Текст книги "Измена. Шипы (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 19 Вера

Командировка возникла в моей жизни как издевательство.

Три недели в другом городе. Крупный проект, который раньше я бы восприняла как удачу, возможность выдохнуть от быта, сменить обстановку, заработать премию. Теперь же, когда моя семья держалась на честном слове, жвачке и подростковом цинизме Матвея, предложение казалось чем-то между подставой и плохим анекдотом.

– Ты поедешь? – спросила Жанна, когда я позвонила ей почти в панике.

– А у меня есть выбор?

– Всегда есть выбор.

– Правда? И какой? Отказаться от проекта, подставить отдел, потерять деньги и сидеть дома, глядя в стену? Или поехать и оставить детей на… – я запнулась.

На ком?

На отце? На бывшем муже? На человеке, который разрушил их дом? На мужчине, которому я уже не доверяю даже сироп от кашля?

Жанна вздохнула в трубке.

– Слушай. Если вопрос только в том, можно ли оставить детей с Андреем, то, как ни противно это признавать, они его дети тоже.

Да.

Конечно.

Именно это бесило сильнее всего. Я не могла просто вычеркнуть его из системы, потому что дети были общими не только юридически. Они тянулись к нему, ждали, злились, скучали, но всё равно это был их отец.

Матвей новость воспринял хмуро.

– И что, мы будем жить у него?

– Не всё время. Я думаю…

– Нет, мам, я просто спрашиваю, мы будем жить у него и у этой?

У этой.

Даже имени Лизы он не произносил. И я, если честно, была не против.

– Часть времени да, – сказала осторожно. – Если ты не хочешь, можно попробовать к тёте Нине, но Глебу с ней будет тяжело, да и тебе…

– Я не к тёте Нине, – отрезал он. – Лучше у него. Хоть посмотрю вблизи на это шоу.

– Матвей.

– Что? Думаешь, я буду с ней сюсюкать?

– Думаю, ты будешь вести себя нормально.

– Нормально – это как? Не говорить папе, что он кретин? Не смотреть на его беременную любовь? Делать вид, что всё окей?

Я села напротив него за стол.

– Нормально – это не мстить вместо меня.

Он поднял на меня глаза. Резко.

– А ты что, не хочешь?

Вопрос был опасный.

Слишком точный.

На секунду мне показалось, что сын видит меня глубже, чем следовало бы.

– Я хочу, чтобы вы с Глебом не превратились в оружие, – ответила я.

И это было правдой. Даже если не всей.

Он смотрел ещё пару секунд, потом отвёл взгляд.

– Ладно.

С Глебом оказалось проще и тяжелее одновременно.

– У папы? На ночёвку? Супер! – обрадовался он сначала. А потом, уже ближе к вечеру, тихо спросил: – А ты точно вернёшься?

Этот вопрос ребёнка всегда звучит как обвинение миру.

– Точно, – сказала я, обнимая его. – Поеду, поработаю и вернусь.

– А если ты там тоже найдёшь другого папу?

Я застыла.

Не потому что вопрос был смешной. Потому что дети всё время собирают наши взрослые руины в очень странные конструкции, и в каждой – своя логика.

– Другого папу не бывает, – сказала я тихо. – Бывает только ваш папа. Какой есть.

Накануне моего отъезда Андрей приехал обсудить детали.

Мы сидели на кухне, как бывшие супруги из какого-то пособия по цивилизованному разводу. Бумажки, график, лекарства, кружки с чаем, напряжение, которое можно нарезать ломтями.

– Три недели? – переспросил он.

– Да.

– Долго.

– Спасибо за экспертную оценку календаря.

Он поморщился.

– Я не это имел в виду.

– А что?

– Что детям будет тяжело.

Я посмотрела на него.

– Детям тяжело с того дня, как ты решил потрахаться без последствий. Так что давай без внезапного открытия.

Он вздохнул. Но не огрызнулся. Уже прогресс.

– Я справлюсь, – сказал тихо.

Удивительно, но в этой фразе не было бравады. Только усталое упрямство.

– Надеюсь, – ответила я.

Мы прошлись по мелочам. У Глеба аллергия на клубнику, если много. Матвей делает вид, что не голоден, когда злится, но это не значит, что не надо ставить перед ним тарелку. Арчи не любит Лизу – ой, это я уже вслух не сказала. Или почти не сказала, судя по тому, как дёрнулся угол его рта.

– Ты могла бы быть помягче, – произнёс Андрей наконец.

Я подняла глаза.

– С кем именно? С тобой? С ней? С обстоятельствами?

– С детьми хотя бы. Они всё чувствуют.

– Я как раз и стараюсь ради детей. Если бы не они, ты бы уже давно слушал мою «мягкость» исключительно через адвоката.

Он потер переносицу.

– Вера, нам надо как-то…

– Нам ничего не надо как-то, кроме одного: не травмировать детей сильнее, чем уже травмировали. Всё. Остальное – твои личные страдания.

Молчание.

Потом он вдруг спросил, не глядя на меня:

– Ты правда не взяла бы меня обратно?

Вопрос ударил неожиданно.

Вроде бы я думала об этом тысячу раз. Вроде бы знала ответ. Но вслух, от него, он зазвучал иначе.

Я смотрела на его лицо. На уставшие глаза. На складку между бровей, которая появилась в последние месяцы сильнее. На знакомый рот. На человека, которого когда-то любила всем, чем умеют любить женщины, строящие дом не из кирпича, а из веры.

И поняла, что ничего не чувствую похожего на прежнее «да».

Боль – да.

Привычку – да.

Ярость – да.

Тоску по прошлому – да.

Но не желание снова открыть дверь.

– Нет, – сказала я спокойно.

Он моргнул, будто всё же не ожидал.

– Так просто?

Я усмехнулась.

– Нет, Андрей. Совсем не просто. Именно поэтому – нет.

Он опустил взгляд.

И я вдруг почувствовала не торжество. Даже не удовлетворение.

Только очень тихую, почти прозрачную горечь.

Потому что когда-то этот мужчина мог спросить у меня что угодно – и я искала бы способ дать ему шанс. А теперь во мне на его место осталась только пустая комната.

На следующий день, уже собирая вещи, я увидела под окном Егора.

Он ставил у себя во дворе доски к стене сарая. Без спешки, без музыки, без криков в телефон. Просто делал дело.

Я стояла с рубашкой в руках и смотрела дольше, чем нужно.

В этот момент он поднял голову.

Увидел меня в окне.

Кивнул.

Я кивнула в ответ.

Ничего особенного. Никакой сцены. Но почему-то именно эта короткая, спокойная взаимность вдруг успокоила так, как не смогли ни Жанна, ни валерьянка, ни все мои рациональные доводы вместе.

Будто где-то рядом существует человек, в мире которого вещи стоят на своих местах.

И от одной этой мысли было чуть легче уезжать.

Глава 20 Андрей

Когда дети переехали к нам на время Вериной командировки, квартира уменьшилась вдвое.

Не физически, конечно. Но по ощущению – да.

Глеб занял пространство сразу и целиком: игрушками, вопросами, крошками, футболками, странными звуками, бесконечным «пап», «Лиза», «а где», «а почему», «а можно». Он был как маленькое стихийное бедствие, которое невозможно не любить, но очень трудно организовать в однокомнатную логику жизни.

Матвей занял пространство иначе.

Молчанием.

Он вошёл с рюкзаком, оглядел квартиру так, будто проводил инспекцию по моральной деградации, поздоровался сухо и сразу ушёл в комнату. Даже не хлопнул дверью. Просто поставил между собой и нами такую плотную стену презрения, что от неё становилось холодно.

Лиза с утра нервничала.

Я видел по тому, как она переставляла кружки, как десятый раз спрашивала, куда лучше положить постельное, как гладко говорила слишком вежливым голосом.

Она хотела, чтобы всё прошло нормально.

Не потому что надеялась стать детям мамой номер два. Не настолько она была глупа. Просто ей нужен был хоть какой-то шанс не выглядеть в их глазах окончательным злом.

Шанс дети ей, разумеется, не дали.

– Привет, – сказала она Глебу, когда тот вошёл.

– Привет, – ответил он с любопытством.

Потом посмотрел на её живот и спросил без паузы:

– Это там мой брат?

Я чуть не поперхнулся.

Лиза замерла. Потом осторожно кивнула.

– Или сестра.

– А почему он в тебе?

– Потому что дети сначала растут у мамы в животе.

Глеб подумал.

– А почему не в папе?

Я закрыл глаза на секунду.

Вот за это я почти любил его ещё сильнее.

– Так природа придумала, – сказала Лиза.

– Несправедливо, – заключил он. – Папа бы тогда понял.

Матвей хмыкнул так тихо, что услышал, кажется, только я.

Первые два дня были адом, завёрнутым в бытовуху.

Глеб скучал по матери, но держался, потому что новизна и папино внимание всё ещё работали как анестезия. Ночью, правда, дважды приходил в нашу комнату и шёпотом спрашивал, когда мама позвонит.

Матвей почти не ел с нами. Сидел с телефоном, отвечал односложно, уходил гулять или «учиться» с таким видом, будто любая минута в этой квартире портит ему карму.

С Лизой у него установилось холодное перемирие.

Она старалась:

– Тебе подогреть?

– Тебе нужно полотенце?

– Если хочешь, могу…

Он отвечал:

– Нет.

– Спасибо, не надо.

– Я сам.

Так вежливо, что хотелось встряхнуть обоих.

Однажды вечером я вернулся из магазина и застал сцену, от которой одновременно захотелось смеяться и курить.

Глеб сидел на полу в комнате, вокруг были разбросаны кубики, Арчи – да, Вера всё-таки отдала пса на эти недели с детьми, будто решила, что нам и так мало испытаний, – лежал рядом, заняв половину ковра. Лиза стояла над ними с лицом женщины, которая очень старается не сорваться.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответил Глеб.

– Всё прекрасно, – сказала Лиза тем тоном, которым люди обычно сообщают о начале пожара.

Я поднял бровь.

– Конкретнее.

– Твой сын, – она выдохнула, – решил, что собаке нужно давать спать только на моём пледе, потому что «ему тут нравится запах».

Я посмотрел на Глеба.

Тот хлопал глазами с невинностью маленького террориста.

– Это правда? – спросил я.

– Арчи сам пришёл.

Арчи поднял морду и зевнул, не участвуя в следствии.

– А ещё, – добавила Лиза, – Глеб объяснил мне, что мама разрешает собаке лежать где он хочет.

Я закрыл ладонью рот.

Потому что да, в этом было что-то настолько типично верино-домашнее, что даже злиться по-настоящему не выходило.

– Глеб, – сказал я уже строже, – у Лизы свои правила дома.

Он насупился.

– А у мамы лучше.

Тишина.

Лиза побелела лицом.

И вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Потому что в одном детском предложении было всё, чего она боялась: сравнение, проигрыш, чужая правда, которую невозможно оспорить.

– Иди зубы чистить, – сказал я сыну.

– Но…

– Сейчас.

Он ушёл, шаркая тапками и явно не понимая масштаба разрушения, которое может создать человек ростом метр десять.

Я обернулся к Лизе.

– Он ребёнок.

– Я вижу.

– Не принимай на свой счёт.

Она рассмеялась. Резко. Зло.

– Да? А на чей мне это принимать, Андрей? На счёт мировой педагогики?

Я подошёл ближе.

– Он скучает по матери.

– И поэтому будет методично объяснять мне, что у мамы лучше? Отлично.

– Ты взрослая.

– Спасибо. Очень помогает.

Матвей появился в дверях так неслышно, что мы оба вздрогнули.

– Не переживайте, – сказал он спокойным голосом. – Это ещё цветочки.

Я посмотрел на сына.

– Матвей, не надо.

– А что? – Он пожал плечами. – Просто информирую. Глеб ещё не начинал по-настоящему хотеть домой.

И ушёл.

Лиза закрыла лицо руками.

Я стоял посреди собственной кухни и чувствовал себя режиссёром отвратительного спектакля, в котором все актёры ненавидят не только друг друга, но и сценариста.

Поздно вечером, когда дети улеглись, она сказала в темноте:

– Я не справлюсь.

Я лежал рядом, глядя в потолок.

– Справишься.

– Нет. – Голос у неё был очень тихий. – И дело даже не в детях. Хотя они, конечно, не подарок. Дело в том, что рядом с ними я всё время чувствую, что живу в чужом месте. Как будто меня пустили переночевать в дом, где на всех вещах чужие отпечатки пальцев.

Я повернул голову.

Луна полосой лежала на её лице, делая его ещё бледнее.

– Это пройдёт, – сказал я.

Она посмотрела на меня долго. Очень долго.

И ответила:

– Ты правда сам в это веришь?

Глава 21 Вера

Командировка началась с чужого города, чужой гостиницы и первого за много месяцев утра, когда я проснулась без детских голосов за стеной.

И это оказалось страшнее, чем я думала.

Тишина не лечит, если внутри пусто.

Я лежала на узкой гостиничной кровати, смотрела в потолок и не понимала, что делать с руками. Не нужно было собирать завтраки. Напоминать про зубы. Искать второй носок. Отталкивать дога, которого тут, слава богу, не было. Моё тело проснулось по старой схеме – в готовности служить дому, а дома вокруг не оказалось.

Я взяла телефон почти сразу.

Сообщение от Глеба было голосовым, записанным, видимо, с помощью отца:

– Мам, я тебя люблю. У папы каша не такая. Пока.

Я закрыла глаза и рассмеялась сквозь что-то острое в горле.

Следом пришло короткое сообщение от Матвея:

Норм. Не переживай.

Вот и весь подростковый эпистолярный жанр.

День на работе оказался спасением. Таблицы, встречи, чужие лица, задачи, сроки – всё это собирало голову в кучу, не давая ей расползтись в сторону мыслей. Коллеги, конечно, что-то чувствовали, но не лезли. За это я была благодарна особенно.

Вечером, вернувшись в номер, я села у окна с пластиковым стаканчиком плохого кофе и впервые за долгое время ощутила не боль, а усталую свободу.

Никто не спросит, что на ужин.

Никто не хлопнет дверью.

Никто не посмотрит глазами, в которых вопрос о том, вернусь ли я.

Никто не напомнит мне самим своим существованием, что моя жизнь треснула.

И вот тут стало стыдно.

Потому что эта свобода была куплена слишком дорогой ценой.

На третий день позвонил Андрей.

– Всё в порядке? – спросил сразу.

– С кем именно?

– С тобой. С работой. С… – он запнулся, – с нами.

Я смотрела на огни чужого города за окном.

– У тебя есть дети и Лиза под рукой. Вот с ними и проверяй, всё ли в порядке.

– Глеб скучает.

– Я тоже.

– Он плохо спал ночью.

Сердце дёрнулось мгновенно.

– Температура?

– Нет. Просто просыпался.

– А Матвей?

– Делает вид, что ему всё равно.

Я усмехнулась.

– Значит, всё стабильно.

На том конце послышался короткий выдох, почти смешок.

И меня вдруг кольнуло. Не нежностью. Памятью. Мы же умели разговаривать так – обрывками, полутоном, на общей интонации.

Опасная вещь – привычная близость. Она переживает даже развод дольше, чем достоинство.

– Вера, – сказал он тише. – Ты там одна?

Я замерла.

Вопрос мог быть совершенно невинным. А мог – нет.

И именно это раздвоение меня почему-то насторожило и одновременно разозлило.

– Да. А что?

– Ничего. Просто…

– Просто что?

– Я думаю о тебе.

Вот так.

Без украшений.

Без осторожности.

Поздно, Андрей.

Слишком поздно.

Но сердце, как всегда, отреагировало прежде мозга – болезненным толчком. Потому что когда-то эта фраза была домом. Когда-то я жила в ней, как в тепле.

Теперь же слышала и понимала: мужчина, который разрушил мою жизнь, начинает чувствовать пустоту там, где раньше стояла я. И тянется не ко мне настоящей. А к своей утрате.

– Не надо, – сказала я очень спокойно.

– Что не надо?

– Не думай обо мне вслух. Это никому не поможет.

Он молчал.

Потом всё-таки спросил:

– У тебя там кто-то есть?

Я уставилась в окно.

Господи.

Ну вот и докатились.

Изменивший муж, живущий с беременной любовницей, звонит жене в командировку и проверяет её на наличие гипотетического мужчины.

Мир, ты точно издеваешься.

– Ты сейчас правда это спрашиваешь? – произнесла я медленно.

– Я просто хочу знать.

– А я просто хочу лечь спать, не охреневая от степени мужской наглости. Спокойной ночи, Андрей.

И снова положила трубку первой.

После разговора меня долго трясло.

Не только от злости.

Ещё и от понимания, что он начал двигаться именно туда, где я однажды, возможно, и хотела его увидеть: обратно ко мне вниманием, ревностью, памятью, тоской.

Если бы это случилось раньше, я бы умерла от счастья и боли.

Сейчас же внутри шевельнулось что-то другое.

Тёмное.

Тихое.

Пока ещё без имени.

На пятый день командировки, вечером, мне написал Егор.

Точнее, не написал в том смысле, в каком пишут мужчины, ищущие повод. Сообщение было коротким, почти хозяйственным. Видимо, номер он взял у Семёныча или от детей, не знаю.

Егор:

`Арчи сегодня опять вырыл полдвора у забора. Матвей сказал, вам не говорить, но я решил, что лучше вы узнаете от меня, а не от ландшафтного апокалипсиса.`

Я уставилась на экран.

А потом впервые за много дней улыбнулась по-настоящему.

Я:

`Спасибо. Матвей хотел скрыть улики?`

Ответ пришёл почти сразу.

Егор:

`Скорее надеялся, что к вашему возвращению дог эволюционирует в крота и сам всё закопает обратно.`

Я рассмеялась в пустом номере, вслух.

Потом написала:

Я:

`Это на него похоже. Спасибо, что написали.`

Пауза.

И ещё одно сообщение:

Егор:

`Не за что. И… у вас там как? Держитесь?`

Простой вопрос.

Без липкости.

Без попытки зайти дальше.

Но почему-то именно он отозвался во мне теплом, а не раздражением.

Я:

`Работа спасает.`

Егор:

`Иногда и хорошо.`

На этом переписка закончилась.

И слава богу.

Потому что именно так и должно было быть.

Никакой романтики.

Никаких лишних слов.

Просто человек написал о собаке, пошутил и спросил, как я.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы в чужом гостиничном номере стало не так одиноко.

Глава 22 Андрей

Я скучал по Вере сильнее всего по ночам.

Днём ещё можно было держаться. Работа, дети, Лиза, покупки, врачи, готовка, вечная бытовая суета вокруг её живота и моего чувства вины. Но ночью, когда все засыпали, а квартира становилась тихой, меня накрывала память.

Не о сексе даже. Хотя и о нём тоже, конечно.

О её присутствии.

О том, как она всегда спала чуть на боку, подтянув колено.

Как ворчала, если я слишком громко закрывал шкаф.

Как в полусне могла спросить: «Ты воду выключил?»

Как зимой у неё всегда были холодные ноги.

Как она пахла после душа – не духами, а чем-то своим, тёплым, почти хлебным.

Память о теле женщины, с которой прожил большую жизнь, – самая подлая форма ностальгии. Потому что она не спрашивает, имеешь ли ты право скучать.

После её командировки мне стало хуже.

Парадоксально: её не было рядом, но из-за расстояния я вдруг острее почувствовал, что она живёт отдельно. Работает. Спит в другом городе. Разговаривает с людьми, которых я не знаю. Смеётся, может быть. Или нет. И я к этому уже не имею отношения.

Я начал думать о ней почти навязчиво.

Глупо, бессмысленно, поздно.

И, разумеется, Лиза это чувствовала.

Дети тоже чувствовали всё.

Глеб спрашивал о матери по сто раз на дню:

– Когда мама приедет?

– А она уже поела?

– А почему у неё голос в телефоне усталый?

– А она без нас не плачет?

Последний вопрос добил.

– Не знаю, сынок, – ответил я честно.

Потому что действительно не знал. И именно это оказалось одним из самых страшных последствий развода: я перестал знать, как она плачет.

Матвей вёл себя тише, но тяжелее.

Однажды вечером, когда Лиза уже легла, а Глеб уснул с мультиком, мы остались на кухне вдвоём. Он делал уроки, я пил чай. Тишина между нами была не мирной – настороженной, как в комнате ожидания перед плохими новостями.

– У тебя там кто-то есть? – спросил он вдруг, не поднимая головы от тетради.

Я чуть не подавился.

– Что?

– У мамы. Кто-то есть?

Вот оно.

Он тоже заметил.

И, похоже, проверял меня так же безжалостно, как я сам пытался проверять Веру.

– С чего ты взял? – спросил осторожно.

Матвей пожал плечами.

– Просто спросил.

Ложь. Научился у взрослых.

– Не знаю, – сказал я.

– А если будет, ты что?

Я смотрел на сына и понимал, что отвечать надо очень аккуратно. Но аккуратность в разговорах с подростками чаще всего выглядит как трусость.

– Ничего, – сказал я после паузы. – Это её жизнь.

Он впервые поднял на меня глаза.

– Ого. Прям здраво.

– А ты чего ожидал?

– Не знаю. Что ты опять сделаешь лицо, как будто тебя предали.

Фраза вошла точно.

Я криво усмехнулся.

– Очень смешно.

– Нет. Не смешно, – сказал он спокойно. – Просто странно было бы.

Он снова уткнулся в тетрадь, а я сидел и чувствовал, как у меня медленно горят уши.

Собственный сын считал меня способным на обиду из-за того, что жизнь бывшей жены движется дальше.

И, что хуже всего, был прав.

– Матвей, – позвал я.

– М?

– Ты меня ненавидишь?

Он застыл с ручкой в руке.

Тихо. Долго.

Потом выдохнул.

– Нет.

Я ждал продолжения.

– Я бы, может, и хотел. Так проще. Но нет.

Он отложил ручку.

– Я тебя не ненавижу. Я просто… – он запнулся, и в этот момент в нём вдруг проступил не взрослый циник, а мой мальчик. Очень уставший мальчик. – Я не понимаю, как ты мог так сделать.

Вот она. Самая страшная фраза не от жены, не от суда, не от любовницы.

От сына.

Потому что в ней нет истерики. Только обрушившееся уважение.

Я долго молчал.

– Я сам до конца не понимаю, – сказал в итоге.

– Это ещё хуже, – ответил он.

И я не нашёл, что возразить.

Ночью Лиза не спала. Ворочалась, тяжело дышала, вставала в туалет, потом снова ложилась. Я лежал рядом и чувствовал, как пространство между нами становится не просто напряжённым – осмысленным. Она уже всё знала, хотя мы почти не разговаривали на эту тему прямо.

Под утро она сказала в темноте:

– Ты становишься чужим, когда думаешь о ней.

Я открыл глаза.

– Я не…

– Не надо. – Голос был усталый, без злости уже. – Просто не надо. Я лежу рядом и чувствую. Как будто у тебя лицо уходит куда-то, где меня нет.

Я повернулся к ней.

– Лиза…

Она не дала договорить.

– Самое мерзкое, знаешь что? Я ведь понимаю, что ты и меня тоже любил. По-своему. Иначе не было бы всего этого. Но с ней у тебя жизнь. А со мной… катастрофа.

Я хотел возразить.

Сказать, что это не так.

Но слова застряли.

Потому что именно в таких формулировках всё вдруг становилось пугающе точным.