия соврал талантливее.

Я поднял взгляд.

– Я видел Веру.

Её лицо изменилось сразу. Слегка. Но заметно. Как будто мышца под глазом дёрнулась.

– И?

– У магазина.

– И?

– Она была не одна.

Я не знаю, зачем договорил это вслух. Наверное, потому что внутри зудело, хотелось вынести из головы хоть часть картинки.

– Не одна – это с детьми? – спросила Лиза слишком спокойно.

– С мужчиной.

Вот.

Сказал.

Теперь реальность зазвучала совсем по-другому.

Лиза отложила вилку.

– Надо же.

– Что?

– Ничего. Просто интересно, как быстро ты решил сообщить мне эту новость.

Я устало провёл ладонью по лицу.

– Я не поэтому говорю.

– А почему? Хочешь, чтобы я тебя пожалела? Или чтобы вместе пообсуждали, кто это мог быть? Может, сосед? Может, любовник? Может, человек, который просто донёс банки, а ты уже мысленно его похоронил?

Я посмотрел на неё.

Попала.

Чёрт побери, попала.

– Я его не хоронил.

– Да? А лицо у тебя как будто да.

Она встала, взяла тарелку, отнесла к раковине.

Я следил за ней и вдруг почувствовал раздражение – не на неё даже, а на то, что меня самого легко читают обе женщины. Одна – по старой памяти. Другая – по слишком свежей боли.

– Ты не понимаешь, – сказал я.

Лиза повернулась резко.

– Нет, Андрей. Это ты не понимаешь. Не понимаешь, как это выглядит со стороны. Ты живёшь со мной, спишь со мной, ждёшь со мной ребёнка – и при этом сидишь на кухне с лицом вдовца, потому что увидел бывшую жену рядом с другим мужчиной. Что именно я должна тут понимать? Объясни.

Я встал.

– Не утрируй.

– Утрирую? Ты сейчас серьёзно?

– Я не сказал, что умираю от ревности.

– Не сказал. Тебе и не надо. У тебя это на лбу.

Тишина в кухне стала густой.

Я отвернулся к окну.

За стеклом фонарь размывался в вечерней сырости. Внутри всё сжималось от злости, вины, бессилия. Противное сочетание. Когда ты и виноват, и всё равно хочешь, чтобы тебя пожалели.

– Мне просто непривычно, – сказал я наконец.

– Непривычно?

Я услышал её шаги за спиной.

– А мне, думаешь, привычно? Мне привычно жить с мужчиной, который половиной души всё ещё в другом доме? Привычно рожать ребёнка в квартире, где всё куплено наспех, пока твоя официальная жизнь догорает в суде? Привычно встречать твою мать, которая смотрит на меня как на неудачно оформленный выкидыш морали? Ничего мне не привычно, Андрей!

Последняя фраза сорвалась на крик.

Я обернулся.

Лиза стояла с красными пятнами на щеках, запыхавшаяся, одной рукой придерживая живот. И вдруг мне стало страшно.

Не за сцену. За неё.

– Тише, – сказал я, делая шаг. – Успокойся.

– Не подходи!

– Лиза…

– Ты хочешь знать, что я думаю? – Голос у неё дрожал. – Я думаю, что если бы тогда, в самом начале, Вера сказала тебе: «Уходи», – ты бы, может, и ушёл ко мне. А если бы сказала: «Останься», – ты бы остался там. Потому что ты не выбирал. Ни разу по-настоящему. Всё выбирали обстоятельства, женщины, беременность, скандалы, суд. Все, кроме тебя.

Я замер.

Слова били точно.

Слишком точно.

– Это неправда, – произнёс я глухо.

– Правда.

– Я ушёл.

– Тебя выгнали.

Вот и всё.

Фраза, от которой не защититься.

Я чувствовал, как в груди поднимается волна злости – на неё, на себя, на мир, на Веру с её новым мужиком, на Лизу с её невыносимой правотой, на всю эту жизнь, которую я сам превратил в непроходимую грязь.

– Хватит, – сказал я жёстко.

– А что? Больно слышать?

– Хватит, я сказал.

Она смотрела на меня тяжело, почти с ненавистью.

Потом вдруг тихо произнесла:

– Ты её всё ещё любишь.

Я не ответил.

И молчание ответило за меня.

Глава 17 Вера

Летом люди почему-то особенно любят лезть в чужую жизнь.

Может, жара размягчает не только асфальт, но и границы. Может, открытые окна, дворы, лавочки и дачи создают иллюзию, что всё общее – воздух, черешня, слухи, чужие трагедии.

После того как Андрей ушёл, я очень быстро стала в нашем посёлке предметом тихого, липкого интереса.

Мне не задавали прямых вопросов. Почти. Но было это характерное:

– Ой, ты одна сегодня?

– А Андрей в городе?

– Что-то давно его не видно.

– Как ты, держишься?

Последнее особенно бесило. Потому что в переводе с соседского это означало: мы всё знаем, но хотим, чтобы ты сама выдала подробности.

Я научилась улыбаться так, чтобы люди отступали на полшага.

С Глебом стало сложнее. В садике кто-то ляпнул при нём, что «папа теперь живёт с другой тётей». Дети ведь слышат обрывки разговоров взрослых и несут их, как стекло, прямо туда, где больнее всего.

Он пришёл домой молчаливый. Не ел. Потом вдруг спросил, пока я мыла яблоки:

– А та тётя красивая?

Я чуть не выронила нож.

– Какая тётя?

Он пожал плечами, не глядя на меня.

– Которая у папы.

Иногда мне кажется, что материнство – это непрерывное искусство не умереть лицом.

Я выключила воду.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Я сам знаю.

Ложь. Плохая, детская, прозрачная. Но он держался за неё как за щит.

– Глеб…

– Она красивее тебя?

Вопрос влетел под рёбра так, что мне пришлось опереться ладонью о стол.

Вот. Вот оно. Не мой внутренний ночной страх, не бабские комплексы перед зеркалом, а голос моего пятилетнего сына, которому кто-то уже успел объяснить мир через призму «красивее – значит, забрали».

Я присела перед ним на корточки.

– Слушай меня внимательно. Папа ушёл не потому, что кто-то красивее. И не потому, что с тобой или со мной что-то не так. Понял?

Он смотрел недоверчиво.

– Тогда почему?

Господи, опять это «почему».

Я взяла его ладошки в свои.

– Потому что взрослые иногда делают очень глупые и очень плохие вещи. Даже если любят.

– Папа плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

– Папа… – Голос сел. – Папа сделал плохую вещь.

Он думал долго.

Потом спросил совсем тихо:

– А если я вырасту, я тоже уйду к другой тёте?

У меня оборвалось сердце.

Я обняла его резко, крепко.

– Нет. Слышишь? Нет. Ты вырастешь и будешь лучше. Намного лучше.

Он прижался ко мне всем тельцем, тёплым, доверчивым. И я вдруг поняла, что ненавижу Андрея не только как мужа. Ещё и как отца, который своим выбором уже успел подпортить сыну представление о мужской любви.

Вечером приехала моя подруга Жанна.

Мы дружили со второго курса. Она была из тех женщин, которых в юности считают слишком громкими, а после тридцати – бесценными. Прямая, ухоженная, с нервной энергией в движениях и острым языком, который в хорошие дни лечил, а в плохие добивал.

– Ну, показывай своё поле боя, – сказала она с порога, обнимая меня.

– Ужинать будешь?

– Обязательно. И сплетничать. И ругаться. И, если надо, хоронить твоего бывшего по частям.

– Ты очень поддерживающий человек.

– Я знаю.

Пока дети играли во дворе, а Арчи требовал внимания так, словно Жанна приехала исключительно к нему, мы сидели на кухне с вином. Точнее, я с вином, она за рулём – с лимонадом. И я рассказывала всё по второму кругу, но уже другим голосом. Не тем, которым вываливают гной. Тем, которым проверяют, не осталось ли внутри ещё осколков.

Жанна слушала, иногда вставляла короткое:

– Козёл.

– Слабак.

– Боже, как банально.

– Не смей искать в себе проблему.

Потом спросила:

– Ты его обратно хочешь?

Я подняла глаза.

– Что?

– Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.

Я покрутила бокал в пальцах.

Хотела ли я?

Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь – да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.

Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?

Нет.

Нет – слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.

– Не знаю, – соврала я.

Жанна прищурилась.

– Врёшь.

– Спасибо за деликатность.

– Всегда пожалуйста. – Она отпила лимонад. – Ты не его хочешь. Ты хочешь, чтобы не было вот этого всего.

Да.

Да, чёрт побери.

Именно.

Я закрыла глаза и выдохнула.

– Иногда мне кажется, что если бы он просто пришёл, упал на колени, сказал что-нибудь очень правильное… – начала я и замолчала.

Жанна подняла бровь.

– То?

– Я бы всё равно его не простила.

Это было новое знание.

Свежее. Осторожное. Но настоящее.

Подруга кивнула.

– Ну и хорошо.

– Хорошо?

– Конечно. Значит, ты уже не на дне. На дне женщины обычно мечтают, чтобы всё стало как раньше. А ты уже понимаешь, что «как раньше» умерло.

Я посмотрела на неё долго.

– Ты иногда страшная.

– А ты иногда слишком мягкая. Баланс.

Позже, когда Жанна уехала, а я вышла закрыть калитку, увидела у соседнего участка Егора.

Он возился с мотоблоком, стоя ко мне вполоборота. Свет от фонаря падал на плечи, на руки, на профиль. Обычный мужик, занятый обычным делом. И всё же взгляд задержался.

Наверное, потому, что рядом с предательством нормальность начинает светиться почти неприлично ярко.

Он заметил меня, кивнул:

– Добрый вечер.

– Добрый.

– Перила покрасили?

Я усмехнулась.

– Видно, что криво?

– Видно, что сами.

– То есть криво.

– То есть честно.

Я фыркнула.

– Очень вдохновляюще.

– Если хотите, на выходных помогу с лестницей. Там, по-моему, нижняя ступень скоро сдастся миру.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Вы всем соседям так щедро раздаёте технические заключения?

Он пожал плечами.

– Только тем, у кого дог считает меня почти родственником.

Арчи и правда уже махал хвостом из-за моей ноги.

Я хотела отказаться. Надо было отказаться. Но взгляд сам скользнул к ступени. Она действительно шаталась.

– Посмотрим, – сказала я осторожно.

– Посмотрите.

Он снова занялся своим мотоблоком, явно не собираясь развивать тему.

И именно это мне почему-то понравилось больше всего.

Без давления.

Без заигрывания.

Без этого мужского липкого «ну вы если что обращайтесь», в котором всегда слышится второй слой.

Я закрыла калитку и пошла к дому.

А внутри почему-то долго держалось странное, непривычное чувство: как будто кто-то постучал не в дверь, а в возможность будущего.

Очень тихо.

Глава 18 Лиза

На седьмом месяце начинаешь ненавидеть собственные ноги.

Свои – за то, что отекают.

Чужие – за то, что легко ходят.

Мужские – особенно, если они могут хлопнуть дверью и уйти, когда им тяжело.

В тот вечер Андрей действительно ушёл.

Не насовсем. Не красиво. Просто после нашего разговора, после моего «ты её всё ещё любишь» и его молчания, он взял ключи и сказал:

– Мне надо пройтись.

Я сидела на диване, обнимая подушку, и смотрела, как он надевает кроссовки.

– Ночью? – спросила глухо.

– Мне нужно остыть.

– Отлично. Только не забудь вернуться в ту квартиру, где у тебя недоразобранная новая жизнь.

Он дёрнул щекой. И ушёл.

А я осталась.

С ребёнком, который вдруг начал толкаться так активно, будто тоже возмутился мужской тактикой «мне надо пройтись». С горящим лицом. С глупым желанием позвонить кому-нибудь и сказать: заберите меня отсюда, я не вывожу.

Но звонить было некому.

Мать жила в другом городе, отношения у нас были вежливые, как у людей, которых родство застало врасплох. Подруги? Да, у меня были знакомые, были девчонки, с которыми можно сходить выпить кофе или обсудить косметику. Но не те, перед кем можно развернуть вот эту грязную, стыдную, сложную правду и не увидеть в глазах смесь осуждения и любопытства.

Любовница беременна от женатого мужчины – плохой социальный статус для искренних ночных звонков.

Я пошла на кухню, налила себе воды, потом не удержалась и всё-таки расплакалась. Стоя у раковины, опираясь на столешницу, как старая женщина. Беззвучно сначала, потом уже всхлипывая, с тупой болью в горле.

Самое унизительное в моей ситуации было даже не то, что я оказалась «той самой». А то, что при всей внешней выигрышности моего положения – он со мной, жена знает, ребёнок будет – внутри я чувствовала себя не победительницей, а человеком, которого вот-вот сдвинут с края стола.

Я любила Андрея.

Это было правдой.

Но ещё правдой было то, что рядом с ним я всё чаще чувствовала себя униженной.

Не прямыми словами. Не грубостью. Хуже – неопределённостью. Его тяжестью. Его мысленным отсутствием. Тем, как он всё время живёт чуть мимо настоящего.

И самое страшное – я понимала Веру.

Нет, не полностью. Я не имела права говорить «я знаю, как ей больно». Не знаю. Её боль другого сорта и масштаба. Но я понимала то, что, наверное, бесило бы её сильнее всего: он действительно не умеет выбирать до конца. Не умеет отрезать. Не умеет войти в новую жизнь целиком. Он как человек, который одной ногой уже на другом берегу, а другой всё ещё держится за доску моста, и в итоге падает в воду, утягивая за собой всех.

Когда он вернулся, был почти час ночи.

Я не спала. Сидела в полутьме на кухне, с холодной кружкой в руках.

Он вошёл тихо, увидел меня и замер.

– Ты чего не спишь?

Я чуть не засмеялась.

– А ты правда не понимаешь?

Он снял куртку.

– Лиза, давай не снова.

– А давай. Потому что если не снова, то когда? Когда я рожу? Когда ты увидишь её ещё с кем-нибудь? Когда поймёшь, что любить двоих – это вообще не подвиг, а просто трусость?

Он устало прикрыл глаза.

– Я не говорил, что люблю двоих.

– Но не сказал, что не любишь её.

Молчание.

Опять.

Господи, как я его ненавидела за эти молчания. В них было всё, чего я не могла вынести: правда, не оформленная словами, чтобы её нельзя было ухватить и швырнуть обратно.

– Ты хочешь, чтобы я сейчас соврал? – спросил он тихо.

Я замерла.

Вот это было почти честно.

И от этой почти честности у меня подломились все силы.

– Нет, – прошептала я. – Я хочу, чтобы ты хоть раз был на моей стороне без оглядки назад.

Он подошёл ближе. Присел напротив. Осторожно взял меня за руки.

– Я здесь.

– Нет, – ответила я и сама услышала, как пусто это звучит. – Вот именно что нет. Ты физически здесь. А всё остальное… всё остальное у тебя до сих пор где-то там.

Он долго смотрел на меня.

Потом сказал то, что, наверное, должно было меня успокоить:

– Я не вернусь к ней.

Почему-то именно эта фраза добила окончательно.

Потому что я не спросила, вернётся ли он.

Потому что в ответе уже была сама возможность.

Потому что мужчина, который не собирается возвращаться, говорит иначе. Он не выставляет верность как обещание, он просто живёт в ней.

Я выдернула руки.

– Не надо. Не надо мне вот этих подачек.

– Это не подачка.

– Тогда что?

– Правда.

– Нет. – Я встала, чувствуя, как кружится голова. – Правда в том, что ты сам себе до сих пор не веришь. А я должна на этом строить жизнь для ребёнка.

Он тоже поднялся.

– Я стараюсь.

– Это худшее, что можно услышать от мужчины, от которого беременна, Андрей. «Я стараюсь».

Я пошла в спальню медленно, потому что живот тянул вниз, поясница ныла, и каждая эмоция теперь отзывалась в теле так, будто все нервы вывернули наружу.

Уже в дверях обернулась:

– Если однажды ты всё-таки решишь, что хочешь обратно, не смей делать это из жалости ко мне. Я этого не переживу.

Сказала – и поняла, что в этом весь мой ужас. Я действительно боялась не только того, что он уйдёт. Ещё и того, что останется из чувства вины.

И не знала, что хуже.