Текст книги "Дом, в котором ты (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 13

Василиса

Утро после большой личной катастрофы всегда похоже на плохо собранный шкаф. Снаружи вроде стоит. Но тронь – и всё посыплется тебе на голову.

Я проснулась рано, потому что Тучка, как всякое уважающее себя существо, искренне считала, что мои страдания не освобождают меня от обязанности вовремя открыть ей корм. Кошка сидела у подушки и смотрела на меня с выражением лица, будто я задолжала ей алименты, моральную компенсацию и куриную печень.

– Да встаю я, – простонала, сползая с кровати.

Голова была тяжёлая. Спину ломило. Сердце – тоже, но это, как выяснилось, не медицинский термин, а образ жизни.

На кухне я включила чайник, насыпала Тучке корма, залила в себя две чашки кофе и заставила себя открыть ноутбук.

Письмо от Гордея уже ждало меня, сияя оптимизмом идиота, который не понимает, сколько усилий стоит женщинам не убивать мужчин.

«Доброе утро, гроза архитекторов! Спиридонов доволен вчерашним обсуждением. Я тоже. Жду от вас обоих общий концепт к концу недели. И да – не подожгите друг друга. Г.К.»

Я перечитала строчку про «Спиридонов доволен» раз пять. Доволен, значит. Надо же. С виду не скажешь. Наоборот, Владилен производил стойкое впечатление человека, который всем недоволен с рождения и умер бы ещё в младенчестве от критического разочарования миром, если бы был чуть менее упрямым.

Почти сразу пришло ещё одно письмо. На этот раз от него. Краткое. Разумеется.

«Сегодня в 16:00 заеду к вам. Нужно сверить материалы и палитры до отправки общего концепта. В. Спиридонов.»

Я уставилась на экран. Это что ещё за «заеду к вам»? Нет, я, конечно, уже пустила его в свою квартиру один раз, но тогда у меня в гостиной пасся почти бывший муж с любовницей. Обстоятельства были, прямо скажем, не располагающие к соблюдению границ.

Я быстро набрала ответ:

«Уточнение: вы не заедете ко мне. Мы встретимся либо в офисе, либо на объекте. В. Дорсункова.»

Ответ пришёл через минуту.

«В офисе Корса в это время будет строительное совещание. На объекте темно, мокро и нет нормального света. У меня дома нельзя: мать приедет, а она тонко чувствует женщин, от которых у меня портится характер. Остаётся ваша квартира. Не бойтесь, к диванам приставать не буду. В. С.»

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом поняла, что улыбаюсь. Вот же мерзавец. И, что особенно обидно, смешной.

Я написала:

«Если будете язвить в моём доме, кофе не получите. И обувь снимайте в прихожей. В. Д.»

Он прислал:

«Это уже почти приглашение. Буду в 16:00. В. С.»

Нет, ну посмотрите на него. Уже «почти приглашение». Я захлопнула ноутбук и пошла смотреть на квартиру глазами человека, к которому через несколько часов придёт мужчина. Причём не просто мужчина. А Владилен Спиридонов – ходячий аргумент в пользу того, что у природы иногда бывает отвратительное чувство юмора.

Сразу выяснилось, что:

– плед лежит криво,

– на кресле валяется мой домашний кардиган,

– в ванной на батарее сушится бельё,

– а на журнальном столике зачем-то лежит брошюра «Пять способов пережить измену и не сесть».

О. Прекрасно. Я швырнула брошюру в ящик комода.

Потом ещё час занималась тем, чем обычно занимаются все якобы равнодушные женщины перед приходом якобы неважного мужчины:

– убиралась без фанатизма, но тщательно,

– думала, что надеть,

– ругала себя за это,

– переоделась три раза,

– в итоге оставила простую домашнюю рубашку и мягкие брюки,

– потом снова запаниковала, что это «слишком по-домашнему»,

– потом решила, что если Владилен Спиридонов осмелится это как-то прокомментировать, я вылью на него кипяток.

В четыре ровно в дверь позвонили. Надо же. Ещё и пунктуальный.

Я открыла. И тут же пожалела. Потому что невозможно было без внутреннего надрыва смотреть на мужчину, который приходит по делу в тёмном пальто, с папкой под мышкой, с волосами, чуть растрёпанными ветром, и выглядит при этом так, будто только что сошёл с обложки журнала «Опасные ошибки умных женщин».

– Добрый день, Василиса, – сказал он.

– Не уверена.

– Тогда попробуем сделать его лучше.

– Самонадеянно.

– Я в этом хорош.

И, не дожидаясь приглашения, разулся в прихожей так естественно, будто уже тысячу раз у меня бывал.

Тучка вышла на проверку. Обошла его кругом. Обнюхала. Села. И вдруг позволила себя погладить. Предательница.

– У нас с ним серьёзный разговор, – сухо сообщила я кошке.

– Ревнуете? – не моргнув, уточнил Владилен.

– К животному – нет. К собственной интуиции – да. Она явно барахлит.

– Или просто у вашей кошки хороший вкус.

Вот ведь. И вроде ничего такого не сказал. А в комнате уже стало как-то теснее.

Глава 14

Владилен

Я, разумеется, не собирался ехать к ней домой. Во всяком случае, именно так я сказал себе утром. Потом – в полдень. Потом – в машине. Потом – уже стоя у её двери.

Это вообще была одна из моих любимых мужских привычек: сначала твёрдо решить, что ничего делать не буду, а затем методично и с полным внутренним обоснованием сделать именно это.

Дом Василисы оказался ровно таким, каким я и должен был быть, если исходить из её голоса, жестов и того, как она смотрела на пространство. Никакой глянцевой стерильности. Никакой показной «дороговизны». Никакой истеричной дизайнерской экзотики. Живой. Тёплый. Собранный из вещей, которые не кричат, а разговаривают.

Мягкий свет. Книги. Плед. Кошка. Травы на подоконнике. Стены спокойного сложного оттенка, который сразу не разберёшь. И воздух, в котором хотелось остаться подольше, чем требует проект.

Опасная квартира. Как и её хозяйка.

Василиса села на пол возле журнального столика, разложила образцы тканей, папки, палитры и начала объяснять, почему в гостиной Гордея нельзя делать слишком холодную гамму. Я слушал. И понимал, что мой профессиональный интерес опять опасно смешивается с другим. Потому что женщина, которая сидит на полу босиком, не замечает этого, спорит, размахивая карандашом, и злится, когда ты перебиваешь, это уже не просто коллега. Это искушение.

Особенно если у неё длинная шея, тонкие запястья и голос, который умеет быть одновременно колким и тёплым.

– Вы меня слушаете? – спросила Василиса.

– Да.

– Врёте.

– Нет. Просто отвлёкся.

– На что?

Вот тут следовало бы солгать. Но я уже слишком явно чувствовал, что любые полумеры с этой женщиной не работают.

– На вас.

Она замерла. Совсем на секунду. Потом прищурилась.

– И как, интересно, это связано с отделкой гостиной?

– Непосредственно. Вы же в ней сидите.

Она фыркнула.

– Владилен, вы невозможный.

– Мы это уже выяснили.

– И вам нравится меня смущать.

– Нет, – возразил я. – Мне нравится, что у вас это не всегда получается скрыть.

– У меня ничего не получается скрыть?

– Очень многое. Но не всё.

Она упрямо подняла подбородок.

– Например?

Я сел напротив. Не слишком близко. Но и не так далеко, как следовало бы.

– Например, то, что вы устали. Что злитесь не только на бывшего. Что вам всё ещё больно. Что вы привыкли держаться, даже когда уже нет сил. И ещё...

– Что ещё?

– Что вы боитесь не меня.

Тишина. Вот теперь уже не игра. Не пикировка. Не безопасный флирт под прикрытием рабочих папок. Что-то глубже.

Она отвела взгляд. Потом тихо сказала:

– А кого?

Я ответил сразу. Потому что знал.

– Себя.

Она долго молчала. Потом, к моему удивлению, не отшутилась, не огрызнулась и не выгнала. Просто поднялась, отошла к окну и стала смотреть на улицу.

– Вы всегда так точно бьёте? – спросила она, не оборачиваясь.

– Только когда попадаю в уязвимое.

– И часто попадаете?

– Редко.

– Потому что у вас плохая меткость?

– Потому что большинство людей сделаны из картона. Протыкать их скучно.

Она повернулась. И, чёрт подери, улыбнулась. Не язвительно. Не зло. А как-то... живо. И я понял, что ради этой улыбки могу натворить значительно больше глупостей, чем планировал.

– Кофе будете? – спросила она.

– Да.

– С сахаром?

– Нет.

– Конечно, – кивнула она. – Я так и думала. Вы и сахар – несовместимые явления. Слишком мягко.

Пока она возилась на кухне, я поймал себя на совершенно недопустимой мысли: а если бы это было не по работе? Не папки. Не палитры. Не бывшие мужья. Не дома чужих людей. А просто вечер. Её кухня. Мой пиджак на спинке стула. Её кошка, недовольно глядящая на меня как на временное явление. И её голос – не острый, не оборонительный, а домашний.

Очень плохая мысль.

Я встал и подошёл к окну, чтобы прийти в себя. И именно в этот момент увидел внизу знакомую фигуру. Наум Латышев. Тот самый. Сосед. Потенциально безопасный. Потенциально хороший. Стоял у подъезда с пакетом из продуктового и явно собирался зайти.

Мне это не понравилось так резко, что я почти восхитился масштабом собственной нелепости. Она мне ничего не обещала. Я ей – тоже. Я вообще, по сути, здесь по работе. Но стоило увидеть какого-то Наума, и внутри тут же поднялся тот самый грязный, примитивный, сугубо мужской инстинкт: моё не трогай.

Хотя никакое «моё» мне пока никто не выдавал.

– Что вы там увидели? – спросила Василиса, входя с подносом.

– Наума.

– Кого?

– Вашего соседа.

– И?

– Ничего. Просто он идёт сюда.

Она выглянула в окно, увидела его и вдруг сказала:

– Вот же чёрт.

Я медленно повернулся.

– Это плохо?

– Это... утомительно.

Ага. Интересно. Очень.

Через минуту в дверь позвонили. Василиса закрыла глаза.

– Сделайте одолжение, – сказала она тихо. – Ничего не говорите.

– Даже если он начнёт говорить?

– Особенно тогда.

Она пошла открывать. И я, конечно, остался стоять так, чтобы видеть прихожую. Потому что мужчину можно сколько угодно воспитывать, шлифовать, цивилизовывать – но любопытство к потенциальному сопернику у него всё равно останется на уровне пещерного костра.

Наум оказался именно таким, каким я и ожидал: приятным, симпатичным, безопасным, с пакетом мандаринов, с хорошим лицом, смотрящим на Василису слишком мягко.

Таких женщины обычно и выбирают, когда хотят не страсти, а надёжного счастья. Проблема лишь в том, что женщины далеко не всегда хотят разумного. И если Василиса Дорсункова похожа на ту, кем мне кажется, то спокойный Наум со своими мандаринами обречён заранее.

Что почему-то доставило мне почти неприличное удовольствие.

Глава 15

Василиса

Наум Латышев был хорошим мужчиной. Вот просто по всем канонам. Из тех, кого нормальные женщины после тридцати берегут как редкий вид: не пьёт, не врёт в промышленных масштабах, умеет чинить розетки, помнит дни рождения, не перебивает и даже не считает, что женщине нужно объяснять, как правильно дышать.

Проблема была только одна. Я не хотела его так, как положено хотеть мужчину. Не рвалась к нему. Не вспыхивала. Не замирала. Не теряла дыхание. С Наумом было хорошо, спокойно, удобно и безопасно.

А моё проклятое сердце, как выяснилось, всё ещё велось на опасных, невозможных и архитектурно самодовольных.

– Привет, – сказал Наум, когда я открыла дверь. – Я тут мандарины взял. И творог. Ты вчера говорила, что дома ничего толком нет.

Я посмотрела на пакет. Потом на его лицо. Потом куда-то внутрь себя – и поняла, что мне сейчас стыдно. Потому что в квартире сидел Владилен. Потому что я даже не думала о Науме весь день. Потому что сравнение было чудовищно нечестным.

– Спасибо, – сказала я. – Проходи.

И тут из гостиной донёсся голос Владилена:

– Василиса, у вас кофе сбежал.

Наум замер. Я – тоже. Потом медленно закрыла глаза. Ну конечно. Разумеется. Идеальнее момент был просто не придумать.

– У тебя... гости? – спросил Наум.

– По работе, – ответила я слишком быстро.

Это прозвучало именно так, как всегда звучат фразы, за которыми скрывается что угодно, кроме работы.

Наум вошёл в гостиную и увидел Владилена. Владилен увидел Наума. Я увидела, как у одного вежливо напряглись плечи, а у второго – едва заметно сузились глаза.

Мужчины. Существа, способные за полсекунды устроить внутреннюю дуэль на тему «у кого тут право стоять рядом с женщиной», даже если сама женщина ещё не подписывала никаких актов приёма-передачи.

– Добрый вечер, – сказал Наум вежливо.

– Смотря для кого, – отозвался Владилен.

Я шлёпнула ладонью по лбу.

– Так. Нет. Даже не начинайте.

Наум посмотрел на меня.

– Я, видимо, не вовремя.

– Нет, – поспешно сказала я. – Просто... у нас рабочее обсуждение.

– Конечно, – очень спокойно кивнул он.

И вот это «конечно» было хуже любой сцены. Потому что в нём уже было: и понимание, и разочарование, и то самое мужское: а, ну ясно, значит, я тут лишний.

Владилен, мерзавец, молчал. Но в молчании его было столько надменного интереса, что мне очень захотелось швырнуть в него подушкой.

– Наум, – сказала я мягче. – Правда, всё нормально. Просто неудачный момент.

Он перевёл взгляд с меня на Спиридонова и обратно.

– Да. Вижу.

Господи, как неловко-то. Я терпеть не могу неловкость. Она липнет к коже хуже дешёвого тональника.

– Ладно, – Наум поднял пакет. – Творог и мандарины оставлю здесь. Не буду мешать.

– Ты не мешаешь.

– Я-то нет, – тихо сказал он.

Вот и всё. После такого мужчины обычно либо уходят красиво, либо превращают вечер в поле брани. Наум, как и положено хорошему человеку, выбрал первое.

Когда за ним закрылась дверь, я повернулась к Владилену. Очень медленно.

– Ну?

– Что «ну»?

– Вам весело?

– Niemand.

– Вы отвратительный человек.

– Это не новость.

– Зато теперь у меня есть официальный свидетель.

Он поднял бровь.

– Дорсункова, если вы ревнуете, это можно выражать мягче.

Я уставилась на него. Потом – на кофейную чашку. Потом снова на него.

– Так, – сказала я очень тихо. – Или вы сейчас извиняетесь, или я бью вас кружкой.

– За что?

– За всё.

Он усмехнулся. И, вместо того чтобы продолжить дразнить, вдруг сказал:

– Извините.

Я замерла.

– Что?

– Вы сказали: извиняйтесь. Я извинился.

– Так просто?

– Нет. Очень трудно далось. Чуть мужское достоинство не пострадало.

– Оно у вас, судя по всему, вообще живучее.

– Приходится.

Я всё-таки рассмеялась. И, к сожалению, ровно в этот момент поняла ещё одну неприятную вещь: рядом с Владиленом мне живётся слишком живо. А это уже очень опасный симптом.

Глава 16

Владилен

Если бы мне кто-то сказал, что я буду ревновать женщину, с которой ещё даже не целовался, к мужчине с пакетом мандаринов, я бы посоветовал этому человеку не пить на ночь.

Но вот он я. Стою в её гостиной. Делаю вид, что изучаю палитры. А на самом деле думаю о том, что Наум Латышев смотрел на Василису слишком мягко. Не как коллега. Не как сосед. Не как просто хороший знакомый. Так смотрят мужчины, которые уже примерили в голове женщину к своей жизни. К завтракам. К выходным. К больничным. К совместной старости и даже, возможно, к идиотским поездкам в строительный магазин.

Мне захотелось его ударить. Совсем немного. В рамках допустимой взрослой деградации.

И именно поэтому я в очередной раз напомнил себе, что проблемы начались гораздо раньше, чем я готов был признать.

– О чём вы так мрачно думаете? – спросила Василиса, возвращаясь из прихожей после ухода Наума.

– О мандаринах.

– Не любите цитрусовые?

– Люблю. Не люблю мужчин, которые носят их вам с видом будущего зятя собственной судьбы.

Она медленно повернулась ко мне.

– Вы сейчас что, серьёзно?

– К сожалению.

– То есть вы... ревнуете?

Вот. Наконец-то слово было произнесено вслух. Обычно в такие моменты мужчина обязан включить достоинство, скепсис и сделать вид, что он вообще выше подобных глупостей. Но я давно уже понял: с этой женщиной ложь работает плохо. А смешная честность – наоборот.

– Да, – сказал я. – Как последний идиот.

Она молчала. Потом подошла ближе. Очень близко.

– С какой стати, Владилен?

Хороший вопрос.

– Понятия не имею, – ответил честно. – Но факт от этого не исчезает.

– Мы с вами даже не...

– Знаю.

– И я вам ничего не обещала.

– Знаю.

– И вообще, я только что выгнала мужа.

– Тоже знаю.

– Тогда почему вы так смотрите на меня, будто это всё имеет значение?

– Потому что имеет.

Она замерла. Секунда. Две. Три. В гостиной вдруг стало слишком тихо. Даже Тучка, до этого вылизывавшая лапу с демонстративным безразличием, перестала и уставилась на нас как на сериал, который слишком затянулся, но всё ещё интересный.

Я сделал шаг вперёд. Не специально. Просто потому что она стояла слишком близко, а я уже не чувствовал того безопасного расстояния, которое всё ещё должен был соблюдать.

– Василиса.

– Не надо, – сказала она тихо.

– Чего именно?

– Говорить таким голосом.

– Каким?

– Будто вы сейчас меня...

Она осеклась. Я закончил за неё:

– Поцелую?

Её губы дрогнули. Не улыбка. Не протест. Что-то между.

– Я вас предупреждала, – напомнила она шёпотом. – За поцелуй могу ударить.

– А если рискну?

– Тогда уже вам жить с последствиями.

– Я давно живу с последствиями своих решений.

– И как?

– Обычно дорого.

– А сейчас?

– Сейчас – интересно.

Я поднял руку. Очень медленно. Так, чтобы у неё было время оттолкнуть. Уйти. Превратить всё в шутку. Оборвать. Но Василиса не двинулась.

Я убрал прядь волос с её щеки. Она вдохнула чуть резче. И всё. На этом моя выдержка закончилась.

Я поцеловал её. Не жадно. Не резко. Не так, как хотелось. Сначала – осторожно. Как будто спрашивал. Как будто давал ей право сказать нет даже сейчас. Но она не сказала. И через секунду уже сама подалась ко мне, вцепилась пальцами в мою рубашку и ответила так, что у меня внутри словно разом обрушилось всё давно выстроенное и тщательно укреплённое.

Вот и всё, Спиридонов. До свидания, остатки благоразумия.

Её губы были именно такими, как я и думал: умными, дерзкими, живыми, и совершенно не созданными для безопасных решений. Поцелуй мгновенно стал другим. Глубже. Горячее. Честнее.

Я прижал её к себе и в какой-то момент почувствовал, как она дрожит. Не от страха. Скорее, от того же, от чего и я: слишком долго держалась. Слишком долго жила не для себя. Слишком долго отказывала телу в праве выбирать быстрее головы.

Когда я отстранился, у нас обоих было такое дыхание, будто мы не целовались, а спасались бегством.

– Ну? – спросил я хрипло.

– Что ну?

– Бить будете?

Она смотрела на меня секунду. Потом подняла руку. И легонько шлёпнула по щеке.

– Для порядка, – пояснила.

Я рассмеялся. Господи. Как же я попал.

Глава 17

Василиса

Есть вещи, в которых женщина может врать миру сколько угодно. Что ей всё равно. Что он ей не нравится. Что поцелуй ничего не значит. Что это просто гормоны, стресс, недосып, сезонное обострение и ретроградный Меркурий вместе взятые.

Но себе врать труднее.

Поцеловал меня Владилен Спиридонов так, что, вернувшись ночью в кровать, я ещё долго лежала с открытыми глазами и чувствовала на губах его тепло.

Это было нехорошо. Совсем. Потому что:

– я ещё официально замужем,

– только что развалила свою семейную жизнь,

– не доверяю мужчинам,

– особенно самоуверенным,

– особенно красивым,

– особенно тем, чьи руки ты помнишь лучше, чем следовало бы.

Но факты были против меня. Я вспоминала, как он коснулся моей щеки. Как сдерживался сначала. Как потом перестал. И сердце, подлая мышца, реагировало так, будто это не начало потенциальной ошибки, а вручение долгожданной награды.

Утром Яна приехала без предупреждения. То есть как обычно. Она ворвалась на кухню, сгрузила на стол пакет с круассанами и с порога спросила:

– Ну? Ты живая?

– Отчасти.

– Отлично. Значит, можно есть.

Она налила себе кофе так хозяйски, будто ипотеку тут тоже выплачивала.

– Что у тебя с лицом? – прищурилась подруга. – Ты либо плакала, либо целовалась.

Я поперхнулась.

– Яна!

– О-о-о, – протянула она сладко. – Значит, второе.

– С чего ты взяла?

– Потому что после слёз у тебя лицо несчастное, а сейчас оно у тебя просто слегка грешное.

Я села напротив и уткнулась лбом в ладони.

– Я, кажется, поцеловалась со Спиридоновым.

– Не «кажется». Такие вещи женщины обычно запоминают точно. Он жив?

– Более чем.

– Ты – тоже, судя по всему.

– Не начинай.

– Даже не собиралась. Я пришла не начинать, а наслаждаться.

Я подняла голову.

– Мне плохо.

– Нет, дорогая. Тебе хорошо, и именно это тебя так пугает.

Чёрт. Вот за это я её иногда почти ненавидела – за прямоту, которая бьёт без наркоза.

– Он ненормальный, – пробормотала я.

– Все нормальные скучные.

– Он самодовольный.

– Да.

– Резкий.

– Да.

– Опасный.

– Безусловно.

– Мне с ним нельзя.

Яна откусила круассан и спокойно сказала:

– Значит, уже поздно.

Я смотрела на неё, а внутри поднималась знакомая волна сопротивления. Нет. Не может быть. Нельзя же так быстро. Нельзя после Ефима. Нельзя после развода. Нельзя после всей этой грязи просто взять и снова почувствовать себя женщиной, а не функцией. Нельзя ведь?

– Он мне рынок сломает, если захочет, – тихо сказала я. – Ты понимаешь это?

– Понимаю.

– У него связи, деньги, влияние. Один его косой взгляд – и половина поставщиков решит, что со мной лучше не работать.

– Значит, не спи с ним, пока не подпишете все акты.

Я уставилась на неё. Потом расхохоталась.

– Господи, какая ты пошлая.

– Это не пошлость, это стратегия.

Яна сделала ещё глоток кофе и вдруг спросила:

– А целовался как?

Я закрыла глаза. Очень зря. Потому что память тут же подбросила мне всё – в деталях.

– Вот! – торжествующе воскликнула подруга. – По твоему лицу всё понятно. Всё, диагноз поставлен. Там не просто «ничего такой поцелуй». Там уже стихийное бедствие районного масштаба.

– Я тебя сейчас придушу.

– Не получится, ты слишком занята внутренним развратом.

– Яна!

– Молчу-молчу. Но, Василиса... – Она вдруг посерьёзнела. – Только осторожно. Очень.

– Потому что он опасный?

– Потому что ты сейчас хрупкая, а делаешь вид, будто железная.

Я не нашлась, что ответить. Потому что это тоже была правда. Почти всё, что меня защищало последние годы – язвительность, собранность, профессионализм, контроль – вдруг дало трещину. И трещина почему-то была в форме губ Владилена Спиридонова.

Что, согласитесь, вообще не похоже на надёжную жизненную стратегию.

Телефон завибрировал. Сообщение. От него.

«Доброе утро. Надеюсь, вы не сожалеете о вчерашнем профессиональном обсуждении. В. С.»

Яна увидела, как изменилось моё лицо, и безошибочно заявила:

– Пиши: «Сожалею, что не ударила сильнее».

– Он не поверит.

– Тогда пиши правду. И пусть сам мучается.

Вот к этому совету стоило прислушаться. Я написала:

«О поцелуе не жалею. О здравом смысле – да. В. Д.»

Ответ пришёл почти сразу.

«Отлично. Я тоже не жалею. А здравый смысл мы, видимо, похороним вместе. В. С.»

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно, но неотвратимо разворачивается что-то опасное. И уже не факт, что остановить это вообще получится.