Текст книги "Дом, в котором ты (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 3

Василиса

Когда мужчина тебе изменяет, самое мерзкое даже не предательство. Не сам факт. Не чужая помада. Не переписка. Не запах новых духов на рубашке. Самое мерзкое – как быстро вся ваша красивая совместная история начинает выглядеть плохо срежиссированным спектаклем, в котором ты одна не знала, что пьеса давно закончилась.

Яна приехала вечером – с коньяком, пирожными и выражением лица человека, готового либо спасать, либо хоронить, смотря по обстоятельствам.

– Ну? – спросила она с порога. – Ты его убила?

– Пока нет.

– Жаль. Я в тебя верила.

Я впустила её в квартиру и пошла на кухню. Тучка, моя серебристая кошка с повадками королевы-матери, даже не поднялась с подоконника. Только смерила Яну взглядом, в котором читалось: если ты без тунца, то не особенно мне интересна.

– Я ей нравлюсь, – заметила подруга.

– Нет. Просто сегодня она тебя терпит.

Я достала бокалы.

– Василиса, – Яна поставила пакет на стол. – Ты только не говори, что собираешься всё это обсудить цивилизованно.

– А как надо? Подстеречь его в тёмном переулке и ударить виолончелью?

– Для начала – весьма неплохой план.

– У нас дома нет виолончели.

– Тогда пойдёт сковорода.

Я хмыкнула и плеснула нам коньяка.

– Знаешь, что бесит больше всего? – спросила я.

– То, что он тебя за идиотку держал?

– Именно.

Яна опрокинула в себя полбокала и поморщилась.

– Видела я эту Кристину.

– Да?

– Да. Она красивая, конечно. Такая, знаешь, как будто вся из салона красоты. Волосок к волоску, губы, ресницы, юбка уже сама по себе просится в налоговую декларацию как отдельный источник дохода.

– Зато Ефиму, видимо, с ней интересно.

– Не путай интерес и эрекцию, – отрезала Яна. – Это у мужчин два параллельных государства, они редко совпадают по политике.

Я не удержалась и рассмеялась. Вот за это и любила Яну – в момент, когда хотелось выть в стену, она умудрялась одним предложением вернуть меня к жизни.

– Ты будешь с ним говорить сегодня? – спросила она.

– Не знаю.

– А он где?

Я посмотрела на часы.

– На репетиции. Или в Кристине. Трудно сказать наверняка.

– Фу, – сморщилась Яна. – Прости, но ты сейчас говоришь как женщина, которая уже почти свободна.

– А я и правда почти свободна, да?

Она посмотрела на меня неожиданно серьёзно.

– Если сама захочешь – да.

Вот ведь как. Иногда для того, чтобы развалить брак, не нужно даже скандала. Достаточно одного честного предложения. Если сама захочешь.

Я ушла в ванную, закрыла дверь и долго смотрела на себя в зеркало. Красивой я себя не считала никогда. Симпатичной – да. Ухоженной – когда было время. Интересной – возможно. Но не той женщиной, ради которой мужчины теряют голову. Скорее, той, ради которой наводят порядок в документах, подписывают удачные контракты, перестают опаздывать и хорошо питаются. Надёжной. Удобной. Нужной.

И это, как выяснилось, вовсе не значит – любимой.

Я вернулась на кухню как раз в тот момент, когда щёлкнул дверной замок.

– Я дома, – донеслось из прихожей.

– Какая неожиданность, – тихо прокомментировала Яна.

Он вошёл на кухню, красивый, уставший, в дорогом тёмном пальто и шарфе, пахнущий улицей, репетицией и, кажется, ещё чьими-то духами. Или мне уже чудилось.

– О, Яна, – удивился он. – Добрый вечер.

– Не для всех, – ответила она.

Ефим перевёл взгляд на меня.

– Что происходит?

Я посмотрела на него – и вот странное дело, даже сейчас, в этот момент, он был красив. Тонкие черты лица, умные глаза, идеальная осанка, пальцы музыканта. Мужчина, которого легко было любить. И очень трудно – простить.

– Спроси у Кристины, – сказала я спокойно.

Он замер. Всего на долю секунды. Но мне хватило.

– Василиса...

– Нет, давай без этого бархатного голоса, которым ты обычно уговариваешь людей жрать то, что ты называешь современным прочтением Малера.

– Я не понимаю, о чём ты.

– Это даже оскорбительно, – вздохнула Яна. – Вы все одинаковые.

– Яна, – процедил он.

– Что Яна? У тебя любовница. Мы в курсе. Можешь не импровизировать.

Ефим снял пальто медленно, аккуратно, повесил его на спинку стула и только потом сел. Вот за что я иногда ненавидела людей искусства – даже катастрофу они проживают с красивым профилем.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Раз вы уже всё решили за меня, давайте без истерик.

– О, нет, – я даже улыбнулась. – Истерика была бы для тебя слишком лестной. Я пока что исключительно омерзительно спокойна.

– Василиса, всё не так однозначно.

– Ещё немного – и я начну метать в тебя тяжёлые предметы.

– Между мной и Кристиной...

– Был член, – перебила Яна. – Давай не усложнять синтаксис.

– Яна, выйди, – резко сказал Ефим.

– Даже не надейся, – отрезала она.

А я вдруг поняла, что не хочу слушать подробности. Совсем. Не хочу знать, когда началось. Где. Сколько раз. Любит ли он её. Любила ли я вообще его по-настоящему. Как давно он перестал принадлежать мне.

Мне вдруг стало так тошно, будто я стою босыми ногами не на плитке собственной кухни, а в луже чего-то липкого и чужого.

– Собирай вещи, – сказала я.

Ефим медленно поднял на меня взгляд.

– Что?

– Я сказала: собирай вещи и уходи.

– Василиса, ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.

– А ты, значит, в том? Интересно. Изменять, врать и возвращаться домой как ни в чём не бывало – это, по-твоему, признак внутренней устойчивости?

– Я не хотел делать тебе больно.

– Тогда стоило держать ширинку закрытой.

Яна громко кашлянула в кулак. Ефим покраснел. Слегка. Благородно. Даже это он делал эстетично, скотина.

– Я не уйду ночью.

– Уйдёшь.

– Я имею право остаться в своей квартире.

– Имеешь, – кивнула я. – Но тогда уйду я. А завтра твои администраторы, музыканты, спонсоры, журналисты и прочая фауна узнают, что знаменитый Ефим Лаков спит с собственной помощницей. Как тебе такая увертюра?

Он побледнел. Вот и хорошо. Значит, ещё не всё человеческое в нём умерло. Репутация, по крайней мере, жива.

– Ты не посмеешь.

– О, ты плохо меня знаешь, – сказала я совсем тихо. – Особенно теперь, когда тебе больше нечего во мне беречь.

Мы смотрели друг на друга долго. Потом он встал. Молча. И ушёл собирать вещи. Я тоже встала, потому что внезапно поняла: если останусь сидеть, ноги меня потом не поднимут.

Яна подошла и обняла меня.

– Ты молодец, – прошептала она.

– Я сейчас либо расплачусь, либо блевану, – призналась я.

– Второе не рекомендую, у меня новые сапоги.

Я рассмеялась сквозь слёзы. И именно в этот момент в коридоре что-то громко рухнуло.

– Что это? – спросила Яна.

– Надеюсь, совесть, – ответила я.

Глава 4

Владилен

Полина позвонила в тот вечер, когда я меньше всего хотел слышать женский голос. Особенно её. Особенно после Василисы Дорсунковой.

Я смотрел на экран секунд десять, прежде чем ответить. Имя бывшей жены высветилось так спокойно, будто не с ней было связано самое грязное, болезненное и унизительное крушение моей жизни.

– Да, – сказал я.

– Влад, привет.

Она всегда называла меня так – коротко, мягко, как будто имела на это право даже после всего.

– Что тебе нужно?

– Как ты догадался, что я звоню не пожелать спокойной ночи?

– Ты никогда не желала мне спокойной ночи. Только беспокойную жизнь.

На том конце повисла пауза. Потом Полина коротко усмехнулась.

– Всё такой же.

– Ты тоже.

– Я видела фото дома Корса.

– Поздравляю.

– Ты стал ещё лучше.

– Полина.

– Ладно, ладно, – вздохнула она. – Я по делу. У меня в Москве выставка через две недели. Будет пресса, галерея, спонсоры. Я хотела пригласить тебя.

Я подошёл к окну. Огни города внизу дрожали, как чужая нервная система.

– Нет.

– Даже не подумаешь?

– Нет.

– До сих пор ненавидишь меня?

Хороший вопрос. Когда-то я думал, что ненавижу её так сильно, что это чувство может заменить всё остальное. Потом понял, что ненависть – слишком горячее чувство для человека, который тебя однажды выжег. После неё обычно остаётся не огонь, а пепел.

– Нет, – ответил я честно. – Уже нет.

– Тогда в чём проблема?

– В том, что мне всё равно.

И это была правда. Когда-то Полина Терентьева была центром моей жизни. Мы вместе учились, вместе работали, вместе открывали бюро, вместе ночевали на объектах, спорили, строили, трахались на столах, рисовали планы будущего. Я был уверен, что наш союз выдержит всё: амбиции, деньги, конкуренцию, переезды, успех, зависть, усталость.

Не выдержал. Точнее, не выдержала она. Когда меня начали узнавать чаще, чем её, когда мои проекты стали самостоятельным брендом, а её – «работами жены Спиридонова», в ней что-то пошло трещинами. Сначала она стала язвительной. Потом холодной. Потом чужой. Потом ушла. Красиво, громко, влюблённо – к художнику, с которым, как она выразилась, её «видят отдельно».

А меня, выходит, видели слишком совместно.

Забавно.

– Влад, – сказала она осторожно. – Ты не обязан меня прощать. Но мы могли бы хотя бы нормально общаться.

– Зачем?

– Потому что когда-то любили друг друга.

– Когда-то я ещё ел доширак в общежитии и считал это ужином. Не всё прошлое нужно воскрешать.

Она снова замолчала. Потом тихо сказала:

– У тебя кто-то появился?

И вот тут перед глазами совершенно некстати всплыло лицо Василисы. С её злым ртом. С этим «давно нецелованный человек». С взглядом, который не просит, не льстит, не боится.

– Нет, – ответил я.

Потому что это было не «появился». Это было «врезалось и не выходит».

– Жаль, – сказала Полина.

– Мне – нет.

– Ты стал ещё жёстче.

– Это не новость.

– Нет, – тихо возразила она. – Раньше в тебе была злость. А теперь пустота.

Я повесил трубку. Потому что иногда бывшие попадают точнее, чем враги.

Именно поэтому я сразу набрал Яну.

– Мне нужен досье на Василису Дорсункову.

На том конце несколько секунд стояла тишина. Потом:

– Ты сейчас серьёзно?

– Да.

– Владилен, это уже не интерес. Это клиника.

– Я не спрашивал твой диагноз.

– А зря, я бы поставила “поздно спохватился”.

– Яна.

– Хорошо, – вздохнула она. – Что именно тебе нужно?

– Всё.

– Это очень мужской ответ, кстати. Бессмысленный и властный.

– Семейное положение, работа, репутация, кто её клиенты, с кем дружит, с кем спит...

– Последнее не соберу, у меня другие полномочия.

– Яна.

– Ладно. Утром всё будет.

– Спасибо.

– Не благодари. Я делаю это исключительно потому, что хочу посмотреть, как ты сам себе испортишь жизнь.

Положив трубку, я сел в кресло и закрыл глаза. И задал себе единственный честный вопрос. Зачем? Ответ был простым. Потому что впервые за долгое время мне было не всё равно. А это уже само по себе опаснее любой любви.

Глава 5

Василиса

Развод – это не когда вы подписываете бумаги. Развод – это когда ты в три часа ночи стоишь в ванной в трусах и старой футболке, смотришь на зубную щётку бывшего мужа и думаешь: выбросить сразу или сначала сломать?

Я выбросила. Щётку. Бритву. Его любимый гель для душа с запахом «дорогой лес после дождя». Ремень, который он забыл на стуле. И чашку с надписью Маэстро, подаренную какими-то восторженными поклонниками. С чашкой вышло особенно приятно. Она разлетелась о мусорное ведро с таким звуком, будто мироздание одобрительно хлопнуло меня по плечу.

Тучка сидела в дверях ванной и наблюдала за происходящим с выражением морды, которое можно было перевести так: Наконец-то. Я давно говорила, что этот длинный мне не нравится.

– Не смотри так, – буркнула я. – Ты, между прочим, шесть лет спала у него на коленях.

Тучка зевнула. Предательница.

Утром мне было плохо. Не трагически, не романтично, не так, как в фильмах, где героиня лежит на кровати и красиво страдает, подсвеченная рассветом. Мне было по-настоящему плохо. Голова гудела. Глаза опухли. Тело было ватным. А внутри всё ощущалось так, будто кто-то вчера вынул сердце, хорошенько потоптался по нему итальянскими ботинками и небрежно сунул обратно.

Я выпила кофе, открыла ноутбук и заставила себя работать. Потому что работа – это единственное место, где мне обычно не врут.

На почте уже ждал ответ от Гордея. Он прислал: план дома, пожелания, смету, и короткую приписку: “Ты только не убей Спиридонова до того, как сдашь объект. Мне дом дорог.”

Я усмехнулась и написала в ответ: “Гарантий не даю. Если что, хоронить будем в минимализме.”

Почти сразу пришло новое письмо. Не от Гордея. От Владилена Спиридонова. Я уставилась на имя отправителя, как на ядовитую змею в салатнице. Потом открыла.

Текст был короткий: “Доброе утро. Во избежание дальнейших эксцессов предлагаю с этого момента общаться исключительно по делу. Проект Корса – в приоритете. Мои замечания по планировке во вложении. В. Спиридонов.”

Я перечитала письмо дважды. Какой деловой, надо же. Как будто это не он вчера смотрел на меня так, словно мысленно выбирал между удушением и развратом.

Я открыла вложение. Замечаний было много. Очень много. Неприлично много. И почти все – с мерзкой точностью по делу. Вот за это я уже заранее ненавидела мужчин вроде него. Нельзя быть одновременно таким самодовольным и таким профессионально правым. Это аморально. Оставьте хоть что-то для остальных.

Я хмыкнула, открыла новый ответ и набрала: “Доброе утро. Во избежание эксцессов рекомендую вам не путать авторский надзор с манией контроля. Ваши замечания приняла. Часть разумны, часть продиктованы вашей тяжёлой эмоциональной судьбой. Мои комментарии – во вложении. В. Дорсункова.”

Отправила. Через минуту пришёл ответ. “Василиса, если бы у язвительности был диплом, вы бы уже преподавали. Исправленный файл получил. По пунктам 4, 7 и 9 вы не правы. В. Спиридонов.”

Я уставилась на экран. Потом рассмеялась. И в этот момент поняла страшное: мне впервые за последние сутки стало легче. Потому что злиться на Владилена Спиридонова оказалось значительно приятнее, чем горевать по Ефиму Лакову.

Глава 6

Владилен

Я всегда считал, что женщины делятся на три категории. Первые – хотят нравиться. Вторые – хотят победить. Третьи – делают вид, что им всё равно, но на самом деле хотят и того, и другого.

Василиса Дорсункова не вписывалась ни в одну. Она хотела спорить. Не флиртовать. Не манипулировать. Не набивать себе цену. Спорить. И, что раздражало особенно сильно, делала это хорошо.

Я сидел у себя в кабинете, просматривал её комментарии к проекту Гордея и чувствовал очень странную смесь: профессиональное уважение, раздражение и голод. Не сексуальный даже. Хотя и он, конечно, никуда не делся. Нет. Это был голод другого рода – когда видишь человека, который не просто думает, а думает в твою сторону. Не поддакивает. Не размывает углы. Не улыбается, чтобы сгладить. А идёт лоб в лоб.

Таких людей рядом у меня почти не осталось. Сильные мужчины плохо переносят равных. Умные женщины ещё хуже переносят мою репутацию. А слабые мне быстро надоедают.

Вот и живи потом в своей красивой, дорогой, идеально выверенной пустоте.

– Ты сегодня пугающе сосредоточен, – заметила Яна, заходя без стука. – Обычно так выглядишь только перед большими сделками или когда хочешь кого-то растоптать.

– А если и то и другое?

– Тогда это точно про Дорсункову.

Я не ответил. Яна хмыкнула и села напротив.

– Ну что, добыла я тебе всё, что просил.

– И?

– Замужем. Пока ещё. Но, судя по всему, уже нет.

Я поднял взгляд.

– Откуда информация?

– Мир не без добрых людей. Плюс Ефим Лаков – персона публичная. А там, где публичные персонажи, там и слухи. Его видели с Кристиной, помощницей. Уже не первый раз.

Надо же. Значит, вчера в доме Гордея она была на взводе не только из-за меня. Приятно? Нет. Но кое-что объясняло.

– Дальше.

– Работает много. Репутация хорошая. Клиенты её любят. Говорят, умеет делать красиво, но не мертво. Это редкость. В тусовке о ней отзываются как о человеке прямом, колком и не продажном.

– То есть она и правда такая.

– Ты разочарован?

– Наоборот.

– Ой, всё, – Яна закатила глаза. – Так и знала.

– Что ещё?

– Подруга – Яна. Не я, к счастью, а другая. Сосед – Наум Латышев. Холостой, симпатичный, судя по соцсетям, давно крутится рядом. Не исключено, что вздыхает.

Мне это не понравилось. Настолько быстро и нелогично, что я даже сам себе мысленно усмехнулся. Вот оно. Началось. Самое унизительное мужское состояние: женщина тебе ничего не должна, ты ей тоже, но сам факт присутствия рядом какого-то Наума уже кажется личным оскорблением.

– И что ты так напрягся? – тут же поддела Яна.

– Я не напрягся.

– Владилен, у тебя сейчас лицо человека, который уже мысленно придумывает, как этот Наум нелепо умрёт, поскользнувшись на собственной посредственности.

Я промолчал. Потому что спорить с умной женщиной – дело неблагодарное.

– И ещё, – Яна подалась вперёд. – Я бы на твоём месте не лезла к ней сейчас слишком резко.

– Почему?

– Потому что она только что развалила брак. Или брак развалился об неё – неважно. Но в таком состоянии женщины либо отрезают себе чёлку, либо совершают глупости. А ты слишком похож на обе эти категории сразу.

Я усмехнулся.

– Благодарю за комплимент.

– Это не комплимент. Это предупреждение. Не перегни.

– Я никогда не перегибаю.

Яна посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто перед ней сидел человек, который только что заявил, что никогда не потеет и не врёт.

– Да-да. Конечно.

Она встала, подошла к двери и уже на пороге обернулась.

– Кстати, у тебя сегодня вечером ужин у матери.

Вот чёрт. Совсем забыл.

– Напомни мне, за что я это заслужил.

– За прошлые грехи и красивое лицо.

– Второе особенно обидно.

– А маме передать, что ты опоздаешь?

– Нет. Иначе приедет сама.

– Мудрое решение.

Когда Яна ушла, я открыл телефон и сам не понял, как оказался в переписке с Василисой. Палец завис над экраном. С чего бы начать? “Надеюсь, вы уже выгнали мужа и готовы посвятить себя работе?” Нет. Даже для меня перебор. “По пункту 7 вы не правы. По остальным – ещё спорно.” Скучно. “Добрый день. Не хотите поужинать и обсудить, почему я прав?” Самоубийственно.

Я заблокировал экран. Нет, Спиридонов. Рано.

Но мысль уже пустила корни. А это всегда плохой знак.

Глава 7

Василиса

Свекрови в природе даны женщине для того, чтобы она не слишком расслаблялась и не забывала: ад начинается не после смерти, а иногда строго по предварительной записи, в час дня, за накрытым столом и под фарфоровый сервиз.

Моя бывшая почти-свекровь – мать Ефима – звалась Элеонора Аркадьевна. Женщина из той породы, которые даже в халате выглядят так, будто сейчас будут принимать орден, давать интервью и унижать невестку одновременно. Ко мне она относилась вежливо. То есть примерно как к прислуге, которая почему-то слишком хорошо одета.

Когда я приехала к ней на обед – уже после того, как выгнала Ефима, но до того, как наш развод стал официальным достоянием семьи, – она встретила меня с идеальной осанкой и идеальной же улыбкой.

– Василиса, милая, проходи.

Слово милая в её исполнении всегда звучало как диагноз.

– Здравствуйте, Элеонора Аркадьевна.

– Ты бледная. Плохо спишь?

– Зато хорошо прозреваю.

Она приподняла тонкую бровь.

– Даже боюсь уточнять.

– Не бойтесь. Ваш сын уже давно сделал за меня всю грязную работу.

Мы прошли в столовую. Там, как всегда, было всё: скатерть, от которой хотелось чихнуть от аристократии, хрусталь, тяжёлые шторы, картины, стулья, на которых невозможно было сидеть расслабленно, не рискуя опозорить весь род.

Я села и оглядела комнату привычным взглядом дизайнера. Этому помещению срочно нужно было спасение. Света больше. Текстиля меньше. Жизни – в разы. Но, конечно, никто меня не спрашивал. Для Элеоноры Аркадьевны любой интерьер, появившийся после 1987 года, уже считался симптомом цивилизационного падения.

– Чаю? – спросила она.

– Лучше правды.

– Какая драматическая просьба, – заметила она и села напротив. – Что ж, начнём с простого. Ефим сказал, что вы поссорились.

– Прелесть какая формулировка, – восхитилась я. – Да, вы правы. Мы слегка повздорили на почве его систематического засовывания члена не туда.

Она даже не вздрогнула. Только пальцы чуть сильнее сжали салфетку. Железная женщина.

– Василиса, ты же понимаешь, что подобные слова...

– Очень точно описывают ситуацию?

–...не украшают женщину.

– А измены вашего сына, значит, украшают мужчину?

Элеонора Аркадьевна вздохнула.

– Мужчины слабы.

– Удивительно. Особенно когда эту слабость почему-то всегда оплачивают женщины.

– Не начинай.

– Это вы не начинайте, – ответила я впервые за все годы без привычной осторожности. – Вы столько лет внушали мне, что я должна быть мудрой, терпеливой, тактичной, понимающей, вдохновляющей, поддерживающей и желательно ещё беззвучной. И вот результат. Ваш сын вырос в уверенности, что ему всё можно.

– Не всё, – холодно возразила она. – Лишь то, что прощают.

О. Вот это уже было интересно. Я даже вперёд подалась.

– То есть вы в курсе?

– Я в курсе, что у мужчин бывают... слабости.

– С Кристиной?

– Имя неважно.

– Для меня – важно.

– А для меня важнее репутация семьи.

Я рассмеялась. Не от радости. От изумления.

– Господи, как же всё запущено.

– Ты сейчас слишком эмоциональна.

– Нет, – покачала я головой. – Я впервые за много лет как раз очень рациональна.

Она посмотрела на меня новым взглядом. Оценивающим. Пристальным. Почти уважительным.

– И что ты собираешься делать?

– Разводиться.

– Из-за интрижки?

– Нет. Из-за того, что мой муж давно перестал считать меня человеком.

Элеонора Аркадьевна молчала. Я тоже. Потом она неожиданно сказала:

– Знаешь, в молодости Ефим очень хотел детей.

Я моргнула.

– Что?

– Лет в двадцать пять он говорил только об этом. Что у него будет дом, жена, дети, большой стол, музыка, собака... даже имена выбирал.

– И что случилось?

Она усмехнулась. Горько.

– Слава. Успех. Деньги. Всё то, что женщины обычно считают даром судьбы, а матери сыновей – проклятием.

Я сидела, не двигаясь. Вот уж чего не ожидала, так это человеческого разговора.

– Он ведь сказал тебе, что не хочет ребёнка? – спросила она.

– Да.

– Значит, боится.

– Чего?

Элеонора Аркадьевна посмотрела на меня очень прямо.

– Того, что с настоящей семьёй уже нельзя будет жить только для себя.

И ведь права. Как же, чёрт подери, она была права.

– Поздно, – сказала я тихо. – Уже поздно бояться. Надо было раньше думать.

Она кивнула.

– Да.

Вот и всё. Никакой сцены. Никакого скандала. Никаких проклятий. Только две женщины по разные стороны стола и один мужчина между ними – красивый, талантливый, слабый. И обе уже слишком устали, чтобы его оправдывать.

Когда я вышла от неё, телефон в сумке завибрировал. Сообщение. От Владилена. “Завтра в 11:00 буду на объекте Корса. Если не испугаетесь снова трогать мой дом – подъезжайте. В. С.”

Я перечитала и фыркнула. Вот же самодовольный мерзавец. Но сердце, предательское, почему-то стукнуло чаще.