Текст книги "Измена. Шипы (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава 12 Андрей

На первое судебное заседание мы пришли как чужие люди, которым по ошибке выдали общее прошлое.

В коридоре пахло пылью, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Люди сидели на пластиковых стульях, листали документы, разговаривали вполголоса, кто-то ругался в телефон, чей-то ребёнок ел печенье и крошил на пол. Мир разводов, долгов и алиментов – унылый, приземлённый, без музыкального сопровождения.

Вера пришла раньше.

Я увидел её сразу, ещё с лестницы. Тёмное платье, собранные волосы, папка с документами на коленях, лицо спокойное до той степени, которая уже выглядит как форма защиты. Она не поднялась мне навстречу. Не вздрогнула. Только посмотрела – коротко, прямо, будто отмечая: да, явился.

И всё.

Ни одной лишней эмоции.

От этого мне стало хуже, чем если бы она демонстративно отвернулась.

– Привет, – сказал я, подойдя.

– Здравствуй.

Официально. Почти чужим голосом.

Я сел через одно кресло.

– Как дети?

Вопрос прозвучал убого. Я понял это сразу. Как будто других тем у нас больше нет и быть не может. Хотя, наверное, так и было.

– Нормально.

Я чуть не усмехнулся.

Моё же слово. Возвращённое мне, как пустая консервная банка.

– Глеб кашлял вчера? – спросил я.

Она на секунду прикрыла глаза.

– Андрей, давай не будем играть в семейную планёрку перед разводом.

Я замолчал.

В коридоре кто-то громко засмеялся. Потом хлопнула дверь кабинета. Жизнь продолжала быть непристойно обычной.

– Лиза как? – спросила вдруг Вера.

Я повернул голову.

– Что?

– Спрашиваю, как беременная любовь всей твоей внезапной жизни.

– Не надо.

– Что именно? Интересоваться здоровьем будущей матери твоего ребёнка?

В её голосе не было крика. Только тонкая сталь, от которой хотелось или защищаться, или сдаться.

– Это не твоё дело, – сказал я.

Она медленно кивнула.

– Наконец-то мы в чём-то согласны.

Я провёл ладонью по лицу.

– Зачем ты так?

Вопрос слетел раньше, чем я успел его остановить. Глупый, беспомощный. Как будто я правда не понимал, откуда в ней эта холодная злость.

Вера посмотрела на меня почти с изумлением.

– Ты сейчас серьёзно?

Я не ответил.

И в этот момент мне впервые стало по-настоящему ясно, как выглядит мужская слепота со стороны. Ты делаешь что-то чудовищное, потом приходишь с виноватым лицом и внутри всё равно сохраняешь крошечное ожидание, что другая сторона будет страдать красиво, умеренно, не слишком разрушительно для твоей совести.

А она не обязана.

– Я не узнаю тебя, – сказал я тихо.

Её губы дрогнули. Не улыбка. Что-то хуже.

– А я тебя узнала слишком хорошо.

Нас вызвали почти сразу.

В зале всё было казённо, скупо, почти обидно просто. Ни трагизма, ни пафоса – только стол, судья, бумаги, сухие вопросы. Когда распадается большая жизнь, оказывается, что государству на это нужно всего несколько официальных формулировок.

Семейные отношения прекращены.

Совместное проживание не ведётся.

Примирение невозможно.

Невозможно.

Я слышал это слово, и внутри всё сжималось. Не потому что мечтал сейчас броситься Вере в ноги. Не потому что не понимал, как далеко всё зашло. А потому что мозг упрямо не успевает за последствиями. Где-то глубоко в тебе ещё живёт иллюзия обратимости. Что всё, даже самое страшное, можно как-то отмотать, договорить, дотянуть, переждать.

Нельзя.

Вера отвечала чётко. Спокойно. Без надрыва. Я смотрел на её профиль и вспоминал, как она когда-то волновалась на родительском собрании у Матвея, как путала слова, когда у Глеба в первый раз была высокая температура, как плакала у меня на плече после похорон отца. Мне казалось, я знаю её всю. Оказывается, нет. Оказывается, в женщине, которую ты много лет считал своей опорой, может проснуться совершенно отдельная сила – не для тебя.

После заседания мы вышли в коридор снова вдвоём.

– Я отвезу тебя? – спросил я зачем-то.

Она даже не сразу поняла, о чём я.

– Нет.

– Вера…

– Не надо. Не пытайся быть приличным посреди этого.

Я посмотрел на неё.

– Я не пытаюсь. Просто…

– Просто что?

Просто хотел ещё пять минут рядом.

Просто не знал, как смотреть, как ты уезжаешь одна после суда о конце нашей семьи.

Просто хотел сделать хоть что-то не совсем подлое.

Но вслух это не говорилось.

– Ничего, – ответил я.

Она кивнула и пошла к выходу.

Я стоял и смотрел ей вслед. На ровную спину. На каблуки, которые она почти никогда не носила в обычной жизни. На то, как она не обернулась ни разу.

И вдруг с пугающей ясностью понял: я скучаю не по браку даже. Не по удобству, не по налаженному быту, не по тому, что дома меня ждали ужин и дети.

Я скучаю по ней.

По женщине, которая знала меня до костей и всё равно много лет выбирала.

По той, рядом с которой моя жизнь имела форму.

Эта мысль была как удар током.

Потому что пришла слишком поздно.

Вечером, вернувшись к Лизе, я застал её с коробкой детских вещей. Ползунки, распашонки, маленькие носки. Она что-то сортировала, раскладывала, и лицо у неё было таким сосредоточенным, что меня вдруг пробило жгучим чувством вины.

Перед ней.

Перед Верой.

Перед детьми.

Перед будущим ребёнком, которого я тоже, получается, уже успел сделать заложником своей слабости.

– Как прошло? – спросила Лиза, не поднимая головы.

– Обычно.

– Что значит обычно?

– Подали. Назначили дальше.

Она кивнула.

– Ясно.

И всё. Никаких вопросов, неужели Вера плакала, как смотрела, что сказала. Может, научилась уже не спрашивать. Может, тоже устала от моих полуответов.

Я сел на диван, расстегнул воротник.

– Шевелился сегодня? – спросил, кивнув на её живот.

Она подняла на меня глаза. Удивлённые.

– Да. Немного.

– Можно?

Она молча взяла мою руку и положила себе на живот.

Тепло. Живое. Ещё почти неощутимое движение где-то под кожей – как слабый толчок из другого мира.

Мой ребёнок.

Я должен был почувствовать радость. Священный страх. Восторг. Хоть что-то светлое.

Почувствовал ужас.

Не от ребёнка.

От масштаба необратимости.

Лиза смотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.

– О чём ты думаешь? – спросила она.

Я убрал руку.

– Ни о чём.

Она отвела взгляд первой.

И я понял: она не поверила.

Как и Вера тогда, на веранде.

Как и все женщины, которых я пытался кормить этим бесконечным мужским «ничего».

Глава 13 Вера

Через неделю после суда у меня сломался забор.

Если быть точной – не сломался, а окончательно признал бессмысленность своего существования. Одна из секций у калитки и так держалась на честном слове, двух ржавых саморезах и моём упрямом «потом починим». Ночью прошёл ветер, Арчи утром по привычке рванул носом створку, и вся эта красота с жалобным скрежетом перекосилась набок.

Я стояла во дворе с кружкой остывшего кофе и смотрела на повисшую секцию так, будто это был личный манифест моей жизни.

Ну конечно.

Муж ушёл. Сын старший разговаривает так, как будто ему уже сорок и он многое про меня понял. Младший научился просыпаться среди ночи и идти не в туалет, а проверить, на месте ли я. Собака в стрессе линяет так, что скоро можно будет свалять из него второго дога. А теперь ещё и забор решил красиво лечь в обморок.

– Мам, а почему он кривой? – спросил Глеб, выйдя на крыльцо с бутербродом.

– Потому что у него тоже тяжёлый период.

– Как у тебя?

Я медленно повернула голову.

– Спасибо, сынок. Очень поддержал.

Он улыбнулся, не до конца понимая, чем именно попал. Детская точность страшнее рентгена.

Матвей вышел чуть позже, с рюкзаком на одном плече, наушниками в руках и тем лицом, с которым подростки обычно идут либо на контрольную, либо на казнь. Посмотрел на забор, на меня, на дога, который уже примерялся мордой, нельзя ли помочь разрушению дальше.

– Папе звонила? – спросил он.

Я стиснула кружку крепче.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это мой забор.

– И что?

– И то. Не всё теперь надо решать через него.

Матвей посмотрел на меня внимательно. Дольше обычного.

– Упрямая.

– В кого бы.

– Ну, не в папу точно. Он, как выяснилось, вообще не умеет решать проблемы. Только создавать.

Я поморщилась.

– Матвей.

– Что? Это правда.

Правда. Да. Но мне всё чаще становилось страшно от того, как много яда он носит внутри. Подростковая злость умеет затвердевать в характер, если её вовремя не развязать.

– Иди в школу, – сказала я мягче. – Я что-нибудь придумаю.

– Угу.

Он ушёл, но я успела заметить, что у калитки всё-таки задержался, проверил, чтобы она не упала совсем. Вот так и жил теперь мой старший сын: вслух резал, молча подстраховывал.

Я обзвонила два номера, которые дал сосед по улице ещё в начале ремонта. Один не отвечал, второй обещал «на неделе, может быть». На неделе. Может быть. То есть никогда.

К обеду, когда я уже стояла с шуруповёртом, абсолютно не понимая, чем эта штука отличается от пыточного инструмента, за калиткой остановилась машина.

Тёмный пикап, пыльный, добротный, без попыток понравиться миру.

Из машины вышел мужчина.

Высокий, широкоплечий, в выгоревшей футболке и джинсах, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, который не улыбается без причины, но и не носит на лбу внутреннюю драму как бейджик. Лет сорок, может, чуть больше. В руках – ящик с инструментами.

– Добрый день, – сказал он, окинув взглядом забор. – Вы Вера?

– Да.

– Я Егор. Меня Семёныч с соседней улицы прислал. Сказал, у вас тут калитка решила эмигрировать.

Я моргнула.

Потом всё-таки усмехнулась.

– Очень на неё похоже.

Он кивнул, будто согласился с калиткой как с живым существом.

– Посмотрю?

– Конечно.

Я открыла шире. Арчи тут же вышел вперёд, огромный, светлый, с тем выражением морды, которое у него заменяло паспортный контроль.

Егор не дёрнулся. Даже не напрягся заметно. Просто остановился и посмотрел на дога прямо, спокойно.

– Здравствуй, лошадь, – сказал ровным голосом.

Арчи фыркнул.

Понюхал протянутую ладонь.

И, к моему тихому предательскому изумлению, разрешил пройти.

– Ничего себе, – вырвалось у меня.

– Что? – Егор уже присел у крепления.

– Обычно он сначала делает вид, что убьёт, потом уже знакомится.

– Умный пёс. Правильная последовательность.

Я чуть не рассмеялась.

Очень странно – смеяться рядом с незнакомым мужчиной, когда твоя жизнь ещё не успела перестроиться после развала. Но иногда смех просачивается сам, как вода сквозь трещины.

– Тут не только крепление, – сказал Егор, осматривая стойку. – Столб повело. И низ подгнил. По-хорошему, менять.

– А по-плохому?

– Могу подпереть, чтобы не упало сегодня.

– Давайте промежуточный вариант между «сегодня» и «по-хорошему». У меня с глобальными заменами сейчас сложные отношения.

Он поднял глаза.

Пауза длилась секунду. Может, две.

Не любопытство. Не неловкость. Просто человек услышал в фразе больше, чем про забор, и не стал в это лезть.

– Ладно, – сказал он. – Сделаем, чтобы жило.

И принялся за дело.

Я стояла рядом, беспомощно держа шуруповёрт, как девочка, которую отправили подавать инструменты взрослым. Обычно меня это раздражало бы. Но в его присутствии почему-то нет. Наверное, потому, что он не играл в спасателя. Не суетился, не делал вид, что я без него пропаду. Просто работал.

Крепкие руки. Точные движения. Спокойствие. Никакой лишней болтовни.

– Вам подержать? – спросил он, поднимая секцию.

– Да, конечно.

Я встала напротив, взялась за край дерева. Наши пальцы почти соприкоснулись – мимолётно, случайно. И ничего не произошло. Ни электричества, ни дурацкой романтической вспышки, которую любят впихивать куда попало. Только очень простое, почти забытое чувство: рядом взрослый мужчина, который не усложняет.

Это оказалось неожиданно приятным.

Из дома вылетел Глеб.

– Мама! А кто это?

Дети чувствуют нового взрослого в радиусе километра.

– Это Егор. Он чинит калитку.

Глеб встал рядом, подозрительно прищурившись.

– А ты умеешь?

Егор коротко взглянул на него.

– Иногда.

– А у меня машинка сломалась.

– Соболезную.

Глеб моргнул, потом захихикал.

Арчи, предатель номер два, уже лежал рядом с Егором так, будто они дружат лет семь.

Я смотрела на эту картину – огромный дог, пятилетний ребёнок, незнакомый мужчина с инструментами, солнце на пыльной доске забора – и вдруг поймала себя на странном ощущении.

Будто мир не закончился.

Нет, не так. Будто в нём, оказывается, всё ещё могут происходить простые нормальные вещи, не связанные с предательством.

– У вас тут роза? – спросил Егор, когда работа была почти закончена.

Я посмотрела туда, куда он кивнул.

– Пока только куст. Не уверена, что выживет.

Он вытер руки о тряпку, подошёл ближе, присел возле земли.

– Выживет. Почка хорошая. Только подвязать потом надо будет и место у стены освободить. Она полезет.

Я не знала, почему меня задело именно это слово.

Полезет.

Не «если приживётся». Не «может быть». Спокойная уверенность человека, который умеет видеть жизнь в том, что другим кажется голой колючкой.

– Вы в этом разбираетесь? – спросила я.

– Немного. Дом свой тоже сам поднимал. И сад у матери на мне. Привык.

Он поднялся.

– Всё. Пока так постоит. Если решите менять столб – скажите. Номер у Семёныча есть.

– Спасибо. Сколько я вам должна?

Он назвал сумму. Нормальную. Без попытки содрать лишнее с женщины, стоящей одна посреди недоделанного двора. Уже за одно это я была готова его мысленно уважать.

Я перевела деньги.

– Спасибо, – повторила.

– Не за что.

Он взял ящик, кивнул Глебу, который уже успел объявить, что «Егор чинит лучше папы», и пошёл к машине.

Я смотрела ему вслед ровно до того момента, пока не поняла, что смотрю.

И тут же одёрнула себя.

Нет.

Нет-нет-нет.

Мне сейчас не мужчина нужен. Мне бы себя не растерять окончательно.

Но где-то глубоко всё равно осталось лёгкое послевкусие спокойствия.

Не надежды. Рано.

Просто спокойствия.

А это, как выяснилось, в моём новом мире уже роскошь.

Глава 14 Лиза

Беременность делит время на странные, неровные отрезки.

От УЗИ до УЗИ.

От анализа до анализа.

От дня, когда тошнит сильнее, до дня, когда меньше.

От момента, когда ребёнок впервые толкнулся, до минуты, когда вдруг слишком долго тихо – и ты уже сидишь, не дыша, приложив ладонь к животу.

Но если беременность не первая. Вернее, если она не встроена в спокойную, признанную жизнь, а случилась как трещина в чужом браке, то к этому всему добавляется ещё один счёт.

От его ухода к жене – до возвращения.

От звонка детям – до молчания после.

От нормального вечера – до нового приступа ревности.

Я устала.

Физически – да. Поясница, отёки к вечеру, муторная слабость, от которой хочется лечь прямо на кухонный пол и больше никуда не вставать. Но сильнее – головой.

Потому что Андрей всё время был рядом и не рядом.

Да, он жил у меня. Да, ночевал, ел, иногда даже улыбался на что-то случайное. Да, по выходным мы покупали детские вещи. Он однажды даже полчаса выбирал между двумя мобильчиками на кроватку, с такой серьёзностью, что у меня защемило сердце.

Но потом ему звонили дети.

И всё.

Лицо менялось. Голос менялся. Он будто на шаг уходил внутрь какого-то пространства, где меня не было.

Я не хотела становиться той женщиной, которая ревнует мужчину к его сыновьям.

Но, кажется, уже стала женщиной, которая ревнует мужчину ко всему, что было у него до неё.

Особенно к Вере.

Хотя он почти не произносил её имени.

Именно поэтому, наверное, оно звучало громче.

В тот день я решила поехать к врачу одна. Очередной плановый приём. Ничего страшного, обычная рутина. Я даже не просила Андрея. Он всё равно сказал, что у него встреча, потом дела. Я кивнула. Конечно. Я же самостоятельная. Взрослая. Современная. Не из тех, кто требует держать её за руку в коридоре женской консультации.

А потом сидела среди других беременных женщин и чувствовала, как по позвоночнику ползёт тоска.

У одной муж рядом листал телефон и время от времени поднимал голову:

– Всё нормально?

У другой мужчина спорил с администратором из-за бахил.

У третьей, совсем юной, мать суетливо поправляла воротник.

А я была одна.

С животом, который уже не спрячешь.

С историей, которую не расскажешь вслух.

С мужчиной, который вроде мой, но каждый раз, когда я говорю «мой», внутри что-то неприятно дёргается, как будто соврала.

Врач сказала, что всё хорошо. Ребёнок развивается нормально. Нужно больше отдыхать, меньше нервничать.

Я чуть не рассмеялась ей в лицо.

Меньше нервничать – прекрасный совет женщине, которая носит ребёнка от мужчины, недавно ушедшего из семьи и всё ещё живущего на эмоциональной растяжке между двумя домами.

Когда я вышла из поликлиники, мне неожиданно позвонила незнакомая женщина.

– Лиза? Это Ирина Петровна, мама Андрея.

Я остановилась прямо посреди тротуара.

Так.

Ещё одна станция на моём личном круге унижения.

– Здравствуйте, – сказала осторожно.

– Нам нужно встретиться.

Не «если вам удобно». Не «я бы хотела». Именно так: нужно.

Я почти сразу поняла, что отказываться бессмысленно. Она всё равно найдёт способ. Женщины её поколения вообще умеют пробираться в чужую жизнь с силой полкового хирурга.

Мы встретились в кафе у торгового центра. Ирина Петровна пришла в светлом плаще, аккуратная, собранная, с той особой породой лица, на котором возраст не расползается, а дисциплинированно собирается в сухую строгость. Очень похожа на Андрея глазами. И от этого было неуютнее.

Она посмотрела на мой живот. Потом на лицо. Потом заказала чай.

– Я буду говорить прямо, – сказала она.

– Хорошо.

– Вы разрушили семью моего сына.

Я моргнула.

Вот так сразу. Даже без разминки.

– Простите, – ответила я медленно, – но в разрушении семьи обычно участвуют двое.

– Не надо мне современной философии. Мой сын совершил ошибку.

Ошибка.

Все они так говорят. Мужчины, их матери, друзья. Ошибка, оступился, запутался, кризис. Как будто речь о неверно заполненной налоговой декларации, а не о сломанных людях.

– Я беременна от вашей ошибки, – сказала я тихо.

Она поджала губы.

– Именно поэтому я здесь. Ребёнок ни в чём не виноват.

– С этим не поспоришь.

– Но вы должны понимать: если Андрей одумается и захочет вернуться к семье, я не позволю вам делать из ребёнка рычаг.

У меня потемнело в глазах.

Секунда – и я уже не слышала стука ложек, голосов вокруг, музыки. Только эту фразу.

Если Андрей одумается.

Вернуться к семье.

Не позволю вам делать из ребёнка рычаг.

То есть в её картине мира я уже назначена чем-то вроде осады. Проблемой. Инкубатором угрозы. А семья – там. У Веры. И туда, оказывается, её сын всё ещё может захотеть.

Я выпрямилась.

– Послушайте меня внимательно, Ирина Петровна. Я не собираюсь никого удерживать ребёнком. Я не шантажистка. И не дура, которая не понимает, что ваш сын всё ещё мыслями живёт в прошлом доме. Но ребёнок – это не рычаг и не ошибка. Это человек. Ваш внук или внучка. И если ваш сын однажды решит куда-то «вернуться», это будет его выбор и его подлость. Не моя.

Её лицо почти не изменилось. Только взгляд стал холоднее.

– Вы очень самоуверенны для девушки, оказавшейся в таком положении.

– А вы очень жестоки для бабушки ещё не родившегося ребёнка.

Пауза повисла между нами, как струна.

И вдруг я поняла, что меня больше не трясёт.

Наоборот.

Стало удивительно спокойно.

Потому что всё встало на свои места.

Его мать не примет меня.

Его прошлое не отпустит его легко.

Вера, даже если сейчас ненавидит, всё равно существует в их системе как «настоящая».

А я – временная, проблемная, неудобная. Та, от которой хотели удовольствия, а получили последствия.

И только мой ребёнок – настоящий без всяких оговорок.

– Я люблю вашего сына, – сказала я неожиданно даже для себя.

Ирина Петровна посмотрела на меня так, будто это признание её оскорбило.

– Любовь – плохое оправдание чужому горю.

– Согласна.

– Тогда зачем вы это сделали?

Вопрос был честный. И страшный.

Я могла бы сказать: не планировала.

Что всё случилось постепенно.

Что он тоже был рядом, внимателен, живой.

Что рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала себя не лишней.

Но это всё правда лишь наполовину.

Я посмотрела ей в глаза и тоже ответила честно:

– Потому что думала, что если мужчина любит тебя, он всё равно выберет тебя. А если не выберет – значит, не любил.

Она долго молчала.

Потом сказала:

– И что вы поняли?

Я усмехнулась. Очень горько.

– Что мужчины могут любить и всё равно не уметь выбирать.

Домой я вернулась разбитая.

Андрей был уже там. Стоял у плиты, что-то мешал в кастрюле, и от этого вида – высокий мужчина на моей кухне, готовящий суп для беременной женщины, – мне внезапно захотелось то ли расплакаться, то ли швырнуть в него тарелкой.

– Где ты была? – спросил он, обернувшись.

– У врача. И с твоей мамой.

Ложка в его руке замерла.

– С кем?

– С твоей мамой, Андрей. Не делай вид, что у тебя их несколько.

Он выключил плиту.

– Что она тебе сказала?

– О, много прекрасного. Например, что если ты одумаешься и захочешь вернуться к семье, я не должна делать из ребёнка рычаг.

Его лицо потемнело.

– Чёрт.

– Да. Именно.

Он бросил ложку на столешницу так резко, что брызнул суп.

– Я с ней поговорю.

– И что? Запретишь считать меня ошибкой? Поздно.

– Лиза…

– Нет, послушай. – Я подошла ближе. – Мне не нужно, чтобы ты сейчас устраивал сцены матери. Мне нужно знать одно. Только одно. Если бы не ребёнок, ты бы всё равно ушёл?

Он посмотрел на меня.

И молчал.

Секунда.

Две.

Три.

Иногда самое страшное в жизни – это не услышать ответ. А увидеть, как он не рождается.

Я кивнула сама себе.

– Понятно.

И пошла в комнату, пока не рассыпалась прямо у него на кухне.