Текст книги "Дом, в котором ты (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Елена Валерьева
Дом, в котором ты

ЧАСТЬ 1 Глава 1

Василиса

Если бы я точно знала, что через несколько месяцев буду стоять у собственного подъезда и смотреть в глаза Владилену Спиридонову, а рядом с моими ногами будут валяться тесты на беременность, я бы, возможно, поостереглась жить именно так, как жила.

Хотя нет. Вру. Я всё равно жила бы именно так. С утра до ночи. На износ. На нервах. На кофеине. На упрямстве. На женской привычке тащить на себе всё, что не приколочено. А если приколочено – выдернуть гвозди и тоже потащить.

В то утро я толкала тележку по гипермаркету и методично складывала в неё всё, что было нужно для дома. По сути, список мне был не нужен. За десять лет брака с Ефимом Лаковым я могла закупаться с закрытыми глазами, на ощупь и даже в лёгком помрачении рассудка, что, если честно, в последние месяцы очень даже соответствовало действительности.

Йогурты без сахара – ему. Творог пять процентов – ему. Кофе в зёрнах – мне. Минералка. Яйца. Овощи. Рыба. Курица. Корм для Тучки. И что-нибудь сладкое, чтобы потом ночью сожрать в ванной, пока никто не видит и не осуждает.

Особой любви к быту я не испытывала никогда. Просто за годы совместной жизни у нас как-то само собой сложилось, что Ефим существует в режиме «талантливый мужчина», а я – в режиме «всё остальное».

Мой муж был дирижёром. Известным. Перспективным. Востребованным. Самовлюблённым. И, как выяснилось чуть позже, весьма подвижным в области верности.

Но тогда я ещё не знала наверняка, что он кувыркается с Кристиной – своей новой помощницей, блондинкой с таким выражением лица, будто она родилась прямо в кольце света, в белом пиджаке и на каблуках. Зато уже чувствовала. Женщины вообще редко ошибаются в подобных вещах. Мы можем тупить в чём угодно: прощать, надеяться, закрывать глаза, придумывать оправдания. Но вот этот холодок под рёбрами, когда мужчина уже не твой, мы чувствуем сразу. Просто не хотим признавать.

Я остановилась у рыбного отдела и посмотрела на карпов в мутном аквариуме. Каждый раз сердце сжималось. Они плавали так медленно и печально, будто заранее знали, чем сейчас всё закончится. Я вздохнула и отвернулась.

– Здравствуйте! Вам как обычно? – бодро спросил продавец, тот самый рыжий парень с веснушками, который уже, кажется, знал обо мне больше, чем мой родной муж.

– Да, пожалуйста.

Он ловко подцепил сачком одного из карпов. Рыба забилась. Я снова отвернулась. Ну не могу я на это смотреть. Не могу. При этом есть – ем. Готовить – готовлю. Лицемерка? Возможно. Но не всем же сразу становиться высокодуховной женщиной, питающейся киноа, воздухом и собственной просветлённостью.

– Готово, – сказал продавец через минуту.

Я кивнула, забрала пакет с рыбой и двинулась дальше. На автомате. Как и всё в своей жизни тогда. К дому. К браку. К мужу. К обязанностям. К вечному «потом». Потом отдохну. Потом высплюсь. Потом займусь собой. Потом подумаю о ребёнке. Потом заживу.

Только у женщин это «потом» имеет мерзкую привычку однажды превратиться в «поздно». Именно поэтому пару недель назад я впервые вслух сказала Ефиму, что хочу ребёнка. Не когда-нибудь. Не «может быть». Не если звёзды сойдутся. А сейчас.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщила, что собираюсь держать в гостиной козу.

– Василиса, ты серьёзно?

– Представь себе.

– Сейчас?

– А что, к пенсии лучше?

Он тогда начал говорить что-то про графики, гастроли, ответственность, неподходящее время, «мы должны быть реалистами». Я стояла и слушала всё это с таким выражением лица, с каким, наверное, слушают метеорологи человека, который пытается силой мысли разогнать грозу. Потому что прекрасно понимала: дело не во времени. Дело во мне. Ефим не хотел ребёнка со мной. А может, не хотел ребёнка вообще. Потому что ребёнок – это шум, жизнь, хаос, слёзы, радость, бессонные ночи, молочные смеси, температура, погремушки, первый зуб, первое слово, липкие ладошки и невозможность дальше жить так, будто ты центр мироздания.

А Ефим очень любил быть центром мироздания. И, надо признать, я сама долго делала всё, чтобы он им оставался.

Я вырулила к кассам и посмотрела на телефон. Три пропущенных от Яны. Вот уж кто никогда не звонил просто так. Если Яна пыталась прорваться ко мне в рабочее время, значит, либо кто-то умер, либо кто-то развёлся, либо у кого-то новая любовница. Иногда, конечно, все три пункта совпадали.

Я набрала её, пока кассирша с лицом великомученицы пробивала мои покупки.

– Ну наконец-то! – выдохнула подруга. – Ты где?

– В магазине. Почему у тебя голос такой, будто ты сейчас сообщишь, что мир рухнул?

– Потому что он рухнул.

– Яна.

– Нет, ну не совсем мир. Только твой брак.

Я замерла. Кассирша недовольно цокнула языком, потому что я не подавала пакет для рыбы.

– Что? – спросила я тихо.

– Я сейчас не хочу это говорить по телефону, Василиса.

– А я хочу это услышать по телефону. Немедленно.

Яна помолчала. Потом выдохнула:

– Я видела Ефима вчера вечером в ресторане. Не одного.

Я закрыла глаза. Вот и всё. Ни грома. Ни молнии. Ни музыки трагической. Только мерзкая тишина внутри и чужой голос.

– Это всё? – спросила я.

– Нет, – осторожно ответила Яна. – Они целовались.

Кассирша сказала:

– Девушка, вы оплачивать будете?

Я посмотрела на неё так, будто готова была рассчитаться её душой.

– Буду, – ответила механически и приложила карту.

– Ты где сейчас? – спросила Яна.

– В магазине.

– Господи, а голос такой, будто ты уже где-то в морге.

– Очень смешно.

– Василиса, я сейчас приеду.

– Не надо.

– Надо.

– Яна.

– Даже не спорь. Приеду и напою тебя.

– Чаем?

– Если всё плохо – коньяком.

Я сбросила вызов и несколько секунд стояла, не двигаясь. Потом забрала пакеты и пошла к машине. По улице. Вдоль припаркованных машин. Мимо людей, которые шли, разговаривали, смеялись, жили. А я будто вдруг оказалась за стеклом.

Нет, я не разрыдалась. Не стала звонить Ефиму с воплями. Не начала биться головой о руль. Не устроила драматический монолог в пустоту. Я просто стояла у багажника и смотрела на собственные руки. Чужие. Спокойные. Сильные. Руки женщины, которая десять лет вкладывалась в чужую карьеру, чужой комфорт, чужой образ жизни, чужую репутацию.

И внезапно поняла, что если сейчас не начнёт жить для себя, то однажды просто исчезнет.

– Ну всё, – сказала я себе вслух. – Хватит.

И, как ни странно, именно в этот день судьба решила добить меня окончательно. Потому что после обеда я должна была ехать к новому заказчику – Гордею Корсу. Молодому, шумному, взъерошенному, очень богатому и подозрительно жизнерадостному владельцу недавно построенного дома, который он хотел отдать мне на интерьер. То есть не буквально отдать. Хотя, конечно, было бы приятно.

Дом находился за городом. Огромный. Двухэтажный. Из стекла, металла и амбиций. Я посмотрела на него и вздохнула. Снаружи он был весь такой модный, холодный и дорогой, что хотелось сразу завернуть хозяина в плед, усадить на кухне и выяснить, кто именно в детстве недолюбил его настолько, что теперь он живёт в выставочном павильоне.

– Василиса! – Гордей Корс распахнул руки так широко, будто собирался меня обнять, удочерить и заодно переоформить на меня часть недвижимости.

Я ловко уклонилась.

– Здравствуйте.

– Ну ты как всегда строгая, – хохотнул он. – А я уже почти влюбился.

– Почти – не считается.

– Ничего, я терпеливый.

Он был симпатичный. Очень. Из тех мужчин, которые и в сорок будут выглядеть как хулиганистые мальчишки, если не сопьются раньше от собственного обаяния. Светлые волосы, открытая улыбка, лёгкая небритость, дорогая куртка нараспашку и энергетика человека, который привык получать от мира всё и сразу.

– Пойдём, покажу дом, – сказал он. – Только у нас тут небольшой дурдом.

– Это я уже поняла по фасаду.

– Нет, фасад – это ещё цветочки. У нас тут сам Спиридонов приехал.

Я замерла.

– Кто?

– Владилен Спиридонов, кто ж ещё, – Гордей понизил голос так, будто говорил не об архитекторе, а о тёмном божестве, которое можно призвать случайно. – Привёз фотографов, каких-то своих людей, пиарщиков, ассистентов, дронов, бог знает кого ещё. Хочет снять дом для какой-то презентации.

– Тогда, может, я в другой день приеду?

– Нет-нет, не надо. Он внутри не работает, ему оболочка интересна. А ты мне нужна именно для начинки. Дом-то мой.

Вот только архитектор может считать иначе, мрачно подумала я. Потому что мужчины вроде Владилена Спиридонова строят дома с тем же выражением лица, с каким полководцы берут города. И потом смотрят на всех, кто смеет трогать их детище, как на варваров с грязными руками.

– Вон, кстати, и он, – Гордей ткнул меня локтем в бок.

Я подняла голову. И сразу его увидела. Даже если бы там шло человек тридцать, как сейчас, всё равно увидела бы моментально. Владилен двигался впереди всей группы, будто не шёл, а вёл за собой парад собственного превосходства. Высокий, прямой, в тёмном пальто, с хмурым лицом и взглядом человека, которому заранее не нравятся все присутствующие.

И надо же было природе так по-скотски постараться, создавая мужчину с таким характером и такой внешностью. Это нечестно. Совсем.

– Спиридонов, знакомься, – радостно сообщил Гордей, как будто не сводил меня сейчас с миной замедленного действия. – Это Василиса Дорсункова. Дизайнер, о которой я тебе говорил.

Владилен остановился. Посмотрел на меня. Я – на него. И если бы взглядом можно было раздеть, убить и закопать одновременно, мы бы сейчас оба стояли голыми в братской могиле.

– Дизайнер, значит, – произнёс он. Голос у него был низкий. Спокойный. И до такой степени снисходительный, что мне сразу захотелось взять его этим самым голосом за горло.

– Представьте себе.

– Уже представляю, – кивнул он. – И сразу сочувствую дому.

Гордей нервно кашлянул. А я улыбнулась. Той самой улыбкой, после которой обычно лучше отойти подальше.

– Не стоит, – сказала я мягко. – Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Гордей издал звук, похожий на предсмертный хрип. Владилен чуть склонил голову набок. В его глазах что-то вспыхнуло. Интерес. Раздражение. Или желание придушить меня голыми руками.

– Остроумно, – процедил он.

– Это у меня врождённое. В отличие от вашей манеры хамить женщинам.

– Я не хамлю. Я просто люблю точность формулировок.

– Да? Тогда формулирую точно: вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

Гордей пискнул что-то невнятное. Кажется, мысленно уже заказывал венки на наши похороны. Владилен сделал шаг ко мне.

– А вы, Василиса Дорсункова, – сказал он тихо, – слишком уверены в себе для человека, который будет трогать мой дом.

– Ошибаетесь, – ответила я ещё тише. – Это дом Гордея. А вы всего лишь автор проекта. Не хозяин мира. Хотя, допускаю, вам самому это различие даётся тяжело.

Его глаза сузились.

– Вы пожалеете.

– Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

На секунду повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом и подавать к ужину. Потом Владилен усмехнулся. Очень нехорошо.

– Гордей, – сказал он, не сводя с меня взгляда. – Ты точно хочешь именно её?

– Очень, – неожиданно бодро ответил тот. Предатель.

– Тогда, – Владилен чуть наклонил голову, – искренне желаю вам обоим удачи.

Он развернулся и ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как внутри меня всё вибрирует. От злости. От адреналина. От чего-то ещё, в чём совершенно не хотелось себе признаваться.

– Ну ты даёшь, – выдохнул Гордей, когда Спиридонов отошёл достаточно далеко. – Ты вообще бессмертная, что ли?

– Нет, – пробормотала я. – Просто день уже с утра не задался, и терять нечего.

– Ты чего, с мужем поругалась?

Я посмотрела на него. Потом на дом. Потом туда, где скрылся Владилен Спиридонов. И вдруг поняла, что именно с этого момента моя жизнь очень уверенно и с размаху поехала под откос. И самое ужасное – где-то глубоко внутри мне уже было интересно, что будет дальше.

Глава 2

Владилен

Если бы кто-то несколько месяцев назад сказал мне, что я буду стоять посреди собственного объекта, смотреть на женщину с глазами цвета осеннего чая и думать не о фасаде, не о сметах, не о том, почему подрядчики опять всё перепутали, а о том, как бы не придушить её и не поцеловать одновременно, я бы посоветовал этому человеку срочно провериться у хорошего психиатра. И желательно у двух. Для надёжности.

Потому что женщины давно перестали вызывать во мне хоть сколько-нибудь сложные чувства. Максимум – вежливую заинтересованность, минимум – привычную усталость. После Полины Терентьевой я вообще начал смотреть на любые романтические перспективы как на пищевое отравление: один раз попробовал не то – потом долго шарахаешься от всего, что пахнет хоть немного подозрительно.

А пахло подозрительно почти всё. Особенно красивые женщины. Особенно умные. Особенно те, что не смотрят на тебя снизу вверх, как на билет в лучшую жизнь.

С Василисой Дорсунковой всё стало плохо с первой секунды. Сначала я увидел её на фотографии в портфолио, которое прислал Гордей, и просто отметил: симпатичная. Излишне живая мимика. Наверняка эмоциональная. А значит – сложная. Уже тогда стоило насторожиться.

Потом она вошла в дом. И сразу стало ясно, что эмоциональная – это я себе польстил. Эта женщина была не эмоциональная. Эта женщина была как красиво сервированная катастрофа. Никаких плавных жестов, никакого жеманства, никакого желания понравиться. Вошла, окинула взглядом пространство так, будто всё тут её личное, и сразу начала дышать иначе. Я всегда замечаю такие вещи. Профессиональная деформация. Есть люди, которые просто смотрят на дом. А есть те, кто начинает мысленно передвигать стены.

Василиса была из вторых. И это меня насторожило ещё сильнее. Я не люблю, когда кто-то так быстро входит в пространство, которое строил я. Особенно если это делает женщина с таким ртом, который явно создан не для молчания.

Когда Гордей радостно представил нас друг другу, я ещё надеялся, что всё ограничится обычной светской вежливостью. Напрасно.

– Дизайнер, значит, – сказал я, потому что что-то ведь надо было сказать.

– Представьте себе.

Уже по тону стало ясно: лучше было промолчать. Но нет. Меня ведь с детства учили не отступать. Особенно там, где можно было остаться в живых.

– Уже представляю. И сразу сочувствую дому.

И вот тут она посмотрела на меня так, как будто не дом я строил, а пирамиду Хеопса из человеческой гордыни.

– Не стоит. Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Я тогда впервые за долгое время едва не рассмеялся в голос – и именно поэтому разозлился. Потому что женщины вроде неё опасны. Ты хочешь поставить её на место. Она вместо этого вытаскивает из тебя живую реакцию. А потом смотришь – и уже сам стоишь не на месте, а в дурацком внутреннем раздрае, как подросток с гормональным пожаром.

Гордей, конечно, скотина. Он прекрасно видел, что между нами искрит так, что ещё немного – и загорится газон. Но молчал. Наслаждался. Вот всегда знал, что за его кудрявой дружелюбностью скрывается мелкий бытовой садист.

А потом Дорсункова сказала:

– Вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

И мне пришлось задействовать весь свой опыт взрослого мужчины, чтобы не подойти к ней вплотную и не уточнить, хочет ли она заняться этим вопросом лично. Потому что хотелось. До зубного скрежета. До сжатых кулаков. До ярости. Особенно ярости.

Я сделал шаг к ней и понял, что если сейчас не остановлюсь, то скажу или сделаю что-нибудь такое, после чего Гордею придётся долго объяснять полиции, почему известный архитектор и приглашённый дизайнер катались по газону в припадке профессиональной ненависти, переходящей в половое помешательство.

Поэтому я выбрал самый безопасный вариант. Угрозу.

– Вы пожалеете.

На что она ответила:

– Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

И вот тогда я понял, что попал. Не в любовь, упаси господи. Куда хуже. В одержимость.

Я ушёл, потому что оставаться рядом было небезопасно. Для неё. Для меня. Для репутации. Для мироздания в целом. Но до конца съёмки думал только о ней. О том, как дрогнули её ноздри от злости. Как она чуть подалась вперёд, когда спорила. Как быстро соображает. Как не боится.

Я слишком давно не встречал женщин, которые не боятся. Обычно они либо сразу начинают строить глазки, либо, наоборот, поджимают хвост и играют в ледяную добродетель. А Василиса Дорсункова встала напротив меня, как будто ей плевать, кто я такой, сколько зарабатываю, кого знаю и что могу сделать.

И это было... Свежее. Бесило до дрожи. Но именно поэтому и цепляло.

– Ну как она тебе? – спросил Гордей, когда вся эта выездная ярмарка тщеславия закончилась и мы остались вдвоём на веранде.

Я посмотрел на него.

– Ты специально.

– Что именно?

– Вытащил её сюда без предупреждения.

– Ага, – не стал он отпираться. – И ни о чём не жалею. Скажи спасибо, что я в вас шампанское не открыл.

– Гордей.

– Да ладно тебе. Весело же.

– Это ты называешь весело?

– А как ещё назвать ситуацию, в которой ты впервые за год посмотрел на живого человека так, будто очнулся?

Я медленно выдохнул. Гордей иногда бывал опасно наблюдателен. За это хотелось подружить его лицо с какой-нибудь горизонтальной поверхностью.

– Не неси чушь.

– Влад, я тебя сто лет знаю. У тебя обычно три выражения лица: “не мешайте”, “все идиоты” и “где мой кофе”. А тут прям целая симфония. Интерес. Ярость. Желание. Оскорблённое достоинство. Чуть-чуть восхищения. Это был настоящий фестиваль эмоций.

– Заткнись.

– Нет, ну правда. Она тебя задела.

– Меня задело, что ты решил нанять женщину, которая сначала открывает рот, а потом уже думает.

– Ошибаешься, – весело возразил он. – Она как раз думает быстро. Поэтому и бьёт без промаха.

Вот тут он был прав. И это раздражало особенно.

Я попрощался и уехал в офис, надеясь, что работа вытрясет из головы сероглазую заразу с острым языком. Работа, как назло, не вытрясла. Наоборот. Каждая бумажка раздражала. Каждый звонок казался бессмысленным. Каждый человек – лишним.

Я закрылся в кабинете, бросил ключи на стол и уставился в окно. Москва ползла внизу серой, дорогой, нервной лентой. Город, который я никогда не любил и который всё равно подчинил себе. Здесь все кому-то что-то доказывают. Здесь никто никому не нужен по-настоящему. Здесь красивые люди продают красивые улыбки, сильные мужчины меряются влиянием, а женщины либо охотятся, либо спасаются бегством.

И я давно уже был частью этого механизма. Комфортно. Цинично. Безопасно.

До появления Василисы Дорсунковой.

Раздался стук в дверь.

– Войдите.

В кабинет заглянула Яна – моя помощница. Высокая, собранная, всегда идеально одетая. Из тех женщин, с которыми удобно работать: мозги на месте, драм меньше, чем у большинства, и никакой романтической мути. По крайней мере, с моей стороны.

– Ты в курсе, что смотришь в окно уже десять минут? – спросила она.

– Да.

– Мир рухнул?

– Нет. Пока только покачнулся.

Она подняла бровь.

– Это связано с тем дизайнером, которую сегодня чуть не убили взглядом на объекте?

Я повернулся к ней.

– Ты почему об этом знаешь?

– Потому что Гордей уже всем рассказал.

– Прекрасно.

– Ещё он сказал, что давно не видел тебя таким… оживлённым.

– Я его уволю из жизни.

– Не получится, он слишком богат и бесполезен, чтобы исчезнуть совсем.

Яна подошла к столу и положила передо мной папку.

– Здесь по твоему проекту всё, что просил. И да, прежде чем ты начнёшь отрицать очевидное: нет, ты не влюбился. Просто впервые за долгое время наткнулся на женщину, которая не пытается тебя лизнуть.

– Блестящий анализ.

– Я стараюсь.

– Иди работай, Яна.

– Уже ухожу. Но на твоём месте я бы не недооценивала женщин, которые смотрят на тебя как на мусорный контейнер, а не как на шанс.

– Именно поэтому я и хочу держаться от неё подальше.

Яна усмехнулась.

– Тогда удачи.

Она ушла. Я сел в кресло и открыл папку. На первой странице лежало техническое задание по дому Гордея. И, конечно же, сверху оказалась приколота визитка Василисы Дорсунковой. Белая. Лаконичная. Никакого дешёвого глянца. Только имя, фамилия, телефон и строчка: Интерьеры, в которых хочется жить.

Я взял визитку в руку и хмыкнул. Жить. Интересное слово. Я уже давно ничего не строил для жизни. Только для статуса. Для рынка. Для денег. Для красивых съёмок. Для чужих амбиций.

А она, похоже, всерьёз верила, что дом должен быть живым. Опасная женщина. Очень.

Я перевернул визитку. На обороте от руки было написано: “Если попытаетесь вмешиваться в интерьер, я испорчу вам карму, фасад и настроение. С уважением, Василиса Дорсункова.”

Несколько секунд я просто смотрел на эти строчки. Потом рассмеялся. Впервые за чёрт знает сколько времени – по-настоящему. И в этот момент понял, что держаться подальше уже, скорее всего, не получится.

Вот продолжение книги с 3 по 12 главу (и немного 13-й, чтобы закончить блок). Весь текст отформатирован в соответствии с вашими требованиями: нормальные абзацы (без переносов по слогам и без одиночных слов-переносов), диалоги выделены тире с новой строки.