Текст книги "Бестолковый роман: Мужчины не моей мечты"

Автор книги: Елена Перминова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мебель

Михаил Михайлович проснулся и приоткрыл глаза. Он знал, первое, что попадет в угол его зрения, будет рисунок обоев: вдоль серой дорожки коричневые цветочки. Потом взгляд наткнется на старую, колченогую тумбочку, увенчанную новым – недавно купленным – телевизором «Сони», левее появятся два продавленных, с деревянными ручками кресла, еще левее – громоздкий, трехдверный шкаф с помутневшим зеркалом.

Но если отвести глаза в сторону, можно сосредоточиться на рассмотрении нового, из настоящего дерева письменного стола. Михаил Михайлович купил его на распродаже антиквариата, чем окончательно вывел из себя супругу. Зато после того, как семейный скандал затих, Михаил Михайлович каждый день с огромным удовольствием медленно, как бы лаская, проводил рукой по теплой поверхности стола, включал и выключал настольную лампу, наблюдая, как меняется цвет дерева, и только после этого, как будто совершая некое таинство, делал записи в дневнике. Это место для Михаила Михайловича было единственным, где он чувствовал себя комфортно. Он даже намеревался отгородить его шкафом, чтобы создавалось впечатление закрытого пространства. Но его жена не допускала никаких новшеств.

Всякой вещи должно быть свое место, – твердила она каждый раз, как только Михаил Михайлович пытался что-то переставить в квартире. Однажды он во время ремонта поменял мебель местами, но жена, тут же заметив непорядок, потребовала, чтобы все было расставлено по местам.

Не разрешала она и менять обои и, закупив как-то пятьдесят одинаковой расцветки рулонов, выдавала мужу на ремонт столько, сколько хватало, чтобы оклеить одну комнату. Поэтому Михаил Михайлович каждый раз, сдирая выцветшие коричневые букетики вдоль серой дорожки, наклеивал такие же, только новые.

– Сколько можно, – проворчал он, отводя глаза в сторону. – Каждый день одно и тоже. Надоело. Душа просит перемен. Сегодня, именно сегодня. Нет! Сейчас. Я скажу ей, что наш брак был большой ошибкой. Что я ее никогда не любил. Хватит. Натерпелся. Тумбочку на свалку, кресла – на помойку, обои – к чертовой матери, я – на свободу.

Он встал и осторожно, так, чтобы не услышала жена, которая плескалась в ванной, открыл форточку. Не успев глотнуть свежего воздуха, как услышал ее шаги и съежился.

– Закрой ворота-то, не май месяц, – крикнула Тамара Федоровна, еще не доходя до комнаты. – Ишь, жарко ему. Еще ничего не сделал, уже вспотел. Давай, заправляй постель и собирайся на работу. Чтобы сегодня выяснил насчет прибавки к зарплате. Пора бы уже к сорока годам и должность получить. У всех мужья как мужья, а ты все в рядовых ходишь. На вот, мусор вынеси.

Михаил Михайлович с радостью вышел на лестничную площадку и плотно закрыл за собой дверь. Со свистом набрав в легкие воздуха, он стал медленно, приставляя одну ногу к другой, спускаться по ступенькам.

«Но это разве жизнь, – размышлял он. – Нет! Я ей скажу. Сегодня скажу. Нет, сейчас. Я тебя никогда не любил... Наш брак – это ошибка».

Он нехотя вернулся домой, поплескался в ванной, стараясь задержаться там как можно дольше и, услышав: «что ты там копаешься?», послушно сел за стол. Не почувствовав вкуса традиционной яичницы, он, пряча за чашкой чая глаза, представил, как скажет: «Тебя бы в армию, цены б тебе не было. Только и умеешь приказы отдавать. Солдафон в юбке ты, а не женщина! Вечно в одном и том же халате. Господи, куда глаза мои глядели. Худая, злая, плоская, как камбала. Елка облезлая! Сегодня я скажу. Я тебя никогда не любил... Наш брак – это ошибка».

А вслух сказал:

– Томочка, оставь мне немного денег. У меня сегодня выходной. Надо съездить пылесос починить. А то вон сколько пыли накопилось.

– Денег ему оставь. А сам что, руки не из того места растут? Вон Галкин Колька все сам делает, никого просить не надо. А ты гвоздь вбить не можешь.

– Томочка, я же программист, – неумело начал оправдываться Михаил Михайлович. Гвозди не по моей части. Зато я умею делать то, что не умеет делать Галкин Колька.

– Молчи уж. Если бы не я, черта с два ты чему-то научился. Скажи мне спасибо, – закрывая за собой дверь, бросила Тамара Федоровна.

Михаил Михайлович, оставшись один, включил магнитофон и с удовольствием растянулся на диване. Он посмотрел на потолок и представил себя парящей в небе птицей. Он раскинул руки в стороны и закружил по комнате. Наткнувшись на кресло, он рванул его на себя и оттащил в другой угол. Затем придвинул к столу шкаф, развернул диван, снял с тумбочки телевизор и, водрузив его на стол, весело засмеялся.

– Каждая вещь должна иметь свое место. А мне здесь места нет. Понятно, – кричал своему отражению в зеркале. – Все. Хватит. Натерпелся. Скажу. Обязательно скажу. Я тебя никогда... Наш брак – это... Слышишь, Тамара Федоровна! Я свободен! Ухожу!

Он добрался до Колькиной дачи, отверткой открыл замок и завалился спать. Проснувшись, долго искал глазами коричневые цветочки вдоль серой дорожки, но ничего похожего не нашел. Михаил Михайлович испугался и вспомнил: «Я тебя никогда не любил... Наш брак – это...»

«Что же теперь будет? – подскочил он с Колькиного дивана. – Я ведь даже вещи не взял. А на улице дождь. И зонтика-то у меня нет. А если она меня с милицией искать будет. Вот позор! Сбежал от своей жены. Да не такая уж она у меня и плохая. Хорошо готовит, хозяйственная. А любовь, а зачем она любовь. Был бы человек хороший, а все остальное... Пойду, мало ли что».

Михаил Михайлович, стараясь скрыть дрожь в коленках, распахнул дверь на кухню.

– Ты где шарился? – взмахнув кухонным полотенцем, выдохнула Тамара Федоровна. – Пылесос как стоял, так и стоит. Почему плащ мокрый? Что, нельзя было сообразить зонтик взять? На тебя не настираешься. Иди помойся и в постель.

Михаил Михайлович так и сделал. Он обнял свою благоверную и потащил в кровать. Выполнив свой супружеский долг, он, засыпая, прошептал: «Я тебя никогда не... Наш брак – это... Ладно, скажу об этом завтра».

Со стены на него смотрели коричневые цветочки из ровных, серых дорожках. Вся мебель была расставлена по своим местам.

Поэт

У нас с Галкой и Светкой есть традиция – каждую пятницу, независимо от семейного и материального положения встречаться в пивбаре. На повестку дня мы выносили три вопроса: «все мужики сволочи», «носить нечего» и «разное». Так как нас было трое, то первый пункт состоял из трех подпунктов. В подпункт «а» попал Галкин Серега. Мы мучительно искали ответ на вопрос, почему он после трех лет совместной жизни решил с Галкой расстаться. Без всяких побудительных причин. Если, конечно, не считать, что она съездила без него в отпуск. На теплоходе по Волге. И как только причалила, он сообщил, что между ними все кончено. Светка считала, что он Галку приревновал. Чисто теоретически. Представил, что ей было без него хорошо. И не смог простить. У самой Галки вообще не было ни одной версии. Она сосредоточенно рассматривала дно пивной кружки и сокрушенно вздыхала. Я сказала, что для ревности должно быть основание. Если его нет, значит, это не ревность, а болезнь. Не знаю, как точно называется, но очень похоже на идиотизм. Тем более, Серега к Галкиному отпуску отнесся с пониманием. Не предлагал поехать вместе. Ни о чем не предупреждал. «Не кисни, Галка, – подвели итог мы со Светкой. – Может быть, тебе повезло больше, чем ему. Ушел, так ушел. Помаши ручкой». Галка так и сделала. Небрежно махнула рукой и запила остатки воспоминаний пивом.

Потом очередь дошла до Светкиного Макса. Надо было решить, ехать Светке с ним в Ростов или не ехать.

– Это все зависит от того, чего ты хочешь, – умничала Галка. – Если ты считаешь, что будешь с ним счастлива, то тогда не важно где: в Москве или Ростове.

– Даже если я с ним буду счастлива, Москву он мне не заменит. А это уже половина от предполагаемого семейного сценария.

– Тогда скажи: хочешь жениться, спроси у меня – как, – вставила я.

– И как? – в оба голоса выкрикнули подруги.

– Что, мне тебя учить, что-ли? Доходное место, карьера, деньги, квартира, тепло семейного очага.

– А он сказал: или – или. Или мы уезжаем в Ростов, или мы расстаемся.

– Ну, туда ему и дорога.

– Куда?

– В Ростов.

– А как же любовь?

– Любовью здесь и не пахнет.

– Но у тебя же все по-другому.

– Просто я предоставила своему благоверному свободу. И он не выдержал такого испытания. Потыкался в разные стороны, как слепой кутенок, и вернулся. Захочет уйти, отпущу. Держать не буду.

– А если не вернется?

– Значит – не мое.

– Она права, – переглянулись Галка со Светкой и задумались.

– Пойдемте сегодня в клуб! – бросила я для разрядки напряженности.

Обе оживились. Мы склонились над столом. Уткнулись друг в друга лбами. Подмигнули. В глазах зажегся веселый огонек. Взялись за руки и, в который раз, поклялись в вечной дружбе.

На слове «клянемся» нас прервали.

– Девушки, а что, здесь теперь пивбар? – прыгнул в нашу сторону мужоид, похожий на кузнечика.

Мы уставились на него тремя парами глаз. Светка на всякий случай оглянулась. Убедилась, что сидит в пивбаре, и подперла щеки руками.

– Когда я был молодой, здесь была библиотека, – не унимался Кузнечик.

Я подумала, что молодой он был давно. Но надо отдать должное, память у него была хорошая.

– Вот видите, как все меняется, – с готовностью откликнулась добрая Галка.

Он обрадовался. Засуетился. Нырнул в свой портфель. (У нашего учителя физики был точно такой же. Пятнадцать лет назад.) Вытянул оттуда пожелтевшую газетную вырезку и сунул ее под самый Галкин нос:

– Вы хоть знаете, с кем разговариваете?

Мы разом откинулись на спинки стульев. Посмотрели друг на друга. Я не выдержала:

– Ничего, что мы сидим?

– Нет, сидите, сидите, – великодушно разрешил он. Вот видите, эта статья про меня. Читайте. Поэт Валентин Профанов. А это мои стихи. Хотите, почитаю?

Мы не хотели. Но он все равно начал читать. Каждой из нас досталось по одному набору рифм. Галке – про солнце в небе. Светке – про тропинку в горах. Мне – про тополя. Под столом меня кто-то усиленно толкал в коленку. Это означало, что огонь я должна взять на себя. Но погасить этот поэтический факел было невозможно. Он разбрасывал в стороны руки. Торопливо выкрикивал слова. И все – про него. Какой он гений. Как жаль, что об этом мало кто знает. Но сейчас он спокоен. Он нашел своих поклонниц. Его так внимательно никто не слушал. Всегда уходили. Сразу видно, что мы девушки культурные. Мы ему духовно близки. И он обязательно пригласит нас на свой творческий вечер. Только не сейчас. Сейчас ему еще рано подводить итоги. У него еще все впереди. Он не написал свою главную вещь. И она будет про смысл жизни. До него еще никто не определил, в чем этот смысл. А он определил. Это будет открытие вселенского масштаба. И в области философии, и в области литературы. Потому что открытие будет зарифмовано.

Запасы моей вежливости иссякли. И я перешла в наступление:

– А, кроме вас, еще кто-нибудь так считает?

– Ты что, с ума сошла. Теперь его не остановишь, – толкнула меня под столом Светка.

Но наш собеседник резко развернулся и выскочил из бара.

– Вот видите, на этом фоне все наши мужики – просто душки. Давайте их будем беречь, – сказать Светка.

Кузнечик вернулся не один. Он держал за руку дородную женщину в шляпе. Все ее отчаянные попытки скрыть свою полноту под бесформенной накидкой не удались. Он любезно обвел стертые линии ее фигуры сбоку и спереди. Снял с шеи платок. Протянул нам ее распухшие руки. И только потом сказал:

– Познакомьтесь, это моя жена. Моя муза. Мое вдохновение.

Муза смущенно улыбнулась:

– А ты их знаешь?

– Дорогая, мне это и не обязательно. Главное, что они знают меня. Я же говорил, что найду своего читателя. Вот и нашел.

– Но зачем ты так волнуешься? Один-то читатель у тебя был. Это я. Но это хорошо, что нас стало больше. Я рада за тебя, – и она поцеловала его в раскрасневшийся нос. – Спасибо, девочки.

Она взяла его за руку и вытянула за собой из бара. Было видно, как он вскинул голову. Распрямил плечи. И старался идти широкими шагами.

Мы переглянулись.

– Знаете, девочки, я поняла, в чем наша общая проблема, – подвела черту Светка.

– В чем? – спросили мы с Галкой.

– Мы решаем чужие проблемы. В том числе и собственных мужиков. Поэтому они нас и бросают.

Мы встали из-за стола и разбрелись в разные стороны. Каждой из нас было о чем подумать.

Чертополох

Меня засунули в книгу и придавили тяжелым грузом. До этого у меня была своя, растительная жизнь. Я был цветком, а теперь – часть гербария.

В жизни меня звали Чертополохом. Я вырос на бугре, плотно заросшем крапивой. Еще в детстве я понял, что мир настроен ко мне враждебно. Сильные корни крапивы выталкивали меня из земли. Ее колючие лапы хлестали по стеблю и заставляли прятать голову. Я мог свободно дышать только во время дождя. Тогда листья крапивы, набухшие от воды, свешивались вниз и освобождали пространство вокруг меня. Но стоило только выглянуть солнцу, как муки мои продолжались.

Я понял, что жизненное пространство надо увеличивать, независимо от погоды. И начал выпускать колючки. Сначала на стебле. Но этого оказалось мало. Крапива, пользуясь своим высоким ростом, запускала свое жало в мою голову. Мне пришлось постоянно клониться вниз и пригибаться к земле. Смотреть на жизнь под одним углом зрения мне не нравилось. Тогда я сбросил с головы мягкий пушок и заменил его на острые иголки. Крапива, испугавшись моей колкости, оставила меня в покое. Вокруг меня образовалась пустота. Меня никто не любил. Моих колючек боялись все. Даже дети, собирая цветы вокруг моего бугра, обходили меня стороной.

Я очень хотел, чтобы на меня обратили внимание. Когда появлялись люди, я вытягивался во весь рост, прижимал колючки к стеблю и осторожно поворачивался во все стороны. Но все проходили мимо. Скоро я стал выше крапивы и мог разглядеть домик лесничего, который прятался за тремя березами. Сквозь ветки было видно, как на окне шевелятся занавески и открывают большую вазу. Я бы отдал все, чтобы оказаться в ней. Но отдавать было нечего. Приходилось терпеливо ждать. Наконец, я дождался. Дочка лесничего с неизбежностью рассвета наклонилась надо мной. Неужели я мог ей понравиться? Нет! Она просто решила вырубить крапиву. Я задержал дыхание и погладил ее по руке. Она посмотрела на меня, осторожно дотронулась до стебля, и срезала его под самый корень. Дома она наполнила водой большую хрустальную вазу и посадила меня туда.

Я был счастлив. Наконец-то я стал кому-то нужен. Наконец-то за мной ухаживали. Каждый день мне меняли воду, поправляли колючки, отрезали загнившие листья. Ставили на окно и поворачивали к солнцу. У меня был свой дом. Мне было тепло и уютно.

Как-то моя хозяйка втолкнула в мою вазу ромашки. Это было отвратительно. Сидеть рядом с такими беспечными, легкомысленными цветами было невыносимо. Они раздражали меня своим вылупленными желтыми глазами. Их белые ресницы, которые каждый вечер в изумлении поднимались вверх, цеплялись за мои колючки и тянули мой стебель в разные стороны. В вазе стало тесно и неуютно. Я терпел несколько дней. Наконец, изловчился и проткнул своими колючками все тонкие стебли ромашки. К вечеру они свесили свои легкомысленные головки с края вазы и завяли. Хозяйка выбросила их во двор, и я опять остался один. Теперь мне не с кем было делить ее заботу. Вся ее любовь принадлежала только мне.

Но на следующий день моими соседями оказались незабудки. Эта голубая мелочь даже не могла дотянуться до середины вазы. Из-за нее я не смог поворачиваться в разные стороны. Нежные прикосновения незабудок были для меня непривычны. Я стряхивал их со своего стебля и опускал на дно. Вода быстро помутнела и дурно запахла. Хозяйка вылила грязную воду и налила чистую. Я успокоился и спрятал свои колючки. Но вдруг почувствовал на себе укол от других.

Это были три желтые розы. Их толстые стебли были усеяны редкими, острыми шипами. Я с трудом занял безопасное место и застыл в ожидании. Розы затоптать было невозможно. Они откинули в стороны свои надменные головы и вызывающе посмотрели на меня. Конечно, на их фоне я выглядел уродом. Куда мне, с моей, то ли фиолетового, то ли грязно-сиреневого цвета головой тягаться с их яркими, солнечными бутонами. Красота роз навеивала на меня ужас. От их благоухания у меня закружилась голова. Я отпрянул и перевесился через край вазы. Смотреть на розы было невыносимо. Особенно при мысли, что из-за них я могу лишиться любви хозяйки. Я собрал все силы, вытащил свою колючки и с наслаждением воткнул их в эти ароматные лепестки, которые испортили мне всю жизнь. Они медленно, отрываясь друг от друга, посыпались в воду, на подоконник, на пол. Я ликовал. Я оградил хозяйку отвысокомерия, лжи и обмана этих вычурных особ. Я защитил ее от острых шипов. Я стал победителем и заслужил право стать любимым цветком моей хозяйки.

Я так и не понял, почему она выхватила меня из вазы, оторвала стебель и засунула мою голову между девятой и десятой страницей старой книги. На соседних – двенадцатой и тринадцатой – лежали ромашки. Чуть дальше – незабудки. И только в самом конце засыхали лепестки роз.

Я засох первым.

Бармен

Поначалу все выглядело вполне благопристойно. Актеры шумно отмечали премьеру. Журналисты брали интервью у режиссера. Бармен разносил закуски. Супружеские пары сидели рядом, а незамужние женщины – на почтительном расстоянии от женатых мужчин.

Первый тост был за премьеру. Второй – за исполнение творческих планов. Третий – за прессу. Из прессы осталась одна Настя. Поэтому пили за нее. Четвертый тост она пропустила, потому что бармен повел ее за кулисы. Там выяснилось, что бармен вовсе не бармен, а актер, который сегодня играл роль бармена. Потом он сказал, что хочет провести с ней остаток вечера и все хлопоты по его организации берет на себя. К хлопотам относился поиск места для встречи, музыка, шампанское, шоколад и полная изоляция от окружающих.

Настя подумала, что кроме девственности терять ей нечего и согласилась на изоляцию от окружающих. Тем более, что девственность она потеряла уже давно.

Местом для встречи стала комната психологической разгрузки. Разгрузились они неплохо. Только сначала нагрузились шампанским, добавили пива, потом немного водки. Первый акт – разговоры о литературе – после антракта плавно перешел во второй – половой.

Настя проснулась утром в объятиях бармена. Или актера, который играл роль бармена. Голова трещала. Сухой язык требовал жидкости. Душа – раскаяния. Но раскаяние ее не мучило. Мучило другое – почему нет раскаяния. И еще – как зовут бармена? Или актера, который играл роль бармена?

Звали его Максимом. Он действительно был актером, который играл роль бармена. Более сложные роли ему не доверяли. Еще у него была жена и ребенок. Жили они в соседнем доме. Поэтому жена могла прийти в комнату психологической разгрузки в любую минуту. Он никак не мог придумать, что будет говорить жене. До этого он ей ни разу не изменял и как себя вести не знает. Настя не знала тоже, потому что опыта семейной жизни не имела. Максим просил Настю оставить свой телефон. Если жена выгонит, он придет к Насте. Тем более что они оба – Максим и Настя – личности творческие и подходят друг другу. Настя сказала, что подержанных вещей не держит, и убежала.

Он нашел ее телефон сам, потому что знал, в какой газете она работает. Говорил в трубку, что не может забыть и умолял о встрече. Настя отказывалась. Он настаивал. Наконец, добился. Подарил цветы и пригласил в кафе.

– Хорошо, что мы с тобой встретились, – сказал Максим.

– Не уверена, – ответила Настя.

– Мы с женой совершенно чужие друг другу люди. Она даже не понимает, что все творческие люди – романтики. Я не могу любить одну и ту же женщину только потому, что она моя жена. Но это не значит, что я собираюсь бросать семью. Я – человек ответственный. То, что было у нас с тобой – это большой грех.

– Может быть, тебе лучше в церковь сходить? Грехи, вроде бы, там отпускают.

– Ну, зачем ты так! У меня к тебе маленькая просьба.

– Насколько маленькая?

– Понимаешь, мне пришлось признаться, что я был с тобой. А она не верит. Говорит, такая женщина, как ты, на меня и не посмотрит.

– Ты хочешь, чтобы я на тебя посмотрела при ней?

– Ну, не совсем так. Позвони, пожалуйста, и расскажи, как все было.

– А как все было?

– Помнишь, ты же сама предложила мне заняться сексом. Сказала, что любишь экстремальные условия. Я же не мог тебе отказать. Ты личность в городе известная. А я только начинаю свой творческий путь. Жена может пойти к директору и наговорить на меня невесть что. Тогда мне точно больше никакой роли не дадут. Всю жизнь буду играть бармена.

– Почему? У тебя хорошо получилась роль любовника. Может быть мне лучше сообщить об этом директору театра? – И ушла. Цветы остались лежать на столе.

Вечером позвонила жена Максима:

– Это правда, что вы были с моим мужем?

– Что значит, была. Да мы всю ночь проговорили про театр и литературу.

– Вот, подлец, опять обманул. А мне сказал, что вы с ним переспали. Хоть бы один раз со стоящей бабой переспал. Я бы его за это даже уважать начала.

Настя брезгливо бросила трубку и подумала, кого бы ей еще облагодетельствовать.