Текст книги "Дочь реки (СИ)"
Автор книги: Елена Счастная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Глава 10
Гроза пробежала через двор – туда, где только что скрылись трое мужчин. Обошла терем и вышла к нескольким дружинным избам: совсем немного их стояло здесь по сравнению с Волоцким детинцем. Да и те теперь не заполнены так, как раньше: хоть и были кмети умелыми воинами, а все равно многие не избежали участи Морановых женихов. Теперь ей их ласкать в своих чертогах, по ту сторону реки Смородины. Отгорели уже все крады, насыпалась земля над ними, и дальше только князю решать, сколько новых гридей набирать на опустевшие места. Ведь Белый Дол, стоящий в развилке рек, нельзя оставлять без должной защиты. Иначе в другой раз все может статься еще хуже, чем теперь.
Гроза сунула шлем и снятый на ходу поддоспешник в руки отрока, что попался навстречу, с коротким приказом отнести в клеть с оружием. Оттуда она их и взяла. Покрасоваться хотела, признаться – для себя самой больше. Покружить на ристальном поле, как настоящий кметь. Да вот на беду оказался там Владивой, а она его издалека не сразу узнала – в сумерках-то да через прорези шлема, что то и дело на глаза сползал. А как разглядела, кто это, так отступать стало уж поздно. И щадил ее князь заметно, в половину не так рьяно гонял, как мог бы. Все больше потешался – взглядом одним – над незадачливым даже не гридем, а отроком, которому вздумалось вдруг на себя бронь примерить, пусть и неполную, да в руку меч взять. А Гроза не только отбиваться да нападать изредка успевала, а еще и против воли Владивом любовалась. Зря говорят, что князья, как на стол садятся, так воинами перестают быть. И любой кметь через пяток зим сможет с ним потягаться в умениях. Нет, князь спуску себе не давал и, говаривали в детинце, на ристальное поле выходил, как позволяли заботы да разъезды, порой частые. Вот как сейчас.
Она не поняла, в какой миг Владивой узнал ее: может, сразу, а может лишь во время схватки. Но то, что он сделал после, Грозу хоть и не удивило, а все равно встряхнуло невольно. И опалил ее князь снова своим пылом, своим желанием, что умело всплескиваться неожиданно, резко – так, что и подготовиться не успеешь. И она была даже рада тому, что рядом прошли ватажники. Иначе снова пришлось бы себя корить за многое, что на том ристальном поле случилось бы.
Да вот только то, что он с Рарогом сотворить приказал – то никак не желало в голове укладываться. И Гроза, пока шла до дружинной избы, все гадала, что же случилось такого между князем и находником, что тот приказал кметям в нечестном нападении на него замараться. Сам-то как теперь о том вспоминать будет? Даст ли ему спокойно бывать воинская честь, которой он пренебрег?
Гроза нарочито громко затопала у порога избы, кашлянула даже, прежде чем внутрь заглянуть: а то мало ли на какой вид можно наткнуться – не забудешь. Все ж обиталище мужицкое. Она просунула голову внутрь: там было хоть и не темно совсем, но от нескольких лучин становилось не намного легче что-то разглядеть: так только, от стены до стены пройти, не споткнувшись и не налетев впотьмах на лавку. Только у одной лавки света было чуть больше: он освещал все вокруг зыбким пятном, плясал по своду избы, по бревнам желтоватым. Пахло смолой и немного – хворобой. Все ж многие соратники Рарога еще отлеживались здесь после ранений. А той хоромине, где долго болеют, становится присущ особый запах трав и телесной борьбы с недугом. Ватажники, что привели сюда старшого, обернулись к Грозе, как один. Уставились хмуро, как будто знали точно, кто в случившемся она виновата.
– Я посмотрю, если можно, – пробормотала Гроза, оробев на мгновение под неприветливыми взглядами мужей. – Помогу… Вы только воды из колодца мне принесите. И в поварне Праве скажите, чтобы заварила коры дубовой и лопуха.
Хотя тут, верно, кого-то из женщин здешних лучше было позвать: более умелых. Да с ушибами и Гроза справится. Охладить, пока совсем не налились кровью, а там отвары помогут.
– Пойдите, прогуляйтесь, – чуть хрипло отозвался Рарог, и соратники его без единого слова против друг за другом все вышли из избы.
Находник встал тяжко с лавки, на которой сидел, прислонившись спиной к стене. Глянул искоса с горькой насмешкой во взоре. Гроза ослепла почти, зажмурилась на миг, как она повернулся к ней спиной и, быстро пояс распустив, стянул верхнюю рубаху, а за ней исподку. Перекатились мышцы крепкие по лопаткам, прочертилась четче длинная ровная ложбинка вдоль хребта, теряясь за гашником портов. Да тут не на то смотреть приходилось, а на еще пока бледные багровые разводы под ребрами, у шеи самой, что становились, кажется, ярче с каждым мигом. Еще день
– и появятся на их месте синюшные пятна, что долго еще будут отдаваться болью при каждом движении.
Гроза подошла, встала, не решаясь даже вздохнуть слишком громко, не то что слово сказать. И до того стало погано на душе от мысли, что все ж она в том виновата. Наверняка князь не смог сдержать ревности и с догадками своими – пусть и неверными – совладать.
– Ну, чем помогать будешь, Лиса? – без тени улыбки в голосе спросил Рарог. – Умеешь? Или от тебя только беды одни?
– А ты, вижу, на меня злишься? – не удержалась она.
Отчего-то слова его, в которых ничего обидного пока и не было, все равно задели, словно острым кончиком серпа, пробуя, примеряясь, как можно глубже полоснуть. Рарог голову повернул, комкая в кулаке рубаху, которую так и не положил на лавку. Блеснули мелкие капли пота над густыми бровями.
– Я все думал, что мерещится мне, – так и не ответил он. – Что в духоте тогда, на пиру, привиделось. Ан нет…
Гроза уж и руку подняла, чтобы дотронуться до едва заметной ссадины на белой коже находника, да опустила вновь, сглотнув скакнувшее к горлу сердце. To упало, словно оборвалось, и заколотилось отчаянно, гоняя по телу тугие волны.
– Что привиделось-то? – все же решилась спросить.
– Коль ты князя полюбовница, так скажи сразу, – словно душу на части порезал Рарог.
Вот так прямо, не увиливая. Не намекая на сплетни. Подцепил сильнее, полоснул глубоко зазубренным краем холодного лезвия, на которое стал похож его голос.
– И что изменится от того? – Гроза постаралась говорить ровно. – Если бы даже это и правдой было?
Он совсем обернулся через плечо. Поморщился, верно, от боли, что наверняка прострелила его в месте самого сильного удара, от которого остался большой кровоподтек. Его лицо, чуть лоснящееся от испарины, было сейчас каким-то другим. Непривычным. Словно он многое понял нынче, но со многим мириться не хотел.
– Так ты скажи, – настоял он. – А уж я решу, что с этим дальше делать.
– А ничего не делай, – Гроза повела плечом, сжав кулаки: до того хотелось приложить ладони к его горячей коже. И может, этим хоть как-то облегчить боль, хоть она и не целительница вовсе.
Но топот торопливых шагов заставил вздрогнуть. Калуга, гневно сопя, принес-таки ведро ледяной воды. С грохотом поставил на землю, повесил на край его чистую тряпицу, которую, верно, уже успел у женщин раздобыть, и вышел все так же резко и быстро. Скоро, верно, и отвар принесет. Гроза наклонилась, смочила тканину, обжигая пальцы нестерпимой родниковой стужью. А как выпрямилась, Рарог уж к ней лицом стоял. И взгляд сам собой скользнул по его животу, тревожно вздымающемуся, бугристому. По груди, покрытой, оказывается, редкими рыжеватыми волосками, почти незаметными, по шее, дрогнувшему кадыку – и до самых глаз, черных теперь – от разочарования и мрака, что был вокруг и внутри него.
– Ничего не делать, говоришь? – усмехнулся. – А если хочу? Только, думаешь, мне хочется ни за что от князя тычки получать, когда ему вздумается полдюжины кметей на меня натравливать? Уж лучше за что-то. Чтобы не зря.
Он резко выбросил руку вперед и обхватил Грозу за талию. Крепко, ощутимо сдавливая ребра прижал к себе. Громко шлепнулась плохо отжатая тряпица о его грудь, когда Гроза уперлась в нее кулаком. Рарог зашипел тихо, как тонкая струйка воды потекла по его горячей коже, проскользнула по грудине и впиталась в рубаху Грозы. Намокшая ткань тут же прилипла к телу, и через это пятнышко гневный жар Рарога грозился оставить ожог. Гроза дернулась со всей силы. Находник, силясь ее удержать, скособочился слегка и отпустил. Его губы вмиг побледнели до пепельной серости. Он сел на лавку, прижимая руку к боку. И показать-то не хотел, насколько плохо ему, но не смог удержать все внутри, за стеной нахальства и злости.
– Уходи, – бросил он тихо. – Сам справлюсь. А как очухаюсь немного, мы отплывем тут же. Пусть князь радуется. Послужу ему этим летом. Русинов надо прогнать, иначе дальше только хуже станет – обнаглеют. Тогда никому жизни не станет. Можешь так и передать Владивою, когда ляжешь с ним…
Гроза и подумать не успела, как вскинула руку и шлепнула его ладонью по щеке. В последний миг только сдержалась, чтобы удар не вышел таким сильным, как хотелось. Но Рарог все ж выдохнул резко, чуть отвернув голову. Глаза его спрятались за преградой упавших на лоб волос. Да видеть не надо, чтобы знать, что сейчас в них плещется.
– Ты права не имеешь мне такое говорить! – Гроза швырнула тряпку в ведро. – Ты никто мне, и я тебе ничего не обещала. А уж выдумал себе невесть что. Ветер в поле, то тут, то там – чего ты хочешь от меня? Сказала же, не думай даже. Тебе ведь хуже будет, если…
Она вздохнула, так и не решившись даже додумать, к чему могла бы привести их с находником долгая жизнь бок о бок. Она еще миг мерила замершего с опущенной головой Рарога взглядом и пошла вон из избы. Хотела помочь – да лучше бы и не совалась даже. Пусть уплывает подальше отсюда. Может, и не пересекутся больше дороги их – даже если он и впрямь решил князю на службу пойти. Да, коли позволят боги, Грозы в детинце и не будет больше – и пусть хоть живет там теперь.
Отчего-то трудно дышать было. И ворот, стянутый маленькой сустугой, давил на горло. Прохлада весеннего вечера холодила спину, пробираясь сквозь чуть влажную сорочку, впитавшую легкую испарину после поединка с князем. Гроза зашла было в свою горницу, умылась и переодела рубаху, но передумала оставаться и отправилась к Беляне. Прямо босиком, на носочках перебежала до соседней хоромины, такой же маленькой, как и ее.
Княжна – удивительно! – была одна и еще не спала. Сидела на лавке и, кажется, уже очень давно расчесывала льняные пряди гребнем. Они так и струились чуть волнистым потоком, гладкие, подсвеченные огоньками лучин, что стояли на столе у окна, а девушка все водила и водила по ним костяной гребенкой и смотрела перед собой, то сводя брови, то расслабляя. Она встрепенулась, как заметила Грозу. Та в несколько торопливых шагов проскочила через горницу и подбитой птицей упала на колени подруги. Беляна замерла озадаченно, но в следующий миг опустила ей на макушку легкую ладонь.
– Что случилось? – спросила тихо. И сама же ответила: – Отец приехал.
Как будто это объясняло все и для всех. У них-то, наверняка, тоже разговор нелегкий случился, как свиделись. Снова княжна вынуждена была с любимым расстаться по его воле – и теперь уж, кажется, навсегда. Потому что князь с этого дня и шагу дочери не позволит без пригляда ступить. Больше Беляна говорить ничего не стала, мерно поглаживая Грозу по голове. После косу ее распустила, бережно распутала пряди, давая отдых голове, которая так и разрывалась от мыслей, ни за одну из которых нельзя было ухватиться. Гроза дышала в колени подруги, и хотела заплакать, а не получалось как-то. И все тянуло что-то в груди: вернуться в избу ту дружинную и в глаза Рарогу снова взглянуть. Зачем? Что он еще ей сказать может, кроме обидных слов? И не хотелось расставаться вот так: разругавшись, а по-другому, видно, не получится.
Они с Беляной так и уснули вместе, потеснившись на одной лавке – в обнимку. И каждая внутри свою боль несла, связанную с Владивоем. Утром тихо зашла челядинка, поставила на стол кувшин свежей воды – и так же неслышно удалилась. А Грозе полегчало малость от этой молчаливой ночи рядом с подругой, которая не расспрашивала ни о чем, но все понимала. Как вернулась она к себе, успела только умыться, переодеться да косу переплести, чтобы не ходить растрепанной, и прибежала другая челядинка, чтобы передать наказ Ратши к нему немедля явиться. Гроза лишь взвара клюквенного перехватила – и к отцу побежала.
Ратша встретил ее смурной и задумчивый сильно. Отхлынула уж опасность от ворот Белого Дола, от околицы Белодоли – и теперь туман отчуждения снова помалу затягивал его глаза. И не слишком заметно, кажется, а словно бельма какие встают: Гроза видела такое уже не раз. Порой он на много дней в полузабытье мог провалиться. И тогда только следи, чтобы не увела его река к берегу, не заставила броситься в воду. Кмети здешние уж привыкли к такой особенности воеводы и по личному велению Владивоя не спускали с его ближника глаз.
Он взглянул на дочь, как та присела рядом с ним на скамью у стола, махнул рукой на снедь, что была на нем расставлена: ячменная каша с брусникой, еще оставшейся с последних зимних запасов, хлеб удивительно свежий – женщины расстарались нынче ради приезда князя, все хотели ему из последних сил угодить. Исходил паром сбитень в кувшине, но отчего-то есть совсем не хотелось.
– Я отправил человека к Будегостю в Ждимирич, чтобы Домаслав сюда приехал, – проговорил отец ровно. – Пора уж. Хоть повидаешься с ним, залог сватовства отдашь, чтобы не сомневались они больше. А там после Ярилы Сильного да к Купале, может, и сватов пришлют.
И до того все его слова бесцветными были, будто он ни единой своей настоящей мысли выдать не хотел. Но печалило его и тревожило что-то сильно.
– К чему такая спешка, отец? – попыталась сохранить спокойствие Гроза, хоть внутри все и закрутилось тугим узлом. – Пусть бы на Ярилу и приезжал Домаслав, а там решили бы.
– Решили, – усмехнулся воевода. – Ты скоро такого нарешаешь, что мне баструка князевого воспитывать придется.
Перед глазами потемнело на миг. Нет хуже ничего, чем стыд от того, что отец вдруг обо всем догадался. Неведомо, кто ему в уши напел, неизвестно, кто мог их с Владивоем ночью на ристалище увидеть, а теперь Ратша и впрямь разгневался сильно.
– Не будет такого, – только и буркнула Гроза, едва сумев протолкнуть горький комок по горлу.
– Будет-не будет, а Владивой надавит – и под себя уложит быстро, – отец махнул рукой. – А ты все ж дочь рода старого, который от самого Белояра, первого князя идет. Мы князьям, посчитай, родня дальняя, крови от них недалекой. Не спутайся я с твоей матушкой, так выдал бы тебя сейчас замуж за княжича какого – не меньше. Да не просто меньшицей, а старшей женой, может, и княгиней будущей. А так… У Домаслава тоже род хороший. Отец его большое уважение имеет среди многих старейшин. У людей…
Ратша вдруг смолк, словно устал говорить. Посмотрел на Грозу внимательно и отчаянно – будто и впрямь за нее боялся, да показать не хотел.
– Я понимаю все, – она кивнула. – Только ты же знаешь, что не будет Домаславу рядом со мной счастья.
– Ты вила только наполовину, – сразу разгадал ее слова Ратша. – Обручишься, голову покроешь, дитя родишь – и не за что будет ей зацепиться, чтобы тебя за собой утянуть, дозваться.
– Ты не знаешь точно…
– Не знаю. Но надеяться могу. Ты одна у меня, и я жизни тебе лучшей желаю. Не уйти неведомо куда вслед за матерью, не стать наложницей князя. И не спутаться с находником этим. Тьфу… Хочу, чтобы по-человечески, по заветам богов у тебя все было. Даст Лада, так и сложится.
– Зря ты про Рарога так, – неведомо зачем заступилась Гроза. – Он не так прост, как кажется. И скрывает многое. Да и на службу Владивою собрался. Будет не хуже других кметей, а то и десятников.
– Да знаю я, что он непрост, – покачал головой Ратша. – И даже слыхал, в чем. Да только тебе об этом знать не нужно. И подальше от него держись. Вот уж кто вилы речной хуже.
Они замолчали надолго. Гроза даже попыталась каши съесть – ароматной, чуть сладкой от пустивших сок ягод, а в горло она плохо пролазила. Да и Ратша не слишком-то налегал на еду, хоть ему-то сил много нужно, такому мужу огромному. Как покончили они с утренней, отец вздохнул громко, повернулся вновь к Грозе и легонько хлопнул по столу: чтобы Божью ладонь не обидеть ненароком.
– Жди теперь жениха в гости. На торг в преддверии Ярилиного дня съезди, купи, лент на рубахи нарядные. Льна хорошего. Самой-то ткать нынче некогда.
Ни на какой торг Гроза не поехала, засела сама за рукоделие: хоть какое-то отвлечение, да и с князем, сидя в светелке, не встретишься даже случайно. Лишь ненадолго стало легче, как уехал Владивой на четыре дня в Любшину: со старейшинами говорить и решать, как дальше будут защиту веси, которая для многих лихих викингов, точно капля меда для муравьев, выстраивать. Уехал с ним и отец, да свободы никакой от этого ни Беляне, ни Грозе не вышло.
Кмети едва не по пятам за ними ходили, горницы их охраняли. Челядинки присматривали тоже. А уж пуще всего Драгица. И если гриди шли напролом и особо не скрывались, то женщины умели наблюдать так, что и не сразу заметишь. Зато уверенными быть можно, что любую мелочь, любое слово, неосторожно сказанное, обязательно услышат и воевода с князем, как вернутся. Потому подруги просто старались занять себя делами полезными и вынимающими все тяжкие мысли из головы. Садились в небольшой светелке и плели ленты на очелья или для украшения рубах и понев. Ткали – то одна, то другая – на небольшом и, видно, очень старом стане. Говорили помалу, конечно, но все не о том, о чем поговорить хотелось.
Так и рвались с губ княжны слова о Люборе, который, наверняка, как-то умудрялся и сейчас справляться о судьбе той, кого в жены взять хотел. Не верилось, что позабыл и надежды оставил все ж заполучить любимую. А Грозе отчего-то хотелось упомянуть Рарога, который ушел по реке со своими людьми, как только немного прошла боль от побоев. Лишь начал он ходить, не хватаясь бездумно то за один бок, то за другой. И казалось, что мысли сейчас несутся вслед за ним, куда-то в невидимую даль, что так похожа на Тот Свет – потому что так же недостижима, непонятна и пугающа.
Но пятерицу назад князь с воеводой вернулись, а почти вслед за ними приехал и Домаслав Будегостевич, гость дюже долгожданный. А что нет? Ждали его все, хоть и по-своему. Ратша – чтобы дочь замуж спровадить в скором времени. Гроза – чтобы попытаться Домаслава отговорить от затеи скорой и опасной. Не знала пока, конечно, как убеждать его будет и станет ли он слушать. Но она хотела попробовать: авось не глухой и не бездумный совсем, уж слыхал, что о Грозе люди толкуют, о ее матери и том, какое приданое та ей оставила. Может, хоть что-то в нем дрогнет сомнением.
Думается, ждал и Владивой – зачем, только ему одному ведомо. Но так и сквозило постоянное нетерпение и напряжение в его взоре, когда все ж сталкивались они с Грозой в стенах острога.
Домаслав заявился в сопровождении молодых приятелей, самых ближних друзей. Шумно от них сразу стало во дворе: по тому гомону Гроза и узнала, что в остроге гости. Выглянула в окно, сощурилась от света яркого, что лился с каемки ослепительной большого облака, повисшего прямо над теремом. Да чуть о верхнюю перекладину затылком не стукнулась, опустив взгляд во двор. Настал все ж этот день.
Домаслав, не слишком высокий, скорее коренастый, стоял впереди своих ближников, а к нему уже спускался Ратибор. Поправил воевода пояс, разглядывая парней, один справнее другого – и улыбнулся приветливо. С готовностью он обхватил своей широченной ладонью запястье Домаслава, пожал, не жалея – тот выдержал. Пронеслась по небу закрывавшая Дажьбожье око тучка, и поток нестерпимо ярких, теплых лучей хлынул на светло-русую макушку Домаслава. Яркой зеленью вспыхнула его рубаха, аккуратно вышитая, с тонкими шелковыми лентами по краям рукавов и ворота. Парень поднял голову и встретился взглядом с Грозой, которая так и не успела спрятаться, увлеченная разглядыванием гостей. Она помнила его лицо хорошо, хоть и видела последний раз уж, посчитай, пять зим назад. Все такой же открытый, с чертами, больше на княжеские похожими: видно, что рода хоть и не самого старшего, но и не последнего. Домаслав улыбнулся широко, прищурился, словно светило само ослепило его. Гроза невольным жестом пригладила волосы. И до слуха отчетливо донеслись слова назначенного отцом жениха:
– Хороша у тебя дочь, Ратибор. И с другого конца княжества не жалко было бы ехать.
Парни все позадирали головы, чтобы воочию убедиться, так ли она хороша, как приятель их говорит. Загомонили одобрительно – и только строгий взгляд Ратши заставил их стать чуть серьезнее и смолкнуть хоть немного. Воевода махнул рукой Грозе, чтобы не глазела зря – и та вновь вернулась в прохладный полумрак горницы. И голову отчего-то вело. Наверное, от ясного теперь осознания, что слова отца, которые, наверное, казались чем-то несбыточным, шуткой, насмешкой ли Недоли, все же обернулись правдой. Вот он, приехал Домаслав – настоящий, красивый – кого обманывать. И смотрит на нее так, будто вчера только виделись и в тайне от родичей целовались у реки. Наверное, оттого, что знала Гроза его с самого детства. И близость эта, засевшая в самые глубины души, теперь поднялась взбаламученным песком со дна, затуманила взор, встала колючей пылью в горле, теплом в затылке. Обернулись все воспоминания теперь другой стороной, окрасились другими красками, повзрослев, отяжелев – и наверное, не будь Гроза той, кем быть ей кровь матушки назначила, она, может, и поняла бы сейчас, что отец сделал все правильно. Что он постарался для дочери так, как только мог.
Но Гроза все ж помнила, кто она есть. И что ждет ее дальше. А потому легкое волнение схлынуло так же быстро, как накрыло ее, оставив за собой только полосу пустого холодного берега: с обрывками былых радостей, теперь незначительных, хлипких, как лохмотья тины и тонкие веточки, что застревают в мокром песке.
Скоро прибежала и челядинка Риска, позвала скорее в общину: гостей приветствовать, чествовать, угощать самым лучшим, что водилось еще в остроге в ту пору весеннюю, когда прежние запасы на исходе, а следующих урожаев ждать еще долго.
Гроза прихорошилась, как могла: не позорить же теперь отца видом растрепанным и смурным. Челядинка помогла ей надеть поверх нижней рубахи верхницу нарядную, крашеную корнем марены, еще совсем новую, а потому яркую. С тонкой зеленой каймой шелковых лент по вороту и рукавам. Перехватила талию тканым пояском. Подвески бронзовые шумящие, прикрепила на грудь возле плеча. И нитку бус, бережно собранных с самой юности, с оберегами, не забыла.
И старалась она все ж больше для Ратши. Чтобы с гордостью он смотрел на единственную дочь, а не думал только о том, чтобы после ее отчитать за вид неподобающий.
Скоро она вошла в общину – и негромкий разговор мужей тут же стих. Все повернули головы в ее сторону: даже неловко стало, хоть Гроза и привыкла к вниманию. Да все считала, что сама она не больно-то его достойна: все чары материнские мужчин влекут. И сейчас то же чувство покоя не давало, от которого горько в горле становилось. И хотелось бусы с шеи сорвать, очелье скинуть и волосы растрепать, чтобы видно стало сразу, кто она такая на самом деле. Не ведьма, да немногим лучше нее.
Но Гроза натянула на губы приветливую улыбку и степенно прошла дальше, одаривая взглядом каждого парня, что на нее смотрел в эти мгновения.
– Здравы будьте, – поздоровалась, слегка склонив голову, и посмотрела теперь на Домаслава. – Здравствуй, Домаслав Будегостевич.
Тот и с места подскочил, как будто толкнул кто его, задремавшего. Порывистым взмахом руки откинул ото лба теплого ржаного цвета волосы.
– Поздорову, Гроза… – и добавил, спохватившись: – Ратиборовна.
Опустил уважительный взгляд на воеводу, а тот кивнул одобрительно, как будто то, как встреча дочери с женихом прошла, ему понравилось. Видно, ждал от нее вывертов каких, а то и нежелания даже к гостям выйти. Да не хотелось ей сейчас упрямиться, не хотелось обижать ни в чем неповинных людей пренебрежением и отца позорить.
Она подошла к скамье, чтобы рядом с Ратибором присесть, и в спину вдруг нагретым воздухом снаружи качнуло. Она не обернулась даже, не взглянула и не услышала ничего, только поняла, что Владивой пришел. Впился его взгляд как будто в самую шею, скользнул до пояса – точно пальцы твердые, чуткие, ощупали. И захотелось вмиг голову откинуть, поддаваясь на незримую ласку. Она выдохнула медленно, присаживаясь, делая вид, что и не заметила ничего. А после только, как послышались шаги, повернулась к князю.
Парни так и повскакивали со своих мест, наперебой кланяясь, но приветствовать правителя от имени всех, оставил право Домаславу. Тот не растерялся вовсе, хоть воочию князя видеть ему доводилось вряд ли часто. Приветствовал его громко и с должным почтением, храня на губах улыбку не слишком широкую, но достаточную для случая. И на какой-то миг взгляды их с Владивоем, направленные друг на друга, заледенели. Как у двух волков, которые столкнулись на узкой глухой тропке в голодную пору. Неведомо как, но Домаслав, похоже, почувствовал угрозу, что исходила от правителя. Может, тот и не хотел ее выказать, а Гроза ощущала ее так ясно, будто та паром банным обдавала с головы до ног. И уж намокли завитые прядки за ушами от испарины: то ли опаски невольной, то ли шальной, почти безумной радости, что вспыхивала короткими проблесками в груди. Как ни крути, а любая девица возгордилась бы, если бы сам князь вот так безмолвно, но понятно для многих, кто увидеть это хотел, заявлял бы на нее права. Чем Гроза другая? Рядом с Владивоем она и чувствовала себя порой девчонкой бестолковой, податливой, отзывчивой к ласкам того, кто ее восхищал, к кому она тянулась неосознанно. И сколько бы она ни пыталась побороть это опасное чувство, оно все равно постоянно бросало ее словно в кадку с теплым медом, из которого не выберешься так просто. Да после еще долго липнуть будет.
Князь сел во главу стола, что была не занята, хоть Ратша в этом остроге и был единственным боярином, старшим, кому только и можно это место занимать. Но раз тут Владивой – то ему как раз по праву. Разговор, который на время затух с появлением Грозы, теперь и вовсе, казалось, окончательно помер. Парни переглядывались тихонько, ожидая, когда правитель заговорит первым, о чем пожелает расспросить.
– Стало быть, в поисках невесты ты сюда приехал, Домаслав Будегостевич, – улыбнулся Владивой, сложив руки перед собой.
И с вызовом посмотрел на воеводу, который набычился заметно. Неведомо какие разговоры были между ними, пока они в Любшине гостевали, а многие из них, видно, были не слишком приятными. Гроза знала отца и понимала, что вряд ли он смолчал, как догадался, что князь на нее вовсе не равнодушно смотрит. И даже не как смотрит на дочь. To, кажется, чем дальше, тем яснее становилось каждому. Вон, даже Домаслав сразу заметил.
– А чего искать? – развел руками сын старейшины. – Уж найдено все давно. Наверное, даже раньше, чем я это понял. Ни одна знакомая мне девица не сравнится с Грозой Ратиборовной.
Владивой покивал, плотно сжимая губы.
– Ты не удивляйся, Домаслав, что я сюда пришел, – улыбнулся князь одним уголком рта. – Гроза мне все равно что родная. Прожила в детинце ни одну зиму, все рядом с Беляной. Потому и тревожусь о ней так же, как Ратибор.
– Я понимаю, – с легким напряжением в голосе ответил парень. – И любому приятно, что самого князя судьба воспитанницы беспокоит. Но я уверить хочу, что все сделаю, чтобы подле меня, в моем доме ей жилось не хуже, чем в детинце.
– Это вряд ли, конечно, – рассмеялся Владивой. – Но я посмотрел на тебя – и моя душа успокоилась. Ты – достойный преемник отца, которого я давно знаю и уважаю безмерно. Потому Ратшу в сговоре с ним о вашем обручении с Грозой поддерживаю. Хоть ему, верно, мое одобрение и не нужно.
Он выразительно посмотрел не на воеводу, а на Грозу – и у нее аж уши загорелись. Если бы не колты, что немного их прикрывали, все увидели бы, верно, как они полыхают краснотой. Ратша ничего не стал отвечать на слова князя, только крепче пальцы в замок сомкнул. А Владивой принялся расспрашивать сына старосты о том, как прошла весна в Ждимириче, как поживает отец и матушка, не сосватали ли еще сестер-погодок, которые уже вошли в ту пору, когда можно о замужестве думать: удивительно, как все помнил. Даже Гроза уж в лицо малявок тех не помнила, какими были Вратка и Гасава, когда она еще жила в той большой веси, которую от города, верно, отличало лишь то, что стен вокруг нее никто не возвел. Да и крома не было, конечно. Но люда там самого разного всегда было уйма.
Так и потекла беседа дальше, а ей оставалось лишь слушать и присматриваться. Кажется, парни уж совсем разомлели от внимания князя. И Домаслав перестал украдкой зыркать на правителя с легкой вопросительной опаской: не мерещится ли? Один Ратша сидел, словно истуканом вдруг обратился. На все вопросы князя или гостей отвечал неохотно – и показалось вдруг, что прямо сейчас накроет его то состояние недоброе, когда и вовсе его сложно дозваться. Гроза и прислушалась невольно: не почуется ли чего, зова какого, притяжения, что заставило бы отца оторваться от яви?
И вдруг, словно терпение у него закончилось. Ратша встал, оперся ладонями о стол и окинул мужей взглядом.
– Хорошо познакомились, – улыбнулся через силу. – А теперь пусть Гроза и Домаслав чуть вдвоем побудут. Им, верно, тоже есть о чем с глазу на глаз посудачить.
И с понятным напором он взглянул на дочь, прежде чем выпрямиться и пойти прочь из общины, что уже разогрелась, наполнилась легкой духотой от силы, что излучали молодые парни и умудренные мужи, сидя здесь за разговорами и медовухой, которую принесли отроки, как только пришел сюда князь.
Владивой дернул уголком рта, но возражать не стал, хоть и мог за пояс быстро ближника заткнуть, коли ему нужно. Он поднялся вместе со всеми, а пошел впереди. А когда за спиной Грозы проходил, у нее внутри все так и замерло от легкого касания руки – как будто всего лишь случайного – под лопаткой. Словно упредить хотел князь ее, чтобы слишком-то с женихом не любезничала.
Да ей и не хотелось. Пока слушала она толки мужей, не вмешивалась и все думала, что после говорить Домаславу станет. А вот он сидел теперь перед ней, улыбался легонько, внимательно и благожелательно разглядывая ее лицо. А слова все разумные, веские, вдруг пропали из головы.
– Я рад тебя видеть, Гроза, – первым заговорил Домаслав, будто они только сейчас встретились. – Может, и не поверишь, но дня не проходило, чтобы не вспоминал тебя с тех пор, как ты из Ждимирича уехала.
