Текст книги "Интриги и котики кардинала Ришелье (сборник) (СИ)"

Автор книги: Елена Кисель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

28. Про Урбена Грандье

В кинотеатры то и дело ровными порциями подвозят всякое триллерно-мистическое про одержимых. Одержимые в фильмах скучно ползают по потолку, кривят нехорошие морды лица, временами уныло блюют в камеру. Священники-экзорцисты в фильмах столь же незадорно рефлексируют с суровыми лицами, поплёскивают святой водой и экзорцируют одержимых на латыни, позёвывая в молитвослов – в общем, знаем, проходили. Ещё в такие фильмы иногда завозят монахинь, чтобы зловеще бесновались на камеру – но и это получается как-то без огонька.

Если бы сценаристы всей этой клишированной голливудщины почитали историю Урбена Грандье – они бы сразу отправились мылить верёвку, приговаривая: «Мне никогда не достичь этих высот!»

Начать с того, что сам Урбен Грандье был личностью колоритной. Родился он в семье королевского нотариуса и сначала не собирался становиться священником, а потом почитал всякое о вольностях каноников и решил, что а почему бы и не да. И довольно быстро продвинулся и к двадцати семи годам был уже священником в Лудене.

Сначала Грандье всем ужасно понравился. Настолько, что, если глава города куда-то отлучался – он давал своему другу городом порулить. Но потом выяснилось, что Грандье многие моменты из Библии понимает как-то слишком по-своему. Например, он тут же начал возлюблять своих ближних, особенно женскую их часть. И даже как-то с последствиями возлюбил дочку прокурора, а алиментов платить не стал. Из-за чего прокурор Лудена сильно обиделся.

Говорят ещё, что Грандье даже чересчур возлюбил одну луденку, отчего взял на ней и заочно женился. А чтобы не тратиться на священника-загс-тамаду – церемонию провёл сам, оказавшись, как шампунь, два в одном.

Ещё у Грандье была сильна ревность о вере. Он так ревновал, чтобы луденцы веровали правильно, что выгнал из города кармелитов и капуцинов, заявив, что теперь город – его территория, и все исповеди-венчания-похороны тоже его (а вы живите чем хотите). Кармелиты вздохнули и пошли плакать и жаловаться Богу. Капуцины тоже плакали и жаловались, но уже в две инстанции. Кто-нибудь помнит, что к капуцинскому ордену принадлежал отец Жозеф? Отец Жозеф в то время был занят всякими другими делами и не был ещё секретарём у кардинала. Но посыл «Грандье – не наш человек» запомнил.

Ещё Грандье в начале карьеры ухитрился наступить на хвост какому-то куссейскому приору, никому не известному дю Плесси. Стычка была маленькой и глупой: на общеканоническом съезде с конференцией Грандье заявил, что неча тут пускать всяких куссейских первыми, и пошёл сам первым. Вообще-то, он был даже прав. Но никому не известный дю Плесси мысленно всё-таки поставил галочку.

А ещё были дуэли. И мужья-рогоносцы. В общем, где-то ко «дню одураченных» Урбан Грандье успел надоесть решительно всем. Был составлен «заговор задолбавшихся», куда вошёл прокурор и другие знатные луденцы. Заговорщики наклепали длинное кверулянтское послание, что вот, этот самый священник Грандье виноват вот в том, вот в этом, да и вообще, возможно, шампанское солёным огурцом закусывает, пожалуйста, деньте его уже куда-нибудь.

Но самый справедливый в мире французский суд никаких грехов за Грандье не нашёл и ничего не доказал. Разве что вскрылось злоупотребление церковными средствами, но тут судьи вздохнули, сказали, что взял-то ещё мало, и заепитимили Грандье на год – лишили возможности произносить проповеди.

Урбен Грандье не сдался и начал сочинять трактаты о вреде целибата и всячески сиять своей учёностью и прогрессивными взглядами. Прогрессивными взглядами была критика политики Ришелье. С написанием о кардинале-министре всяких памфлетов. И распространением оных – притом, что такое уже лет пять как приравнивалось к оскорблению величества и каралось смертью.

В общем, Урбен Грандье был в своём стремлении убиться обо что-нибудь подобен Анне Карениной, бегущей по рельсам. В роли тяжёлого товарняка выступил монастырь урсулинок, начинённый не по годам прогрессивными монахинями (многие были из знатных семей). Для монахинь и их настоятельницы Грандье был ну прямо суперстар, потому его сперва пригласили дать гастроли и показать себя (выполнено). А потом поступило заманчивое предложение от настоятельницы – взять монастырь под опеку и немножко его поокормлять, особенно её лично.

Настоятельнице было за сорок, она была после оспы и больна туберкулёзом. Грандье закономерно поперхнулся и заметил, что это самое, окормлять он её ну никак не может, у него, это, кадило не зажигается. Настоятельница затаила злобу и поставила птичку напротив «Замстить Грандье» (таких птичек стояло уже много у кого…).

Вскоре после этого молодые монахини решили немного пошутить над старыми и принялись перекидывать через стенки букеты цветов, бегать в простынях по двору, как привидения, дикие, но симпатичные, и всячески чупакабрить. Настоятельница сказала: «Йес!» – и отписала кому надо, что у них тут беснование, а виноват Грандье, точно-точно, вот он приезжал и всех заразил бесовской инфлюэнсой.

Сначала дело шло без запала: приехали-опросили-получили показания, что да, нам тут местное луденское суперстар во снах является и к сладострастью склоняет; развели монахинь по частным домам – вроде, не беснуются; Урбен не колется, шить особо нечего… Но тут настоятельница двинула ход конём и начала бесноваться сама, индуцировала остальных монахинь, дело попало в верха, и всё стало веселее…

«О, это ж тот самый Грандье», – сказал отец Жозеф и доложил кардиналу.

«А-а-а-а, тот самый Грандье!» – сказал кардинал и доложил королю.

«Не знаю, какой там Грандье, но я хочу крутую историю об экзорцизме!» – заявил суеверный Луи, и тут-то попёрло.

Была создана аж целая комиссия, которую возглавил Жан Лобардемон (фамилия немножко говорящая). Лобардемон в ящике с инструментами кардинала был примерно эквивалентен тупой кувалде, потому доставался из ящика по особым праздникам. Лобардемон обладал напористостью бабульки в очереди в поликлинике и фантазией прапора. Возможно, Лобардемоном писатель Волков вдохновлялся, когда породил образ дуболома.

В общем, обновлённая команда-мечта прибыла в Лудон и сходу начала экзорцировать настоятельницу монастыря урсулинок. Тут с настоятельницей сделался припадок-корчи-слюни, она покатилась по полу и принялась выдавать присутствующим такое развёрнутое мнение об их и всей их родне, что даже военные начали записывать. Окружающая же публика (а действо происходило немножко прилюдно) и вовсе пребывала в эйфории: они такого даже в цирке не видали!

Два часа взмыленные экзорцисты изгоняли из настоятельницы бесов так и этак под бодрые настоятельские матюки и комментарии из толпы: «Огласите весь список, пожалуйста!» – «Куда свернуть? И со свиньёй?!» – «Что-что я делал с кардиналом?» После этого экзорцисты остановились, выдохнули и задумались, что бес-то упорный попался, наружу не лезет, на хавчик не выманивается, нужны креативные решения.

Тут их внезапно осенила идея, что раз уж пероральное и наружное применение святой воды не производит на злющего демона впечатления, то, возможно, применение нетипичное, так сказать, с чёрного хода…

Да, все всё верно поняли. Да, клизма. Да, со святой водой. Нет, тайна покрытая мраком – ЧЕМ вдохновлялись при этом господа экзорцисты. Потому что даже в Голливуде пока ещё не взяли такие уровни экспериментальности и новизны.

Однако же креатив был засчитан. Настоятельница, ощутив нужным местом безжалостность французской инквизиции, взвыла дурным голосом («Точно бесы!» – обрадовались экзекуторы). Потом настоятельница уже обычным голосом сказала, что вот, кажись, бесы ушли – наверное, писать в свой дневничок: «Дорогой дневник, меня ещё никогда так не унижали». И это, можно уже не надо, я тут вся исцелённая, спасибо большое!

Проблема была в том, что остальных монахинь пример настоятельницы вдохновил, и их допросы с экзорцизмами тоже начали проходить весело и задорно – с истерией, матюками и рассказами всякого в стиле «Пусть говорят». Неизвестно, применялось ли к остальным монахиням чудодейственное средство, – но следующие месяцы в Лудене были сплошным затянувшимся праздником по схеме «допрос-экзорцизм-допрос».

При этом если кто-то думает, что всё производилось в мрачно-средневековом антураже – ну там сырой замок с подземельями, суровые отчитки в одной церкви… ага, сейчас, у нас же тут Франция! Так что бесноватых монахинь, натурально, таскали по всем церквям Лудена и экзорцировали публично и напоказ. Можно представить, что скоро народ начал разбираться и выбирать в духе: «А сегодня там-то экзорцирует капуцин Лактанс, так на него сходить надо обязательно, он хорошо экзорцирует, а вон тот монах чего-то не очень».

С капуцином Лактансом, кстати, была связана блестящая история. Как-то раз одну из монахинь экзорцировал монах Го из Тура, и как-то действо шло вяло, без огонька, публика догрызла семки и к третьему часу заскучала.

– Да ты ж не умеешь заклинать бесов! – не выдержал и влез Лактанс как экзорцист заслуженный. Монах в ярости завопил, что он заклинает получше некоторых, и вообще, господин капуцин может гулять босиком в разных направлениях. Лактанс тоже обозначил направление, куда стоит пойти криворукому заклинателю. Два экзорциста начали «трэш-толк» в духе рэстлеров на арене, публика оживилась и ждала махача кадилами, но тут Лактанс прибег к оригинальному аргументу.

– Эй, ты! – обратился он к бесноватой. – А ну быстро дай вот этому в жбан!

Монахиня тут же закатила монаху две оплеухи. Доказывая, что французские бесы поддаются дрессировке и своих, родных экзорцистов ставят выше, чем заезжих.

Из другой одержимой как-то раз бес заявил, что жена Лобардемона наставляет тому рога. Лобардемон это важное показание незамедлительно внёс в протокол и подписал: «Я свидетельствую, что это правда» – в общем, не фортануло, не удивили…

Кстати, а почему это показания беса вносятся в протокол? А это благодаря паре трактатов господ инквизиторов воцарилось мнение, что ежели, мол, беса правильно прижать, то и его показания могут быть приняты во внимание. И тут уже горожане взволновались. По показаниям экзорцируемых выходило, что все в городе колдуны и ведьмы, состоят в извращённых и беспорядочных половых связях с суккубами-инкубами, летают на шабаши, но целуют там не колено аллегорической Маргариты, а совсем не аллегорического Воланда и в несколько другое место. А ещё насылают проклятия на кур и коварно лишают молодых людей мужской силы, а Францию таким образом – ценного генофонда. Кстати говоря, Грандье тоже не отставал. Он, согласно показаниям бесноватых монахинь, ухитрялся через заложенные кирпичами окна проводить сеансы виртуального осеменения (этакий французский Кашпировский). Причём осеменял исключительно дочерей и жён кардиналистов – по своей чудовищной злобности.

А что, кстати, Грандье? Грандье из города решил не бежать, будучи подобен своей отвагой годовалому хомячку. Со стойкостью оного хомячка он переносил допросы и твердил, что «Не был, не был, не был, не был, даже рядом не стоял». Один раз как-то даже попытались устроить очную ставку и поставить Грандье экзорцировать монахинь, но бесноватые подняли вой, начали кидаться обувью и пытаться закончить этот финал «Шоу экстрасенсов» маленькой кровавой банькой.

В общем, Грандье не кололся, народ волновался, и ясно стало – для суда нужен документ. Чтобы, стало быть – железно и с печатью. Так что вскоре одна из экзорцируемых сказала, что да, есть у нас тут текст официального договора, вона, в кабинете у Грандье лежит.

Текст договора о закладе души в обмен на всякие там ништяки вроде цветов девственности и милости монархов (не перепутать) был отдельным шедевром. Нет, сам текст был довольно обычным, но вот подписи… А подписей с «той стороны» под договором стояло чуть ли не с десяток: там и Люцифер, там и Вельзевул, и Астарот, Левиафан, отдельно почему-то сатана… Проще сказать, что договор малость напоминал обходной лист, и процесс заполнения можно было представить: «Э-э-э-э! Там Астарот подписал? Недействительно без шестой подписи!» – «Печатью не заверено, дата проставлена не с той стороны!» – «Символ зловещий почему не нарисовали? Не пойдёт наверх на заверку!»

В общем, это уникальный случай, когда католическая церковь разжилась автографами сразу всех главных демонов. Кстати, документ до сих пор трепетно хранится.

И вот на основании этой железной бумажки Урбена Грандье таки признали колдуном. И сожгли.

А при чём тут во всей этой истории кардинал Ришелье с его котиками? Ну, утверждают, что кардинал ненавидел Урбена Грандье так сильно, что даже котиков гладить не мог. Сядет, бывало, гладить любимого Люцифера, а потом подумает, что там же где-то несожжённый Грандье – и всё никакого настроя.

Только вот причин для такой ненависти как-то не находится. Грандье был популярным? – так и близко не рядом с тем же Корнелем. Писал памфлеты? – так кто не писал… Может быть, и котики остались глаженными, и кардинал Ришелье в этой истории не такой уж бяка-бука, а всё это сплетни.

Потому что сплетен о кардинале Ришелье было ну о-о-очень много.

29. Про сплетни

А помните, как у Дюма Д`артаньян идёт к де Тревилю, а у того в приёмной натуральная передача «Пусть говорят», и тема выпуска – «кардинал Ришелье и его женщины»? В общем-то, довольно обыденная ситуация, потому что Бэкингем уже уехал, страсти поутихли, а Ришелье он всегда тут – благодатная тема в сутане и обрамлении котов.

Потому сплетен, баек и анекдотов про Красного Герцога существует какое-то совершенно дурное количество. По некоторым мы уже потоптались – вроде влюблённости кардинала в Анну Австрийскую, сарабанды в её честь и античной любви к Мари Мадлен с её букетами на груди. Но это не всё, ой как не всё… Потому что мы же помним – ржёт и вокруг стола бегает, стало быть, и в других отношениях ого-го какой жеребец!

Ришелье, по сведениям досужих летописцев, был в амурных делах настолько крут, что во времена его золотой молодости две дамы сошлись за это горячее сокровище на дуэли. Правда, не убились и не покалечились, потому что дрались до первой крови (есть вероятность, что байка про дуэль пришла от другого Ришелье – но кто там знает…). В таком случае понятно, почему Ришелье потом запрещал дуэли налево и направо – это он боялся, что у него под балконом поклонницы толпами самоубиваться начнут. Потому что, согласно сведениям почти из первых уст (ну ладно, из сто первых) – кардинал окучивал чуть ли не всё что движется.

Из того что двигалось особенно приметно, выделяется Марион Делорм и блестящий любовный треугольник с Сен-Маром.

Марион Делорм, как бы сказали сейчас, была женщиной с пониженной социальной ответственностью. А как бы сказали во Франции – была куртизанкой, зато очень известной, с нереально высоким ценником и ого-го каким гонором. Делорм – это как раз тот случай, когда куртизанщина – не ради хлеба единого, а по велению сердца. Потому что родилась Марион в аристократической семье (крестными были маркиз и графиня, на секундочку). Наследство она тоже получила отменное. Но как-то всё хотелось большой и чистой любви, потому она вскоре заявилась в Париж и начала собирать себе коллекцию высокопоставленных особ в будуаре. Кстати, оперативно подключила к делу своих сестёр – можно сказать, основала семейный бизнес.

Делорм мутила со всякими там принцами Конде и Конти, а как-то раз, говорят, замутила даже с Бекингемом, который ну никак не мог приехать в Париж и не повидать местную достопримечательность (а Анна – это другое, Анна – это для души).

А про кардинала и Делорм рассказывали разное. Одни говорили, что Ришелье воспылал, да и сам заявился к куртизанке, переодевшись простым мещанином. А после оказанных услуг попытался откупиться деньгами, но гордая Марион выдала истерику в духе «За деньги – нет!» – и тогда кардинал ей тут же задарил драгоценную тросточку своей племянницы. А второй раз вообще прислал племянницу вместе с кошельком и деньгами, и тут-то уже Марион на деньги согласилась, потому что, как-никак, соперница вручает, не кто-нибудь.

Вторая версия ещё лучше. Она в том, что на прелести Марион неистово запал Сен-Мар – тот, который последний фаворит Людовика, феерический дурошлёп, и безголовый заговорщик. А Людовик, будто бы, узнал, что фаворит к какой-то там партиза… куртизанке склоняется, и очень расстроился, и вообще совсем заболел. Так что кардиналу Ришелье пришлось во имя государства принять убойную дозу шпанской мушки и вступить с Сен-Маром в поединок за сердце Марион Делорм. А она, будто бы, являлась к нему в костюме пажа, и уходила вся такая задаренная-задаренная и всем хвалилась, что вот, кардинал-то совсем не похож на священника без облачения. А по ночам всё равно выкидывала веревочную лесенку из окошка, чтобы к ней лазил Сен-Мар, а потом взяла и вообще Ришелье бросила, вот как!

Тут нужно сказать, что Сен-Мар-то к Делорм совершенно точно лазил, правда непонятно – через окно или нет, но очень успешно, до трёх детей. А вот с кардиналом всё сложнее, потому что фаворитство Сен-Мара падает на три последние года жизни Ришелье. Когда тот передвигался уже почти исключительно на носилках и водном транспорте. Так что количество шпанской мушки, которое кардиналу понадобилось для блага Франции, исчислялось где-то в центнерах.

Говорили, опять же, что Марион Делорм была скорее кардинальским агентом, – даже Дюма так считает… И нужно ещё учитывать, что о своей связи с кардиналом направо-налево рассказывала сама Делорм, у которой вся жизнь была немножечко мистификацией. Даже когда во времена Фронды Мазарини решил её арестовать – она быстренько померла, а про неё сочинили, что она сбежала из Франции, три раза вышла замуж и дожила до ста.

А насчёт могутности кардинала в области чресел авторитетные источники (завсегдатаи салонов) говорили, что за три года до смерти Ришелье ещё очень бодро окучивал троих. В том смысле, что свою племянницу, плюс известную куртизанку, плюс ещё одну – мадам де Шольн. И вот тут уже в сплетнях начинается натуральный бразильский сериал со страстями типа: «Арманио, ты не смеешь быть с ней, ты можешь быть только со мной!»

Ушлые сплетники рассказывали, что Мари Мадлен узнала, что дядюшка питает интерес ещё к кому-то, кроме неё. То есть ходить к куртизанке с деньгами – это нормально, но вот какая-то там де Шольн – поперёк горла. Плескать кислотой в те годы было немодно из-за малого развития химической промышленности, потому Комбалетта якобы подослала к сопернице офицеров с парой бутылок чернил. Мол, ка-а-ак разобьют бутылки, чернила в порезы попадут, вот и будет соперница, как зебра, полосатая, вот тут-то дядюшку от неё и отвернёт.

Но де Шольн, будто бы, заслонилась и всё равно каким-то образом у неё с Ришелье всё сложилось. И он ей целое аббатство задарил – потому что почему бы и нет.

Тут от многочисленных любвей кардинала надо бы перейти к их естественным последствиям. В смысле, да, ходили слухи, что у Ришелье от Комбалетты то ли двое детей, то ли четверо (да кто их там считает, вообще?), но никто же не думает, что с такой производительностью кардинала – это всё?

Потому Леона Бутийе, который граф де Шавиньи, тоже записывали в сыновья кардинала. А то, понимаете ли, как это – сын дорогого друга, с женой которого Ришелье связывали очень добрые отношения, и кардинал об этом сыне так заботится, и вообще вона, в политику ввёл и аж своей правой рукой, министром сделал! Однако, подозрительно! Но тут-то всё просто, конечно: с Клодом Бутийе Ришелье дружил ещё с учёбы, семейная пара Бутийе выручала епископа Люсонского в самые отчаянные времена, и когда Ришелье стал кардиналом – он тут же принялся раздавать папе-Бутийе ответственные миссии. И продвигать его сына, которого как подручного очень ценил. Потому что незаменимый же человек – ходит и достаёт Людовика вместо больного патрона!

Куда больший интерес вызывает другая кардинальская диточка – а именно Людовик Солнце. Этой версии, на секундочку, придерживался уважаемый Шарль Перро, который на эту тему памфлеты писал. Логика у будущего сказочника была железной. Ненавидела, значит, Анна кардинала, ненавидела, а потом смотрит – да нормальный мужик. «Арман, я вся ваша! Забирай меня скорей, увози за сто морей, и целуй, забыв про честь, мне ж, зараза, тридцать шесть!» А кардинал, ничего что пятьдесят три года и здоровье подводит, взял да и проникся. Или отчаялся добыть наследника другими способами, потому пошёл по классике: воз шпанской мушки, «это только на благо государства…»

Между прочем, сплетники мистически настроенные породили ещё одну прекрасную версию, связанную с рождением, но не детей, а самого кардинала. Ришелье, как мы помним, родился в 1585. А в далёкой Руси за год до того помер царь Иоанн IV, он же Грозный. Так вот, некоторые натуры толковали, мол, что этот самый Грозный явно в Ришелье возродился («Иван Васильевич меняет конфессию», ага). Опять же, опричники есть, Казаль брал (Казале), Ла-Рошель брал… А если что – как начнёт стонать: «О, горе мне! О, горе мне…» Опять же, головы рубить любит. И даже одного де Гиза на бочку с порохом посадил – пущай полетает! Правда, тот сел сам, и не на бочку, а на пушку, но какая разница-то, важен результат с выходом на орбиту.

Учитывая ещё и слухи о детях Ришелье – картина «Реинкарнированный Иван Грозный убивает своего сына» могла бы выглядеть о-о-очень странно!

А про кардинала и его слуг и духовника тоже рассказывали всякое забавное, но больше в духе анекдотов. Будто бы, своего духовника отца Мюло кардинал временами прежестоко троллил – то напишет ему письмо как своему духовнику (а от этого звания Мюло ужасно бесился), то колючек насуёт под седло лошади и задумчиво следит за джигитовкой… А потом на вопли Мюло в духе «Ы-ы-ы-ы, да вы недобрый человек» – отвечал, что за такое прикажет духовника повесить, потому что тот разглашает тайну исповеди, ну как можно, а?

Вообще, с домашними кардинал себя вёл по-домашнему, но иногда был и строг. Например, его секретарь, задолбанный продуктивностью своего господина, якобы как-то отписал своей зазнобе, что, мол, не жди меня, родная, угнетает меня тут ужасный тиран. И положил письмо в пачку писем для кардинала. Кардинал прочитал, позвал секретаря и поинтересовался – сколько у него там было при поступлении на службу? Ничего? А сейчас сколько? Ай-яй, за несколько лет хорошее состояние сколотил? Вот тебе ещё пятьдесят тысяч экю, а вот пинок под зад, неблагодарное ты кю (в рифму!).

Хотя временами слуги тоже нечаянно троллили кардинала. Ришелье, как известно, был знатным параноиком. То он боялся, что его съедят, как Кончини, то приказывал затупить ножи, чтобы его не запыряли, как аж трёх Генрихов…

А то тщательно осматривал кровать перед сном и даже лазил под кровать – вдруг там восемь наёмных убийц, кто там знает. И как-то раз убийц под кроватью не оказалось (это радовало), зато оказался свиной окорок (это… напрягало). Окорок, как выяснилось, спёр с кухни слуга, который решил сныкать будущую закуску туда, куда УЖ ТОЧНО никто не посмотрит, ага. Но Ришелье слуге не особо поверил, потому что – а вдруг окорок и слуга подосланные и будут сейчас источать в кардинала зловредные миазмы. Так что слуга получил твёрдый приказ окорок потребить. Что и проделал с суровым мужеством, но миазмов источать, вроде бы, не стал, а стал всякое другое, но кардинал всё равно успокоился.

Но сплетни – они же… сплетни. Некоторые из них – про сарабанду и Анну Австрийскую – ужасно живучие (спасибо некоторым писателям-квартеронам). Некоторые и вовсе взяты непонятно откуда. А так-то они – дело забавное, но маловажное. Потому что после такого человека, как Ришелье, ясно дело, остались не только сплетни о нём, но и кое-что ещё.