Текст книги "Измена. Шипы (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Глава 9 Андрей
Развод начался ещё до суда.
Не на бумаге. В теле.
В привычках.
В том, как ты вдруг понимаешь, что больше не знаешь, куда ставить кружку утром. Что никто не покупает твою зубную пасту автоматически. Что ребёнок не прибежит вечером показать дурацкую аппликацию. Что старший сын не хлопнет дверцей холодильника так, будто лично тебе мстит за все проблемы человечества. Что собака не влезет на полкровати, сделав вид, будто весит двадцать килограммов, а не семьдесят.
С Лизой было тихо.
Слишком тихо.
Она старалась. Я это видел. Готовила, хотя её мутило от запахов. Искала кроватку в интернете. Говорила о ребёнке. Спрашивала, какие обои лучше в уголок для малыша, хотя уголком была половина комнаты. Пыталась строить из будущего хоть какую-то мебель.
А я всё время жил как человек, которого выдернули из контекста. Здесь даже тишина была другой. У Веры тишины вообще не существовало. Там всегда кто-то хлопал дверью, требовал хлеба, искал носки, спорил, смеялся, ругался на Арчи, ронял ложку, включал воду, забывал выключить свет. Жизнь орала на всех частотах. А здесь каждое движение было слышно.
Я начал задерживаться на работе по-настоящему.
Ирония, которую оценил бы только очень злой бог: раньше врал, что задерживаюсь на работе, чтобы ехать к любовнице. Теперь правда задерживался на работе, чтобы не ехать домой к женщине, ради которой разрушил семью.
Через неделю после того вечера я забирал Глеба на прогулку.
Вера открыла дверь молча. Не впустила. Просто вывела сына в куртке и шапке, хотя на улице было уже тепло. Видимо, с детьми ей думалось легче в ритуалах: надеть, застегнуть, проверить, не забыл ли салфетки.
– Привет, папа! – Глеб повис у меня на шее так резко, что я чуть не пошатнулся.
И сердце, сволочь, сжалось.
– Привет, герой.
Он пах домом. Соком. Пластилином. Детским шампунем. Моим сыном.
– А мы куда? – спросил он сразу.
– В парк. Мороженое. Машинки. Как договорились.
– И на качели!
– И на качели.
Он засмеялся. А я поднял глаза на Веру.
Она стояла на крыльце в домашней кофте, без косметики, бледная, но собранная. Глаза сухие. От этой сухости мне было хуже, чем если бы она кричала.
– Во сколько вернёшь? – спросила она.
– Часа через три.
– Через три с половиной у него сироп.
– Я помню.
– Нет, – сказала она ровно. – Ты не помнишь. Ты всё время путал дозировку. Поэтому записала на листке, он в кармане куртки.
Я почувствовал, как краснею.
Потому что правда.
Потому что именно из таких мелочей и состоит мужское поражение: ты даже сироп ребёнку без подсказки даёшь не тот, а всё ещё думаешь, что в случае чего сможешь «нормально участвовать».
– Спасибо, – сказал я.
– Не за что. Это для Глеба, не для тебя.
Матвей не вышел.
Я видел его силуэт в окне на втором этаже. Стоял и смотрел. Не прятался даже.
– Матвей дома? – спросил я.
– Вижу, сам догадался.
– Я могу…
– Нет.
Одно слово. Как дверь по пальцам.
Я кивнул.
Глупо было надеяться, что всё так быстро наладится.
В парке Глеб ел мороженое, болтал без умолку, то и дело спрашивал, почему я больше не живу дома. Я отвечал как мог. Коряво. Уклончиво. Лживо, наверное, но не тем видом лжи, который делается ради выгоды, а тем, который взрослые называют «бережём психику ребёнка», хотя на самом деле просто не могут выговорить свою подлость детскими словами.
– Пап, а ты маму больше не любишь? – спросил он, пока мы сидели у песочницы.
Я замер.
Рядом две девочки делили совок. На дорожке кто-то катил самокат. Мир, как всегда, не собирался замирать ради одного идиота, который не знает, как ответить сыну.
– Люблю, – сказал я после паузы.
Глеб наморщил лоб.
– Тогда почему ушёл?
Вот и всё.
Всё, что не смогла до конца сформулировать Вера, всё, что молчаливо выжигал во мне Матвей, всё, что истерично выплёскивала Лиза, – всё это уместилось в детский вопрос из пяти слов.
Если любишь – почему ушёл?
Взрослые строят сложные конструкции: кризис, запутался, чувства, обстоятельства, ответственность, не справился. А дети выдирают из всего этого один голый нерв.
– Потому что я сделал ошибку, – сказал я.
– Большую?
– Очень.
Он подумал.
– Как когда я планшет в воду уронил?
Я почти улыбнулся.
– Хуже.
– Сильно хуже?
– Сильно.
Он поковырял палкой землю у кроссовка.
– А исправить можно?
Я посмотрел на сына и понял, что вот тут уже никакая взрослая дипломатия не поможет.
– Не знаю, – ответил я честно.
Он кивнул. И больше не спрашивал.
Когда я привёз его обратно, Вера встретила нас на веранде. Глеб сразу побежал показывать ей игрушечную машинку, которую я купил. Она присела перед ним, выслушала, погладила по волосам. А я стоял рядом и чувствовал себя лишним предметом у чужой двери.
– Он устал, – сказал я.
– Вижу.
– Сироп в восемь, как ты сказала.
Она кивнула.
– Хорошо.
Глеб обнял меня на прощание. Потом вдруг спросил:
– Пап, а когда ты обратно домой?
Я застыл.
Вера тоже.
– Не знаю, сынок, – ответил я наконец.
– А если ты не знаешь, то откуда мама знает?
Вера медленно поднялась.
– Глеб, иди руки мыть, – сказала она мягко, но так, что стало ясно: тему закрываем.
Когда он убежал, мы остались вдвоём.
Я хотел сказать что-нибудь человеческое. Нормальное. Не про документы, не про время возвращения, не про лекарства.
Например: «Ты держишься?»
Или: «Прости».
Или: «Я не хотел, чтобы тебе было так больно».
Но все эти фразы вдруг показались настолько ничтожными, что я промолчал.
Она смотрела на меня устало. Без ненависти даже уже. И это было страшнее.
– Ты похудел, – сказала она вдруг.
Я моргнул.
– Что?
– Похудел, говорю. Скулы торчат. Лиза не кормит?
Я почувствовал укол злости.
– Не надо.
– А что? Ты же просил нормально разговаривать.
– Я не просил издеваться.
Она усмехнулась. Почти весело. Почти неузнаваемо.
– Издеваться? Андрей, милый, издевательство – это когда женщина случайно узнаёт от беременной девицы у себя на веранде, что её муж будет папой ещё раз. А это так. Наблюдение.
Я сжал зубы.
– Можно без неё?
– Без кого?
– Без Лизы в каждом разговоре.
– Правда? – Она наклонила голову. – А что так? Тебе неприятно, что у твоих решений теперь есть имя?
Мне захотелось шагнуть к ней, взять за плечи, встряхнуть, заставить прекратить этот холодный, точный, почти спокойный тон. Потому что он резал хуже истерики.
Но я только выдохнул.
– Я пришёл не ругаться.
– А зачем?
Вопрос прозвучал просто. Но я не смог ответить.
Потому что формально – за ребёнком. А если честно? Чтобы ещё раз постоять у своего дома. Увидеть её. Поймать хотя бы отзвук старой жизни, в которой всё ещё было понятно.
– Ясно, – сказала Вера, не дождавшись.
Она развернулась, но я вдруг выговорил прежде, чем успел остановиться:
– Мне плохо.
Она замерла спиной ко мне.
Молчание длилось всего секунду, но в ней успела уместиться целая моя надежда на жалость. На ту самую женскую мягкость, которой я пользовался много лет, иногда даже не замечая этого. Сказать: «Мне плохо» – почти автоматическая мужская кнопка. Как будто если тебе плохо, твоя вина становится чуть легче.
Вера обернулась.
Лицо у неё было непроницаемое.
– А мне, по-твоему, курорт? – спросила она тихо.
И я понял, что впервые в жизни эта кнопка не сработала.
Глава 10 Лиза
Я знала, что у него двое детей.
Знала, что он будет к ним ездить. Что будет созваниваться. Что не перестанет быть отцом только потому, что живёт теперь со мной. Я повторяла это себе как мантру, как взрослую, правильную мысль, которая должна была сделать меня лучше. Терпимее. Мудрее.
На практике всё выглядело иначе.
Он уезжал – и у меня сводило живот. Не от ребёнка. От ревности.
Возвращался – и я принюхивалась к его одежде, будто сумасшедшая. Искала не духи, не следы секса, конечно. До такого унижения я бы, наверное, не опустилась. Или опустилась бы, кто знает. Я искала дом. Её присутствие в деталях. Чужой порошок, еду, собачью шерсть на рукаве, интонацию, с которой он мог сказать «Вера просила» или «У Глеба температура».
Самой противно.
Но есть ревность к любовнице, а есть ревность к жене. Это совершенно разные звери. Первая всё ещё питается надеждой и азартом. Вторая – завистью к целой прожитой жизни.
Когда он начал чаще говорить о детях, меня это сначала даже радовало. Значит, не бездушный. Значит, не из тех мужиков, что исчезают после первого суда. Значит, мой ребёнок хотя бы родится от человека, способного любить детей не на фотографии.
Потом это стало раздражать.
Потому что дети тянули за собой всё остальное.
– У Глеба кашель.
– Матвей вообще со мной не разговаривает.
– Вера подала на развод.
– Надо решить по школе.
– Надо купить младшему кроссовки, у него нога выросла.
Вера. Вера. Вера.
Даже когда он говорил не о ней, она стояла за каждой фразой как тень. Потому что именно она знала размеры кроссовок, дозировку сиропа, расписание тренировок, что младший ест, когда болеет, а старший делает, когда злится.
Я оказалась рядом с мужчиной, у которого вся важная жизнь уже случилась без меня.
И да, это было то, чего я сама добивалась. Но одно дело – понимать факт. Другое – жить внутри него.
В тот день я поехала смотреть коляску.
Одна.
Он обещал выбраться пораньше, но, конечно, не смог. Работа. Потом заехать к детям. Потом перезвонить. Я стояла в магазине среди рядов с бутылочками, пелёнками, смешными крошечными носками и вдруг так остро почувствовала своё одиночество, что стало нечем дышать.
Рядом муж и жена спорили о цвете коляски. Она хотела бежевую, он – тёмно-синюю. Обычная ерунда. Милый, бытовой спор людей, которые вместе собираются домой. А я держала в руках ценник и не могла понять, зачем вообще приехала. Как будто если сама выберу коляску, это хоть как-то сделает меня настоящей, а не запасным сценарием чьей-то чужой жизни.
Я всё-таки купила кроватку. Самую простую. Белую.
Когда привезли, собирать было некому.
Точнее, был Андрей, но приехал поздно, усталый, с этим своим отсутствующим лицом человека, у которого внутри всё ещё идёт другой фильм.
– Может, завтра? – спросил он, глядя на коробки.
– Нет, – ответила я. – Сегодня.
Он молча снял куртку и принялся собирать.
Я сидела на диване и смотрела, как он вкручивает винты, шуршит пакетами с фурнитурой, хмурится над инструкцией. Руки у него красивые. Всегда мне нравились. Большие, тёплые, надёжные на вид. Обманчиво надёжные.
– Ты был у них? – спросила я.
– Да.
– Как дети?
– Нормально.
Это «нормально» меня уже бесило. Мужское универсальное слово, которым можно прикрыть и температуру, и ненависть подростка, и разбитый брак, и почти любое внутреннее кровотечение.
– Нормально – это как?
Он не поднял головы.
– Глеб скучает. Матвей злится.
– А она?
Винт в его пальцах остановился.
– Ты серьёзно?
– Да.
– Зачем тебе?
– Затем, что я хочу знать, как чувствует себя женщина, у которой ты только что был.
Он медленно выпрямился. Посмотрел на меня так устало, что мне самой стало мерзко.
– Очень плохо, наверное. Довольна?
Я вздрогнула.
– Я не про это.
– А про что? Хочешь, чтобы я описал тебе её лицо? Сколько раз она заплакала? Как посмотрела на меня? Лиз, ты иногда сама не понимаешь, в каком месте переходишь грань.
Я стиснула подлокотник дивана.
– А ты сам понимаешь, в каком месте живёшь на две памяти сразу?
Он ничего не ответил. Снова сел к кроватке.
Я встала, подошла к окну, уткнулась лбом в стекло. На улице смеркалось. В соседнем доме горел тёплый жёлтый свет, и мне вдруг представилось, как Вера там сейчас накрывает детям ужин. Как Матвей с мрачным лицом садится за стол. Как маленький Глеб болтает ногами. Как Андрей раньше входил туда, снимал обувь, спрашивал, что на ужин, и это была его жизнь. Законная. Основная. Та, из которой я его выдернула.
Мне стало дурно от собственных мыслей.
– Я не хочу быть чудовищем, – сказала я тихо.
Он поднял голову.
– Никто и не говорит, что ты чудовище.
– Но я же… – Голос сорвался. – Я же понимаю, что сделала. И всё равно не могу просто исчезнуть. Потому что люблю тебя. Потому что у меня ребёнок. Потому что я тоже хочу, чтобы кто-то был рядом, когда мне страшно. Это что делает меня? Кем?
Он долго смотрел на меня.
Потом встал, подошёл и обнял.
Не страстно. Не как любовник. Просто крепко, по-человечески.
И это было почти хуже.
Потому что именно в такие моменты я снова верила, что всё не зря. Что мы не только ошибка, похоть и разрушение. Что между нами есть что-то настоящее.
Я уткнулась ему в грудь и закрыла глаза.
– Ты жалеешь? – спросила я шёпотом.
Он замер.
Это было еле заметно, но я почувствовала всем телом.
Замер – значит, вопрос попал в самое больное место.
– О чём? – спросил он осторожно.
Я отстранилась и посмотрела на него.
– Обо мне.
Вот так. Не «об измене». Не «о ребёнке». Обо мне.
Он провёл ладонью по моим волосам.
– Нет.
Сказал быстро.
Слишком быстро.
И я всё поняла.
Не головой. Кожей.
Мужчина, который не жалеет, отвечает иначе. Не торопится. Не сглаживает. В нём нет этой паузы между правдой и безопасностью.
– Ты врёшь, – сказала я спокойно.
– Не начинай.
– Нет, это ты не начинай. – Я отошла на шаг. – Ты жалеешь не обо мне, а о том, что всё вылезло наружу. Что нельзя теперь красиво жить сразу в двух жизнях. Вот о чём ты жалеешь.
– Это неправда.
– Правда.
Он сжал зубы.
– Лиза, я устал.
– Я тоже.
– Тогда давай не будем…
– А что будем? – спросила я с внезапной, почти весёлой злостью. – Играть в семью? Ты соберёшь кроватку, я рожу, и всё magically станет нормально? Ты же сам всё время как будто не здесь! Даже когда обнимаешь меня, у тебя половина лица в другом доме!
Тишина после этих слов была такой плотной, что я слышала, как в коридоре тикают дешёвые часы.
А потом он сказал:
– Я здесь.
Я рассмеялась.
– Телом, Андрей. Только телом.
И по его глазам поняла, что снова попала точно.
Глава 11 Вера
Через две недели после того, как он ушёл, на кусте появились почки.
Не цветы ещё, конечно. Просто маленькие плотные утолщения на голых, казавшихся мёртвыми ветках. Если не присматриваться – не заметишь. Но я заметила сразу.
Вышла утром с кружкой кофе, ещё не до конца проснувшись, в старой кофте Андрея – да, именно в его, потому что она валялась на спинке стула и я по привычке накинула первое, что попалось под руку, – и вдруг увидела.
Почки.
Я подошла ближе. Коснулась ветки осторожно, будто боялась спугнуть.
– Надо же, – сказала тихо.
После всех этих дней, полных судов, разговоров, детских слёз, тупой бытовой выживаемости и бессонницы, этот крошечный признак жизни показался почти оскорбительным в своей уверенности. Мол, ничего, переживём. Земля знает, что делать с болью. Корни цепляются даже тогда, когда сверху всё выглядит мёртвым.
Я стояла над кустом и чувствовала странную смесь нежности и злости.
Потому что он оживал.
А я пока нет.
Жизнь после измены очень не похожа на ту драму, которую показывают в кино. Никто не ходит красиво заплаканный у окна под дождём сутками напролёт. Слишком много бытового мусора надо выносить. Глебу нужны чистые носки, суп и сказка на ночь. Матвею – еда, тишина и хотя бы один взрослый в доме, который не разваливается на куски. Псу – корм, прогулка и мячик. Работе – отчёты. Юристу – документы. Суду – бумажки. Банку – платежи.
Сердце может быть в лоскуты, но стиральную машинку это не впечатляет: бельё всё равно надо развесить.
Может, именно поэтому я не сошла с ума.
Ночью – да, бывало. Ночью приходили самые страшные мысли. Что я старая. Что неинтересная. Что слишком домашняя. Что он ушёл не просто к другой, а к молодой. Что дети вырастут с поломанным представлением о семье. Что я теперь навсегда та женщина, от которой уходят беременным.
Днём было проще.
Днём я действовала.
С детьми тоже всё текло неровно.
Глеб иногда делал вид, что ничего не изменилось. Играл, смеялся, требовал мультики, спорил из-за каши. А потом вдруг среди дня спрашивал:
– А папа в этой пятнице у нас или не у нас?
Не в пятницу. В этой пятнице.
Как будто день недели теперь тоже стал местом жительства.
Матвей не спрашивал ничего. Он замкнулся в себе с такой подростковой гордостью, что мне приходилось буквально ловить моменты, когда его можно было коснуться словом. Но иногда ночью я слышала, как у него в комнате скрипит кровать – не спит. Или виделa в мусорке смятые листы, на которых он, видимо, срывал злость, рисуя что-то тёмное и рваное.
Андрей звонил детям регулярно. Мне – почти никогда. И за это я была ему даже благодарна. Не хотела пока ни его оправданий, ни его тоски, ни этого мужского: «Как ты?» – на которое всё равно нельзя честно ответить.
Но он всё равно присутствовал в доме, как фантомная боль. В голосе младшего. В молчании старшего. В его вещах, которые я находила то тут, то там, будто дом продолжал понемногу выплёвывать остатки мужа.
Однажды вечером я нашла его свитер за дверью кладовки.
Серый, мягкий, с запахом уже почти выветрившимся, но всё ещё узнаваемым. Я взяла его в руки – и меня накрыло так резко, что пришлось сесть прямо на пол.
Память телесна и жестока. Ей достаточно ткани, запаха, залома на рукаве – и вот ты уже снова в той жизни, где человек ещё свой.
Я прижала свитер к лицу.
Заплакала.
Минут десять, может. Тихо, чтобы дети не услышали.
Потом встала, дошла до мусорного мешка, засунула туда свитер и тут же вытащила обратно.
Нет.
Не выброшу.
Но и хранить как святыню не стану.
Пусть лежит в коробке в сарае, как археологическая находка моего брака.
В тот же вечер мне позвонила свекровь.
Разумеется, она уже всё знала. Такие новости разносятся по родне быстрее гриппа.
– Вера, здравствуй, – сказала она голосом человека, заранее настроенного на скорбное достоинство. – Я хотела поговорить.
– Говорите.
– Мне очень жаль, что у вас так вышло.
У вас.
Как будто мы вместе с Андреем упали с лестницы.
– Мне тоже, – ответила я.
Пауза.
– Андрей сейчас сам не свой.
Я закрыла глаза.
Началось.
– Понятно.
– Ты же знаешь, мужчины иногда совершают ошибки.
– О, правда? А я-то думала, это у них сезонное.
Она сделала вид, что не услышала.
– Я не оправдываю его. Но и рубить с плеча…
– Простите, а какая именно часть этой истории кажется вам не дотягивающей до «рубить с плеча»? Беременная любовница? Или то, что он, пока я продавала родительский дом и вкладывала деньги в наш, как выяснилось, общий будущий позор, трахал девочку на стороне?
На том конце стало тихо.
Потом свекровь сказала холоднее:
– Ты сейчас говоришь на эмоциях.
– Конечно. А как ещё говорят женщины, которым изменили?
– Я просто хочу, чтобы ты не настраивала детей против отца.
Я засмеялась.
И смех мой ей, кажется, не понравился.
– Не волнуйтесь. Ваш сын отлично настраивает детей против себя сам.
– Вера…
– Нет, это вы послушайте. Я двадцать лет была ему женой. Не мешала видеть детей. Не устраиваю сцен при них. Не поливаю его грязью. Но если вы позвонили, чтобы мягко намекнуть, что где-то тут есть и моя вина, то лучше не продолжать.
Свекровь вздохнула.
– Мужчины не уходят просто так.
Вот оно.
Я даже не удивилась. Ждала, наверное.
– Тогда пусть ваш сын составит официальный перечень причин, по которым можно оплодотворять любовницу, и пришлёт мне по почте, – ответила я очень ровно. – А до тех пор давайте без народной мудрости.
И положила трубку.
Руки тряслись.
Матвей, стоявший в дверях кухни, сказал только:
– Красиво.
Я повернулась.
– Давно стоишь?
– С «мужчины иногда совершают ошибки».
– Подслушивать нехорошо.
– А бабушке говорить хрень – хорошо?
Я фыркнула.
– Тоже верно.
Он подошёл к холодильнику, достал сок, налил себе в стакан.
– Папа звонил, – сказал как бы между прочим.
– И?
– Спрашивал, как я.
– А ты?
– Сказал: «Нормально, если не считать того, что ты идиот».
Я уставилась на него.
– Матвей!
Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло удовлетворение.
– Что? Я был вежлив.
– Это не вежливо.
– Зато честно.
Я хотела отругать. Правда. Надо было. Но сил на педагогически правильную реакцию не нашлось.
– Он всё равно твой отец.
– К сожалению.
И ушёл наверх, оставив меня на кухне с ощущением, что дети взрослеют иногда не годами, а одним чужим предательством.
Ночью я снова вышла к кусту.
Фонарик с веранды мягко освещал палисадник. Почва тёмная, влажная. Листьев ещё нет, только почки. Но живые. Упрямые.
Я стояла и смотрела на них долго.
Потом вдруг поймала себя на мысли, что впервые за эти недели думаю не о том, как выжить, а о том, как жить дальше.
Не с кем.
Не ради кого.
А именно как.
Эта мысль была ещё крошечной, страшной, почти болезненной. Но уже другой. Не про спасение руин. Про строительство.
Я не знала тогда, что вместе с ней во мне зарождается ещё кое-что.
Не просто злость.
Не просто обида.
А очень тихое, очень точное желание однажды заставить его почувствовать то же самое.
Не словами.
Не скандалом.
И нет, я ещё не называла это местью.
Но семя уже легло в землю.
