Текст книги "Откровение Луны"
Автор книги: Елена Малахова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Самуил Петрович! – радостно завизжала Муча. – Не проходите мимо, заходите на чаёк!
Муча повернулась к Николь.
– Это душа и сердце нашего посёлка. Наш единственный лекарь во всей округе. Поразительный человек!
Доктор повернулся спиной к веранде, подставляя солнцу усыпанное веснушками лицо. Пока он рассудительно глядел на причудливо рваные облака небесной лазури, Муча поторопилась в дом. Весь воздух пропитался волнительной суетой, вызванной то ли уважением к почитаемому лицу, то ли трепетным страхом перед ним. Николь наблюдала, как он важной страусиной походкой проследовал на веранду, и миссис Митчелл подскочила, чтобы подвинуть ему стул.
«Врачеватели современности могут позавидовать такому уважительному отношению со стороны больных. Похоже, здесь врач приравнивается к Богу» – подумала Николь.
– День Освобождения обещает чудесную погоду, – сказал он, с усилием проговаривая окончания.
Его манера разговора была столь привлекательна, что Николь не отрывала глаз от медленных движений синеватых губ врача.
На веранду выскочила Муча с подносом, где стояли запечатанная бутылка и стакан. Она налила Макуля и подала ему тканевые салфетки: одну – лекарь возложил на ноги, тщательно разглаживая; другую – неспешно завязал на груди. Весь он был слишком медлительный, деликатный и глядел немного свысока. Они представили ему Николь; лекарь вызвался почтить её здоровье Макулем, и завязалась беседа.
– Как там маленький Сэм? – спросила миссис Митчелл.
Самуил Петрович вытер салфеткой рот промокательными движениями, что тоже заявляло о его безмерной опрятности.
– Состояние критично. Никак требуется вмешательство высших сил.
– А что не так с этим Сэмом? – уточнила Николь.
Лекарь многозначительно посмотрел на журналистку и, не определившись наверняка, можно ли ей доверять, молча принялся за сдобу. Пояснения внесла Муча, наливающая новую порцию Макуля в стакан.
– В прошлом году, невесть как, мальчишка попал под поезд и лишился обеих ног.
– Горемычный, сколько же он выстрадал! – подхватила Роза. – Боль, страх, одиночество. Такое испытание не всякому взрослому по силам, а он ещё ребёнок.
Николь передёрнула плечами.
– Разве здесь ходят поезда?
– По ту сторону холма, в десяти километрах от Ручья, – пояснила Митчелл.
Самуил Петрович, не прерывая трапезы, молча кивал головой. Как только покончил с плюшками, он вытер и без того незапачканный рот – ибо ел он с поразительной аккуратностью – а также масляные руки. Смачно запивая Макулем, он наконец обмолвился.
– До семи вечера мы должны госпитализировать его в больницу для протезирования. Сэм отказался ехать.
– Неужели ничего нельзя сделать? – тревожно спросила Николь.
– Медицина бессильна, когда пациент, находясь во вменяемом состоянии, отказывается от предложенной помощи. Принудительное лечение возможно только в больницах психиатрического профиля.
– Может, стоит придумать ему мотивацию? – не унималась Николь.
Врач запрокинул голову, и сквозь очки на неё смотрели огромные, увеличенные линзами глаза.
– Душечка. Ты, вероятно, не вполне понимаешь, что речь идёт о ребенке, для которого нет лучшей мотивации, чем бегать собственными ножками по холмам и долинам. Что я могу предложить ему более весомое, чем возможность передвигаться самостоятельно? – лекарь сделал короткую паузу, проведя рукой по густой бороде и прибавил. – Он невыносимо упрям, к тому же круглая сирота, и давить на него не в моей компетенции.
Ситуация казалась безвыходной. Все опустили головы в мрачном молчании. Такое горе не могло остаться в стороне, и всякому из присутствующих хотелось помочь бедняге, но никто не знал как. Прокручивая идеи в голове, Николь вдруг просияла.
– Я думаю, ещё не всё потеряно, – через мгновение сказала она. – Давайте я попробую убедить мальчика, а точнее мы! А сделать нужно вот что…
Николь объяснила суть поведения каждого из них, и по мере изложения плана Самуил Петрович расплылся в лукавой улыбке.
Глава 15
Дом Сэма находился вблизи автосервиса «Пробег». Самуил Петрович в спокойной манере следовал впереди, за ним шли Николь с рюкзаком на плечах; Муча, несущая целую тарелку плюшек, и миссис Митчелл с обувной коробкой. Подойдя к веранде, Самуил Петрович откашлялся в кулак и вытер натертые башмаки о коврик, лежащий у входа. Без стука и других положенных условностей они чередом вошли в дом номером 17.
От завешенных штор в комнате царил полумрак. По сравнению с улицей в помещении ощущалась дивная прохлада, а также специфический запах бинтов или антисептиков. Расположение комнат в доме было таким же, как в доме номером 12: маленькая квадратная прихожая с настенной вешалкой; просторная комната зала, уходящая влево, а вправо – узкая кухонька. Почти рядом с окном в зале находился короткостриженый мальчик лет двенадцати на инвалидной коляске. Четверо прошли к нему. Выглядел он крайне несчастным и отчужденным.
– Сэм, дорогой, – мягко обратилась Роза, – мы пришли собрать тебя в дорогу. Посмотри, какую рубашку я для тебя сшила.
Миссис Митчелл открыла коробку, где лежала хлопковая рубашка пастельно зелёного цвета, и положила на стул перед мальчиком. Надежда разожгла её глаза лучезарной добротой. Но он и не думал смотреть на неё.
– Ты такой молодец, что поедешь в больницу! – подхватила Муча.
Мальчик надул губы и демонстративно отвернул голову.
– Я никуда не поеду, – гневно процедил он. – Оставьте меня в покое!
Улыбки покинули лица обнадеженных старушек, и Николь еле заметно кивнула им в сторону двери. Они расстроенно поплелись к выходу.
– Здравствуй! – сказала Николь, когда она и мальчик остались вдвоём. – Значит, тебя зовут Сэм?
Она спросила его невероятно ласковым тоном, как обычно разговаривают между собой закадычные друзья. И мальчику не нравилось, что кто-то посягает на его личное пространство и одиночество. Он сдвинул белесые брови и не обронил ни слова. Николь догадалась, что тот еще не намерен вступить в диалог. Осмотревшись, она подставила стул к инвалидной коляске и села.
– А меня зовут Николь!
Она протянула ему руку, но мальчик не сдвинулся. Тогда она достала из рюкзака игрушечный калейдоскоп, подаренный ей сыном художника, и простодушно протянула ему.
– Говорят, эта трубка перемещает в мир чудес.
Мальчик недоверчиво покосился на игрушку и скрестил на груди тощие руки в качестве протеста. Он был необычайно измученным, костлявым и бледным. («Наверно, он вообще не выходит на улицу.») Его наружность имела все основания полагать, что переходный возраст подошёл к заветной границе: нос, усыпанный мелкими прыщиками и веснушками; зализанные сальные волосы и редкий пушок над губой. Привлекательно смотрелись только длинные рыжеватые ресницы, которые с легкостью прикрывали глаза, горящие гневом. Одежда из грубой материи здорово износилась и давно не знавала стирки и глажки. Николь приложила колоссальное усилие, чтобы убрать из голоса жалость.
– Ты уже взрослый мальчик, и потому я буду разговаривать с тобой, как с настоящим мужчиной, – он угрюмо смотрел перед собой. – Однажды я тоже уехала туда, где у меня не было родных, и меня никто не ждал. Я родилась и жила в Венгрии. Там моя семья, купленный дом, хорошо оплачиваемая работа. Но в один прекрасный день мне непреодолимо захотелось что-то поменять в своей жизни. Меня долго уговаривали родные и друзья. Говорили, что Россия – суровая страна лентяев, пьяниц и дебоширов, и здесь нельзя прижиться иностранцу. Но я не послушала и спустя неделю приехала в Рязань. Честно, не знаю почему выбрала именно этот город. Наверно, понравилось название. Я полнилась уверенностью, что, имея приличное образование за плечами, у меня не возникнет проблем с трудоустройством. Но оказалось всё не так просто, как думалось. На собеседованиях требовали безукоризненные знания русского языка и грамматики, а мои знания хромали на обе ноги. Я получала отказ за отказом, после чего тратила деньги на всевозможную литературу, постигала правила языка, старалась понять классику Пушкина и Лермонтова, ходила на курсы лингвистики. В одной из редакций после собеседования я встретила добрую девушку. Она отнеслась ко мне всей душой и пониманием и помогла восполнить пробелы в языкознании. Вскоре я получила небольшую должность в газете, не востребованной спросом. Платили мало, а мои личные сбережения улетучивались, как пар. Но я продолжала учить, стараться, постигать, только самостоятельно. Денег на курсы не осталось. Потом за две небольшие провинности мне сбавили жалованье, и я сводила концы с концами, – Николь улыбнулась. – Дошло до того, что открыла холодильник, а там стояла одинокая банка оливок. Я голодала. Очень долго. В основном, обходилась молоком, консервами и хлебом. Затем мне стало нечем платить за комнату, которую сняла на окраине. Хозяйка входила в моё положение и давала недельную отсрочку. Но недели тянулись к месяцам, и наконец она попросила меня съехать. Я оказалась на улице. Мне было некуда пойти, не к кому обратиться в чужой стране. Но моя любовь к России была выше преград! К тому же вернуться на родину опозоренной после тех заверений, которыми распалялась, уже не могла. Я истратила последние деньги на покупку билета в Новгород – я испытала судьбу во второй раз. Но и там меня не ждали с теплыми объятиями. Работа не подворачивалась, жилья не было. Я обходилась временными подработками: клеила листовки, мыла подъезды. Неоднократно мне приходилось ночевать там, а питалась возле палаток с булочками или на лавке во дворах. Подобный образ жизни измотал меня: я похудела на шесть килограмм и чувствовала себя грязной голодранкой. Одна великодушная женщина приютила меня, и я вновь стала походить на человека. В поисках работы я подала объявление в местную газету, и через два дня состоялось собеседование в журнале «Феномен».
Но и тут меня поджидало разочарование: начальник категорически отверг мою кандидатуру. Я шла, убитая горем, по коридору редакции, понимая, что не смогу выжить там, где меня считают чужой; у меня нет денег, дома, условий для развития. Я одна среди большой равнодушной толпы… И тут мне посчастливилось. В дверях редакции я нечаянно столкнулась с Киром Булавиным. Уже на тот момент он был ведущим журналистом и сыграл немалую роль в моей жизни. По его многочисленным просьбам меня всё же приняли на работу. И вот теперь, благодаря журналу я нашла это райское место с удивительными людьми! – Николь взглянула на мальчика, он быстро моргал. – Каждые наши поступок или шаг, важная встреча или пустая, важный разговор или бессмысленный – все эти, казалось бы, незначительные составляющие быта тесно связаны между собой, как звенья одной цепи. Не будь того или иного элемента – хронология событий будет развиваться иначе. Перемены необходимы! Вдруг, отказываясь от операции, ты прервешь цепочку, которая приведёт тебя к счастливому финалу?
Бордовые губы мальчика задрожали. Его растрогала подлинная история Николь. Молчание тянулось минуту, потом опечаленный мальчик, не сумев побороть натиск сострадания, закрыл лицо руками и громко разрыдался. В Николь взыграл ярый материнский инстинкт. Она крепко прижала его к своей груди. Но Сэм по-прежнему продолжал всхлипывать.
– А вдруг я умру? Я не хочу умирать, я очень боюсь! Это же так больно.
– Ну что ты! Твоя жизнь только началась. Самое главное, в твоей груди бьётся сердце отважного льва, а этого достаточно, чтобы стать счастливым!
Мальчик вытер слезы. Его слегка припухшие голубые глаза засияли радостью.
– Думаешь?
– Ну конечно!
Он рассмеялся.
– А дашь игрушку посмотреть?
С простодушной улыбкой Николь протянула калейдоскоп, и мальчик заглянул в трубу.
– Ух ты! И как там помещается столько узоров?
– Не знаю. Может, через несколько лет ты мне сам откроешь эту тайну.
Дверь медленно приоткрылась, и в дверном проёме показалась голова Мучи, затем Розы. Николь моргнула им, приглашая войти. Они взглянули на радостного мальчика и не сумели сдержать слез умиления.
– Ничего не скажешь, – осклабился Самуил Петрович, – результат налицо!
Несколько часов они провели в дружеской обстановке, уплетая плюшки и рассказывая потешные истории. Мальчику собрали дорожную сумку. Самуил Петрович изъявил желание остаться дома с Сэмом до назначенного времени, когда Чак заедет за ними. Миссис Митчелл откланялась, чтобы успеть подготовить дюжину карнавальных костюмов.
Муча и Николь вместе двинулись по тёплой тропе каждая к своему дому. Молодая трава покорно склонялась к их ногам. Лёгкий ветер, как шаловливый ребёнок, играл с золотыми волосами Николь, путал их, кидая из стороны в сторону. Солнечный свет, падая на дикие кустарники обочин, создавал на дороге темные тени. Стояла духота. В это время миряне занимались бытовыми делами: мастерили, кашеварили, возделывали землю. Детишки ковырялись в песочницах или плескались в доверху налитых бочках у веранды дома. Подле 7 дома Чак облагораживал кустарники. Его талант превращал зелёные создания природы в шедевры топиария. Он увидел проходящих женщин и махнул им рукой; они махнули в ответ.
Сперва Муча и Николь шагали молча. Слишком о многом хотелось девушке расспросить свою спутницу, и она раздумывала, с чего начать. Прошла ещё минута-другая, прежде чем Николь спросила:
– У миссис Митчелл есть муж?
– Нет, она собиралась избежать подобных вопросов, называясь миссис. В молодости она много читала английской литературы, вот и решила немного почувствовать себя из европейского теста, – Муча вздорно рассмеялась. – Юная Роза была слишком заносчива и славилась дурным нравом. Её считали первой красавицей на деревне. Она задирала нос, отказывая очередному претенденту на её руку и сердце, – лицо Мучи стало невероятно хитрым. – Но после тридцати пяти одолела её тоска зелёная. И она влюбилась… от скуки – это точно. Видала, как она и Щавель чувственно танцуют, держась за ручки?
– Видела, но разве это о чём-то говорит? Кажется, в посёлке танцуют все, у кого есть здоровые ноги, – рассмеялась Николь, – и насколько понимаю, у миссис Митчелл и Щавеля существенная разница в возрасте.
Муча возмутилась.
– Кто тебе сказал такую глупость?
– Никто, я так подумала.
Муча весело захохотала.
– Ой, дорогуша, не считаешь ли ты, что нам пора почить в иной мир?
Николь смутилась, и незатейливый румянец покрыл её бледное лицо.
– Как можно! – сказала она. – По-моему, в шестьдесят жизнь только начинается!
Муче польстили слова Николь, но совсем не по той причине, которую она предполагала.
– Митчелл 93 года, мне 89, а нашему повару 95.
Округлые глаза Николь уставились на довольную мину старушки.
– Вы меня разыгрываете?!
– Нет, это чистая правда.
Утопая в сомнениях, Николь замолчала, и Муча продолжила сыпать аргументами.
– Как заботливая мать относится к родному чаду, так и мы бережно относимся к своей природе. И она отблагодарила нас в ответ. Выглядим мы неплохо, но, как бы не было прискорбно, мы все отнюдь не молоды, дорогая.
Николь побоялась, что доверительная откровенность Мучи иссякнет на самом интересном месте, и, решив отложить размышления на потом, спросила её:
– Так между Розой и поваром было нечто большее, чем вежливый танец?
– Несомненно, у них L'amour6. И началась она очень давно. Щавель никогда не блистал красотой, но в душе он поэтичный романтик. Он писал ей чудесные стихи, признаваясь в чувствах. Однажды Роза обронила одно такое письмо на моей веранде. Я не предполагала, что оно адресовано не мне. Конверт был неподписанным, а внутри оказался листочек со стихами. Я сообразила что к чему только дойдя до финальной строки.
– Они так и не поженились?
– Нет. Роза тщательно скрывала их внебрачную связь, – Муча хихикнула. – Дуреха – Митчелл, вообразила себе, что они тайные любовники, и в посёлке ни сном, ни духом про них. Как-то раз по весне я застала эту парочку на холме ночью. Не замечая никого, они любовались звёздами.
– Но, если они так любят друг друга, что помешало им воссоединиться? – спросила Николь.
– Чужая душа – потёмки. У Розы с молодости сложилось впечатление, что двое людей, связанные законом, не могут быть счастливы. Её родители безмерно почитали друг друга, но не любили. Наглядный пример и вбил ей в голову некую «Схему разоблачения».
– Схему разоблачения? – удивилась Николь.
– Да, так Роза называла жизнь после свадьбы.
– И в чём состоит разоблачение?
– Первый год новобрачных пролетает, как в сказке. Наслаждаясь сменой положения в обществе, они крайне счастливы. Им нравится гордо расхаживать, хвастая налево, направо достоинствами своего избранника. В ту прекрасную пору всё и вправду видится иначе: необыкновенно милым и чистым, словно капли росы по утру. Недостатки тогда глубоко спрятаны под мнимыми достоинствами. Однако, время уничтожает не только жизни, но и души. Пламя огня затухает также неизбежно, как беспросветная ночь поглощает ясный день. А затем и вовсе наступает переломный момент, когда супруги воспринимают всё, как должное: перестают прихорашиваться, полагая, что никакая сила невластна разлучить их; перестают говорить тёплые слова; теряют интерес друг к другу – словом, срывается первая фальшивая маска. Их начинает тяготить союз. Роли, уготованные им, сложны в исполнении. Но сыграть их необходимо, чтобы не пасть жертвой злых языков. Эти роли множественны: роль благочестивых родителей; верных супругов; покладистой, исполнительной жены, для которой супружеский долг превыше остальных интересов в отдельности – сплошные маски и спектакль! Люди устают жить в установленных рамках. Напряжение растёт, появляется желание глотнуть свободы – и тогда срывается вторая по значимости маска. Она и превращает малую трещину в большую пропасть. Вот так действует «Схема разоблачения». «Быт съедает любовь, а узаконенные отношения теряют невинную прелесть. Сохранить иллюзию счастья можно только при условии никогда не сочетаться браком» – так утверждала Роза. Она презирает слово брак. Как сейчас помню её возмущённое лицо, когда она говорила: «Разве могут люди построить крепкую семью, коль изначально их счастье нарекли словом „Брак“? Что делает покупатель, когда ему продали бракованную вещь?... Он несёт её обратно, в магазин. Так и здесь – нельзя построить крепкую избушку на топком болоте». Так неслись годы, и теперь десятки лет тайной любовной переписки, танцы в «Золотой Подкове» – это всё, чем наслаждается Митчелл, боясь разрушить мир, в котором она и Щавель преданы истинному чувству.
– Ты не разделяешь её позицию относительно брака?
– Разумеется нет! – ответила Муча. – Я дивлюсь её скверным суждениям. Не спорю, ничто не вечно под луной. Может, в её словах и есть некая соль истины. Однако, подобные рассуждения грозят нашему обществу крахом. Любой человек в душе остаётся необузданным дикарем, и не будь тех рамок, которые так презирает Роза – мир безвозвратно исчезнет. Я прожила с мужем двадцать лет; бывало всякое, но я ни разу не пожалела, что вышла замуж. Проблемы сложно преодолеть в одиночку. Но, когда рядом есть мужественное плечо, страх мельчает на глазах.
Муча взглянула на Николь, та увлеченно слушала.
– С Митчелл никто не согласен. Возьми хоть Мексиканца. Он сильно любил свою покойную жену Ефросинью. Помню, как они собственными руками выкладывали фундамент «Золотой Подковы», затем состоялось открытие. Новый кабак стал для мирян настоящей отдушиной во времена зимней стужи. Трудолюбие и дисциплина присутствовали в равной степени в обоих. Ефросинья тогда здорово загорелась добродетелью. В те годы свирепствовал тяжёлый грипп, и, чтобы хоть как-то поднять дух красноручейцев, она решила открыть бильярдную…– Муча заговорила низким голосом. – Увы, грипп унёс многих людей на тот свет, в том числе моего мужа, родных Боба и Чака, родителей Сэма, Ефросинью. После её смерти Мексиканец впал в неумолимую депрессию, а бильярдную комнату он так и не сумел довести до ума.
Муча остановилась, чтобы перевести дух. Николь захлестнули недавние воспоминания. Ей стало неловко, что первая любовная ночь с Максом прошла в комнате, которую сам Мексиканец почитал, как святыню. Николь покраснела, и то не ускользнуло от внимательного взора Мучи.
– Что с тобой, деточка?
Николь сделала над собой усилие, чтобы заговорить непринуждённо.
– Душный день не проходит бесследно. Не стоит обращать внимания. Скажи лучше, у них есть дети?
– К сожалению, нет. Подобных разговоров он тщательно избегал. Ты знаешь, – усмехнулась Муча, – а ведь ты правда приглянулась ему. Видела бы ты его во времена ужасной депрессии... Он был ходячим мертвецом! Петрович совал ему пилюли, а я – снадобья. Ничего на помогало. А стоило тебе появиться, как он, гляди, прихорашиваться стал, бабочку нацепил… Ты внесла лунный свет в его померкшее сердце!
Николь улыбнулась кроткой застенчивой улыбкой. Она то знала, какого это – воспрянуть духом от внезапного чувства влюблённости. На этой приятельской ноте Муча и Николь попрощались. Воодушевленная безумьями Макса, невольно всплывшими в памяти, она поторопилась к нему, в дом номером 12.
Войдя в прихожую, она лицезрела его в кресле с чашкой кофе. Её охватила радость. Разлука с ним показалась ей вечной, и её пульс участился. Он поднял голову и отставил чашку на тумбочку.
– Я уж думал, ты нашла мне замену и не вернешься, – улыбнулся он.
– Прости, сама не ожидала, что так задержусь.
Макс подошёл ближе и, властно обняв Николь, поцеловал её в лоб.
– Мексиканец проходил мимо, сказал, сегодня будут украшать посёлок к празднику. Мы как раз успеем принять в этом участие.
– Чудно, а потом поедим в «Подкове». Ты уже готов идти?
– Да.
В мужественный взгляд Макса проникла нежность.
– Я скучал.
Николь застенчиво улыбнулась. Их губы объединил пламенный поцелуй.
– Что тебя так задержало? – отпрянув, спросил Макс.
– Пойдём, по дороге расскажу.
Макс взял ключи, и они покинули дом, держась за руки. За считанные минуты, пока парочка утопала в любовной сласти, улица превратилась в оживленный муравейник. Люди, одетые в серые истощенные одежды и в панамы, сновали от дома к дому, по дороге, во дворах – несколько десятков человек дружным составом принимали участие в предпраздничной подготовке. Они развешивали вдоль центральной улицы гирлянды от столба к столбу; мели дорогу метлой из березовых прутьев; привязывали к верандам яркие ленточки; стирали в дубовых корытах кружевные скатерти; срезали маки для изготовления Макуля – приготовления шли полным ходом.
Николь и Макс поторопились к «Золотой Подкове». Она поведала ему о несчастном Сэме. Макс благоговейно слушал и лишь изредка ронял влюбленные взгляды на журналистку. Дорогой им встретились Данко и Андерсен; они задорно приветствовали их рукой. Возле бара также кипела работа. Мексиканец стоял спиной на стремянке, обвешивая фасад «Подковы» старинными фонариками. Парочка подошла ближе.
– Помощь вызывали? – весело спросила Николь.
Мексиканец ответил радушным тоном.
– Лишние руки нам не помешают. К тому же такие чудесные!
Спустившись вниз, он повернулся жизнерадостным лицом. Счастливая улыбка обнажила пожелтевшие зубы, и он точно весь светился до того момента, пока не увидел руки Макса и Николь вместе. В его черты проникла суровость. Он нахмурился.
– Мы ждём указаний, шеф, – шутливо дополнила Николь. – Что делать?
Мексиканец рассеянно искал ответ. Его взор упал на порог, где лежала коробка с украшениями.
– Вот флажки… можете взять флажки и повесить их… – он замялся, краснея, – да куда хотите – туда и вешайте.
Николь сразу догадалась, что причиной резкой смены поведения Мексиканца служит Макс. Сплетни о чувствах его к журналистке находили себе наглядное подтверждение. Мексиканец ревновал. Но Макс ничего не замечал или делал соответствующий вид. Он отпустил её руку и набрал охапку красных флажков на деревянных палочках. Мексиканец не двигался с места, всё ещё нахмуренный.
– Пойдём искать, куда это пристроить? – спросил Макс, обняв Николь за талию.
Мексиканец тут же отвернулся и взобрался на стремянку. Она оставила лёгкий поцелуй на щеке Макса.
– Ты иди, а я подойду через пару минут.
Макс впился губами в её уста, сильнее сжимая её тело в объятиях. Девушка с ужасом подумала, что кто-то из красноручейцев увидит рьяную демонстрацию их чувств и осудит за подобную бесцеремонность на публике. Она поторопилась высвободиться.
– Не так страстно, милый! Людей может напугать твой запал.
– А мне наплевать, – он поцеловал Николь с ещё большей жадностью и наивно улыбнулся. – Чтоб наверняка увидели. Я жду тебя!
Он направился к постоялому двору. Николь проводила его счастливым взглядом и переключилась на Мексиканца. Прорабатывая план освобождения посёлка, Николь заручилась несколькими идеями. Но прежде, чем выносить окончательное решение в свет, она была намерена обсудить это с Мексиканцем.
– Так вам нужна моя помощь? – с той же весёлостью спросила Николь. Мексиканец молча натягивал гирлянду. – Думаю, нужна. Кажется, я знаю, как поселку выстоять против «Колонизации»!...
Мексиканец застыл на месте.
– … Позвольте написать мне статью о посёлке. Мы подготовим фотоотчет местности, возьмём интервью красноручейцев и пустим запись в эфир.
Мексиканец резко повернулся. Глаза его испепеляли.
– С ума сошла? Мы потратили столько лет, запутывали следы, убрали указатели, вложили столько средств и сил, чтобы остаться на дне. Мы хотим жить в своих домах, жить в Красном Ручье. А ты приехала, чтобы всё здесь разрушить?
– Нет, вы не правы! Я хочу помочь!
Мексиканец спустился со стремянки и подошёл к Николь. В полушаге его черные злобные глаза, казалось, способны уничтожать.
– Вот и помоги, забудь об этом! Вот в чём состоит твоя помощь.
– Вы не понимаете… Если истории дать резонанс – никто не сможет вам навредить.
– Забудь и точка!
Тяжело дыша, Мексиканец плюнул в сторону и направился внутрь бара, а Николь громко выдохнула.
(«Придётся действовать иначе».)
Глава 16
22:00, того же дня
Свинцовые тучи затянули небо, опускаясь на горные вершины, и стал накрапывать мелкий дождь. Наряженный посёлок снова погрузился в тихую полудрёму. Улочки между домами казались заброшенными, и кое-где огонёк подкуренной папиросы мелькал на тёмных неосвещенных верандах. Маленькие окошки брезжили бледно-желтым цветом, но всего пару минут. Обычно миряне ложились рано, предпочитая вставать с рассветом. В том случае день им казался не таким коротким и более плодотворным для работы. А уж работали они на износ до обеда, а после многие любили посещать кабачок и угощаться охлаждённым Макулем. Но в День Освобождения отдыхали все. Об этом и рассказывал Макс Николь по пути из кабачка к двенадцатому дому.
– Будь уверена, завтра ты удивишься, как масштабно проходит этот праздник, – в заключение изрёк Макс.
– А мыльные пузыри будут? – захихикала Николь. – Хотелось бы убедиться в их заявленной прочности.
Макс загадочно усмехнулся.
– Для этого не обязательно ждать праздника. Идём!
– Куда? Мы ведь собирались домой.
Макс не ответил, продолжая идти вперёд, и Николь ничего не оставалось, как молча последовать за ним.
– А туда действительно добавляют рефталин? – осведомилась Николь, нагнав спутника.
– Именно! Вещество прочности.
Гордая, надменная улыбка торжествовала на губах Макса. Николь недоумевала, почему тот ведёт себя заносчиво. Мыльная тема пришлась ему по душе, только не понятно по какой причине. Около автосервиса «Пробег» горел фонарь. Николь изнывала от любопытства.
– А что мы тут делаем?
Открывая дверь гаража, Макс взглянул на неё со смиренным величием.
– Ты ужасно нетерпелива! Обойди гараж и жди меня на заднем дворе у ворот.
Николь догадывалась, что Макс приготовил для неё нечто особенное, что наверняка сумеет удивить или порадовать её. Пока она пробиралась по вытоптанной тропинке на задний двор, дождь усилился. Стоял приятный шум падающих капель. Изнемождённая земля пылала жаром, отдавая его осадкам. После нескольких засушливых дней, как и многие красноручейцы, Николь встречала капли небесной воды благодарным вздохом.
(«Ах, дождик, как нам не хватало твоей заботливой прохлады!»)
Оказавшись на указанном месте, Николь обвела взором померкшие луга. Густая темнота поглотила хижины, а из-за повышенной влажности силуэты посёлка виделись размытыми в серой дымке. Горы позади домов вообще казались переходной дорожкой к небесам. Николь грустно выдохнула.
«Не люблю ночь, – размышляла она, – в ней живёт пустая безысходность. Хоть бы вышла луна! Её чарующий свет утолит печаль измотанной души…»
Не успела она додумать спонтанную мысль, как по периметру зелёного газона разгорелись шесть ярких прожекторов: по три в ряд. Через равные промежутки времени они начинали мигать, как огни на танцполе ночных заведений.
(«Так вот откуда исходило зарево в тот день.»)
Николь подняла голову вверх. От крыши гаража до двух электрических столбов была натянута металлическая рабица. Под мигающим светом создавалось ощущение, что сетка разрезает частые падающие капли, и они превращаются в тонкие блестящие черточки, то застывая на месте, то снова падая вниз. («Не-ве-роятно!»)
Ворота гаража звонко скрипнули и открылись; показался Макс. В его руках находился стеклянный пузырек, а там – мыльная вода. Тщательно его встряхнув, он выпростал из кармана палочку и подул в кольцо. По мере того, как надувался пузырь Николь раздумывала, в чём заключается каверза шоу. Неужели он думает, обычными пузырями можно сразить взрослого человека? Николь не сомневалась, что за дивной магией фокуса сокрыто нечто иное. Лицо Макса, сдержанное и увлеченное, заставило Николь перенять его треволнительное состояние. Она ждала минуту развязки с озорным нетерпением.
И тут случилось нечто волшебное. Достигнув размера человеческой ладони, пузырь оторвался от кольца и медленно устремился вверх. В тот момент прожектора синхронно замигали, а маленькая капля дождя сорвалась с сетки, затем, приземлившись на мыльную поверхность, преодолела оболочку пузыря и упала на его дно, перекатываясь взад-вперед. От изумления у Николь приоткрылся рот. Макс поглядел на девушку, и его черты излучали любовь и нежность.
– Дотронься до него, – прошептал он, не отрывая глаз от журналистки.
Николь почудилось, что даже погода находилась во власти Макса: подыгрывая ему, дождь внезапно уменьшился и вовсе прекратился.
– Родной, может не надо? Это так необычно! Мне будет жаль, если он лопнет.
– Не бойся, не лопнет.
Николь бросила на парня недоверчивый взгляд. Он оставался покойным; самоуверенность проступала сквозь каждую черточку его дерзкой наружности. Николь припомнила, что первым о пузырях поведал Андерсен, утверждающий, что те необычайно прочные. Но можно ли доверять словам непревзойденного мастера сочинять на ходу? Макс – другое дело. Он не швырял напрасными обещаниями, сначала делал, потом говорил и поэтому внушал доверие. Собравшись с духом, она аккуратно протянула руку и коснулась пальцем мыльного творения. Её не покидало ощущение, что оно вот-вот разлетится на брызги. Макс коварно рассмеялся. Тоже вытянув руку, он уверенно коснулся его с другого бока, и в полной сохранности формы мыльное творение повисло в воздухе, между их пальцами. Что-то тёплое тогда почувствовали оба: экзальтативное влечение, счастливую эйфорию. Ей хотелось прижаться к Максу, ему – ощутить её прикосновения к своей коже. Их взгляды: её – полный восхищения, его – безмерного спокойствия, встретились. И на Николь снизошло озарение.
