Текст книги "Интриги и котики кардинала Ришелье (сборник) (СИ)"

Автор книги: Елена Кисель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

22. Про особенности королевского размножения

Тут надо сказать, что к наличию/отсутствию наследников трона все тогда относились дико серьезно, почти как к королевскому или кардинальскому здоровью. Так что примерный перечень тем в салонах того времени был несколько экзотичен:

– А вот вы слышали, с кем ещё успел погулять Бассомпьер? (до заключения в Бастилию сей вельможа был эпическим гигантом этого дела, так что ему пришлось сжечь аж шесть тысяч компрометирующих любовных писем в ночь перед арестом).

– Да ладно Бассомпьер, вот вы слышали – какой у кардинала геморрой?

– Да ладно геморрой – там король ещё не размножился? А почему нет? – Может, и у короля геморрой?

– Просто король – не Бассомпьер!

Король, точно, Бассомпьером этого дела не был. Он и так-то был человеком стеснительным и даже постель предпочитал сам застилать. А тут ещё маменька устроила эпическую консумацию брака с Анной Австрийской – согласно некоторым источникам, подослав нянек новобрачного и новобрачной. И няньки эти буквальным образом свечу держали. И из угла глазами лупали, как там и чаво.

В общем, король как-то всё больше пропадал на охоте да горошек выращивал, хотя с женой своей вроде как сначала постепенно сблизился и проявлял к ней очень даже тёплый интерес. Потом у королевы начались выкидыши, и если первый Людовик перенёс тяжело и очень заботился об Анне, то вот второй посчитал предательством и к жене охладел.

А всё потому, что Анна вместе с подружкой де Шеврёз и ещё одной фрейлиной решили как-то пробежаться. Согласно некоторым источникам – пробежать насквозь тёмный длинный зал вообще без свечей. Вместо того, чтобы кого-нибудь позвать со светильниками.

– А чего там, возьмем королеву под одну ручку, под другую – и побежа-а-а-а-а… *БДЫЩ* Ой, как это мы забыли, что тут стоял трон?

В общем, да, королеву с разбегу ушатали о символ королевской власти. По другим источникам, просто имели место гонки на паркете. По третьим – прыжки через ров в парке. После которых Людовик пришёл к однозначно-ужасному выводу: он женат на дуре. Вот этого он Анне простить уже не мог.

Потом случилась история с Бэкингемом, произошла Ла-Рошель, стрясся «день одураченных» – и не будем забывать, что Анна Австрийская была на стороне Марии Медичи – следом завязались военные заварухи… И как-то ничто не разубеждало Людовика в его мнении о жене. Тем более что рядом с женой вечно маячила герцогиня де Шеврёз, которую кардинал ласково называл Шевреттой (от фр. «шевр» – коза, т. е. что-то вроде «козюлька»). Козу из огорода, правда, выгнали, но когда это расстояния мешают настоящей женской дружбе?

Наслушавшись Шевретты, Анна решила окончательно подтверждать свою репутацию скорбной главою. И кинулась в интриги и переписки по принципу «А я что, хуже, что ли?» А тут как раз брат – кардинал-инфант Нидерландов, а золовка – королева Англии, а заодно уж напишем и послу в Испании, а подруге-герцогине тоже же надо написать, обязательно. И если бы речь была о похождениях Бассомпьера или чьем-нибудь геморрое – полбеды. Но Анна в письмах уговаривала Генриетту Английскую устроить геморрой всей Франции – уломать муженька, чтобы Англия выступила вместе с Испанией в войне. А уж королева Франции похлопочет, чтобы испанский и английский король нашли общий язык.

Но тут как-то выяснилось, что «шпионы там, шпионы здесь, без них не встать, без них не сесть», и вообще – «чихнёшь в кустах – известно кардиналу». Так что письма Анны перехватили, а Людовик пришёл в изумление и буйство и послал к Анне канцлера Сегье с обыском. Мы этот эпизод видели в романе у Дюма, только тот немножко наврал на 14 лет.

Канцлеру к тому времени было под 50, и был он суровым и совершенно верным Ришелье человеком. Дальше версии разнятся – то ли Сегье обыскал вещи королевы и не нашел нужного письма, а Анна его показательно упаковала за корсаж. То ли канцлер как раз показал королеве перехваченное письмецо, а Анна его выхватила, но не съела, как пойманный шпион, а заховала поближе к сокровенному с высказыванием, что кардинал, мол, не отрастил достаточно длинные руки, чтобы добраться ТУДА.

– Ну, звиняйте, – сказал Сегье и потянул руки к королевскому третьему размеру. Пораженная Анна письмо тут же отдала, а сама незамедлительно брякнулась в обморок от переживаний.

Это она сделала преждевременно, потому что дальше ей нанёс визит сам Ришелье. И совсем не с желанием потанцевать сарабанду или хоть руки куда-нибудь не туда потянуть. Кардинал попросту выложил все карты на стол, и выглядело это как-то так:

– А ещё мы вот такое ваше письмецо перехватили…

– А-а-а-а-а, каюсь, писа-а-а-а-ала!

– Это не всё, госпожа. Так вот, насчёт письма к герцогине де Шеврёз…

– И это писа-а-а-ала!

– Это не всё госпожа. Да, тут вот ещё кое-какое письмо расшифровали…

После энного «этоневсё» Анна оказалась в слезах, соплях и панике, а к беседе присоединился пылающий негодованием Людовик. Потому что «Не только дура, ещё и изменница, и чего мне с этим делать?!»

– Ну-у-у-у, если посмотреть на вашего батюшку, то вы ещё в выигрышной позиции, – заметил кардинал, у которого перед глазами замаячил несветлый образ Марии Медичи.

– И чем кончилось с батюшкой? – срезал король, вспомним ещё менее светлый образ Равальяка. – Лично я за тюрьму или монастырь.

– Но почему Гастону можно, а мне нельзя? – из полуобморока простонала Анна.

– Гастон с Бэкингемами по садам не гулял! – срезал король ещё жестче. – Кардинал, а вот вы… кузен… а-а-а-а, не надо таких глаз!

Но Ришелье уже твердо вознамерился супругов мирить. Потому что запихаешь Анну в монастырь или тюрячку – опять же, родня возмутится, бракоразводный процесс затянется, потом нужно опять короля женить, потом притирка с новой женой, а здоровье-то у короля не ахти, а дофин нужен отчаянно, потому что ты вот трудишься-трудишься, а получается, что всё того и гляди достанется Гастону.

В общем, кардинал произнёс «Мирись-мирись», Анна написала чистосердечное признание, а король жену от этого больше любить не стал и с того времени придал понятию «разные спальни» качественно новый уровень: он не то что не ночевал в одной спальне с королевой, но даже и не заезжал в Лувр.

– Срочно нужен дофин, – воплощал собой отец Жозеф чаяния Франции. – Добывайте как хотите.

– Вы мне откуда предлагаете его добывать? – огрызался нервный Ришелье, разматывая испанцев, распутывая заговоры и подавляя бунты крестьян. – В каком смысле – откуда угодно? Вы таки знаете ещё какие-то места, откуда появляются дофины? Извините, но вот эту работу я за короля сделать не могу. Хотя-а-а, если нужным образом его зафиксировать…

Идея насчёт «зафиксировать» уже не казалась такой плохой. Людовик упорно не наведывался в Лувр. Анна в Лувре сидела и поплакивала. Кардинал заглаживал котов до облысения и ломал голову – как решить проблему с наследником.

Видимо, вместо нужной молитвы о дофине подуставший Ришелье брякнул что-то вроде «Дождик-дождик лупани, короля в Лувр прогони», потому что сработало именно это. Людовик как раз заехал в Париж навестить Лафайет – свою бывшую фаворитку, а теперь монахиню. Наговорившись обо всяком духовном, король обнаружил, что Париж является идеальной иллюстрацией к песенке «Словно из водопровода льёт на нас с небес вода».

– Что-то давно я в Лувре не бывал, – подумал король, представив путь обратно по холодной, мокрющей и вязкой дороге. – А пойдёмте нагрянем, господа!

И пошёл, и нагрянул почти без предупреждения, а раз уж заехал, и холодно, дождь за окном, а жена хоть и не кардинальского интеллекта, но вполне себе тёплая и симпатичная…

В общем, государственный долг был исполнен, а через девять месяцев родился будущий Людовик XIV Богоданный, “король-солнце”. По поводу чего были устроены неистовые гуляния, король бегал и вопил: «Господа, сын! Сын!», Гастон заглядывал в пелёнки и натыкался взглядом на подтверждение того, что он тут больше не наследник… А Мария Медичи даже поздравлений не прислала, вот.

Тут отношения Людовика с женой потеплели, и через пару годиков у короля родился ещё сын – Филипп, дитя Франции и будущий герцог Орлеанский. После этого Анна сразу же нашла, чем заняться, перестала пытаться в интриги и даже помирилась с кардиналом, поскольку Ришелье-то как раз выступал за Людовика и сыновей на троне, то есть теперь и за её саму.

А в народе ещё долго не могли понять – кардинал это так хорошо помолился или бывшая фаворитка короля Лафайет.

Потому что с фаворитами и фаворитками у Людовика XIII дела обстояли ну очень интересно.

23. Про невезуху с фаворитами

За свою недолгую жизнь Людовик XIII успел перевидать семь фаворитов и две фаворитки. Что, вообще-то, довольно скромно. Опять же, со своими любимчиками Людовик оргий не закатывал, а содержал их для трёх основных функций:

1) Охота.

2) Задушевные и интеллектуальные беседы.

3) Помолиться-порыдать-поскучать.

При этом королю с фаворитами сокрушительно не везло: все смутно надеялись на оргии, а тут, понимаешь, сплошные беседы с приступами меланхолии («А-а-а-а, я же француз, я на такое не подписывался, карету мне, карету!»).

Первым фаворитом, как мы помним, был Люинь – тот, у которого жена – будущая герцогиня де Шеврез, плюс есть два брата, в общем, с ног до головы диагноз. Люинь был приставлен к юному Людовику ещё папочкой того, обучил ребёнка соколиной охоте и как-то незаметно стал его доверенным лицом. Люинь примечателен тем, что вместе с сотоварищи донёс до короля мысль «Кончини уж что-то больно вас ущемляет», а потом и поспособствовал ликвидации маршала Франции. И забрал себе, на секундочку, «всё, что нажито непосильным трудом».

Герцога Бульонского такой расклад сподвиг на глубокомысленное изречение: «Харчевня осталась прежней, только вывеска поменялась!» А Люинь, который из сокольничих сделался коннетаблем Франции, принялся трясти из короля всё новые блага для себя и для своих братиков. А король своего фаворита очень любил, и когда у Люиня родился сын, радовался так, будто это у него наследник (и даже стал крестным отцом).

Сам фаворит благодарностью не отличался и даже, по слухам, позволял себе высказывания наподобие: «Пф, да этот человек (король) так меня боится, что и не сделает мне ничего». То есть да, в возможном досье королевского фаворита значилось: «Туп, жаден, ленив, характер скверный». Неудивительно, что он опасался хитрого епископа Люсонского с прокачанными дипломатическими способностями. А то Ришелье и из ссылки вернулся, и мать с сыном помирил аж дважды, страну спас от гражданской войны… а что Люинь? А ну-ка подать подвиг коннетаблю!

Тут как раз началась очередная гугенотская война, и Людовик ХIII поручил своему фавориту, маршалу Франции возглавить осаду крупной крепости. Маленькая загвоздка состояла в том, что маршал и коннетабль был ни разу не военным. Потому дело сокрушительно провалил, с досады осадил уже другую крепость, поменьше, а потом взял да и помер от «пурпурной лихорадки». Король подарил своему любимцу роскошную эпитафию: «Ему в самом деле чего-то не хватало!». Слово «мозги» так и не было сказано, но…

После Люиня остались дети и небезутешная вдова, которая скоро получит от кардинала Ришелье прозвище «Шевретта». А Людовик начал искать, с кем ему охотиться и скучать.

Из кратковременных любимцев интересным был Туара – попавший в фавориты через охоту и попытавшийся было наставлять Людовика насчёт политики. Но в ту пору в кресло первого министра уже сел Ришелье, и быстро стало понятно, что к кому отходит наставлятельная роль. Туара спихнули в армию, где он командовал обороной острова Ре (см. главу о Ла-Рошели) и яро стучал в бубен превосходящим английским ратям. За свои заслуги Туара сделался маршалом и, на удивление, с таким послужным списком (красавец, маршал, любимец солдат) не был казнён, а погиб на войне.

На полгодика к королю под бочок подкатился Барада, который, во-первых, не любил охоту, во-вторых, пытался королю давать советы насчёт областей, которые были в управлении у Марии Медичи и Ришелье. От охоты король честно воздерживался пару недель, но после советов дал пинка Барада, не дожидаясь, пока его отравит Медичи или затравит котами кардинал.

Тем более, что уже всходила звезда Сен-Симона. Сен-Симон, во-первых, придумал, как королю пересаживаться с одной лошади на другую, не сходя на землю, во-вторых, не пускал слюни в королевский охотничий рожок – ну, словом, как не взять-то!

Сен-Симон ухитрился просидеть возле короля аж десять лет – в основном потому что особо в политику не совался, хотя и поддержал кардинала во время «дня одураченных». Но погорел на родственных связях, когда предупредил своего дядю (сдавшего крепость испанцам) о том, что того собираются арестовывать. Дядя быстро вспомнил о благах эмиграции. Людовик быстро вспомнил, что давно не отправлял никого в ссылку. Хотя Сен-Симон в конце концов оказался удачливым, пережил короля и потом приехал ко двору королевы-регентши.

После Сен-Симона Людовик задумался, что вот, как-то не везёт ему с фаворитами мужеска полу – может, стоит уже и на дам заглядеться? И загляделся. На Мари де Отфор, фрейлину своей матушки.

С женщинами у короля в принципе не особо-то клеилось. Например, рассказывают, что ещё в 1617 г. кучка фрейлин заявилась на обед с королём по старой моде – шобы всё напоказ. Одна девушка так и вовсе щеголяла открытой грудью. Так что во время обеда король забился под шляпу, но шляпа делу не помогла, и всякие возмутительные виды так и колыхались над столом. Тогда король во время десерта набрал в рот вина и выдал, так сказать, залп в направлении смущающей детали. Хотя по слухам, Людовик и в декольте герцогине де Шеврез плевал, так что либо у слухов, либо у короля было своеобразное чувство юмора.

Ещё король уверял, что женщин-то он любит, но только выше пояса. Что и сподвигло то ли ту же де Шеврёз, то ли кого-то из придворных на шуточку в духе «Вот знали б они об этом – и подпоясывались бы ниже колен».

Но де Отфор была вся такая милая-набожная-боязливая, что король к ней сходу проникся и принялся рассказывать о сокровенном – как трудно убивать белок. Отфор каким-то чудом не выпрыгнула из кареты, и король проникся ещё больше.

Тут грянул «день одураченных», и фрейлина переплыла в свиту Анны Австрийской. Анна сперва было поревновала к юной фаворитке, но потом с ней отчаянно задружилась, и они вместе начали интриговать против кардинала Ришелье.

– Да что ж её, де Шеврез покусала, – с тоской вздыхал Ришелье, но до времени де Отфор не трогал, потому что король же в кои-то веки проявляет хоть какой-то интерес к женщинам, глядишь – и на жену перекинется.

Со временем Мари де Отфор отбросила стыдливость, овладела высочайшими навыками варки варенья и при посильной помощи Анны Австрийской принялась короля склонять к непотребному. Набожный король склонялся плохо, потому случилась история с каминными щипцами.

История началась с гениального плана «А давайте заставим короля ревновать, вдруг он перейдет в наступление». Мари то ли написала письмецо родственнику, то ли получила от родственника, а когда в комнату вошел король – начала прикидываться, что не было ничего, никакого письма не было.

– А кто это вам пишет? – осведомился король – и тут де Отфор сделала ход письмом. Упрятав его поближе к си… кхм, к сердцу. И всячески приглашая – мол, хотите письмо? А вот и берите!

То есть да, эта сцена практически отражение той, которая потом случится с королевой Анной и канцлером Сегье. С несколькими исключениями. Например, сама Анна, якобы, даже держала фрейлину за руки, хохотала и подначивала супруга сунуть руку ближе к фрейлинским прелестям. А Людовик был гораздо набожнее и креативнее канцлера Сегье. Потому схватился за каминные щипцы и принялся ими елозить там, куда не светит солнце. Пока Анна и её подруга прямо на ходу осознавали – с чем им придётся бороться…

Навыков обращения с щипцами у короля не хватило, потому, извозюкав фаворитку почти до состояния Мойдодыра, его величество с досадой удалилось.

А де Отфор продолжала веселиться и строить козни против кардинала, и непонятно, чем бы дело кончилось, но тут на сцене появилась Лафайет.

Лафайет была очень молоденькой брюнеткой с очень красивым голосом. Ещё она была набожной и жалостливой, потому они с королём незамедлительно сошлись характерами и полюбили друг друга крепкой платонической любовью. Де Отфор получила отставку и не обрадовалась. Кардинал Ришелье получил возможность сделать новой фаворитке предложение: а не хочет ли она, скажем, немножко рассказывать, о чем там думает и беседует король? Этому не обрадовалась уже сама Лафайет. Которая, как выяснилось со временем, была тайной внутренней блондинкой: у неё хватило ума не только послать в неведомые дали великого кардинала, но и проводить против него кампанию в глазах короля. И озвучивать политические тезисы нереальной мудроты: «Война ето плохо, кардинал войну ведёт просто так, а ето же так ужасно, и вообще, вот если бы вы помирились бы с королевой, то и воевать бы не пришлось!»

Само-то собой, за Лафайет шпионили и о таких тезисах было доложено кардиналу. В Пале-Кардиналь после этого долго подбирали термины, потому что уже было совершенно непонятно – кто мог покусать Лафайет настолько сильно.

– А можно мне де Отфор, она была вменяемее, – выдохнул наконец Ришельё и принялся спихивать Лафайет в монастырь.

Лафайет в монастырь спихивалась охотно, потому что раз – она была набожной, два – де Отфор восстановила против неё весь двор и просто затравила бедную девушку. Опять же, по слухам, имели место даже жестокие провокации с выжиманием лимонного сока туда, где танцует Лафайет, чтобы все решили, что она себя немножечко не контролирует (эта история вообще прекрасна, ибо просто представьте камердинера королевы, который ползёт по полу нюхать маленькую жёлтую лужицу, и таки долго нюхает, и заявляет потом, что нет, не лимон).

Ещё кардинал при помощи подмены и потери писем временами ссорил фаворитку с королём. А ещё были подкупленные кардиналом священники и сам Людовик, который подлил масла в огонь, когда предложил Лафайет поехать с ним в Версаль и там, в некотором роде, жить. Король, правда, сам испугался таких слов (фу-фу, я что, веду себя почти как папа?!), но Лафайет было уже не остановить, и она окончательно постриглась.

Но король свою любимицу навещал даже в монастыре, вёл с ней длинные беседы, а как-то даже после такого визита поехал к королеве и форсажно спас Францию, зачав дофина.

После этого на пост штатной фаворитки на какое-то время заступила Отфор, но она к тому времени оборзела до конца и края и не стеснялась дерзить королю. Временами парочка орала друг на друга на глазах у придворных, причём король обзывал Мари «тварью».

А потом Ришелье наконец устал от всей этой смены фаворитов, да и решил, по примеру товарища Огурцова: «Бабу-Ягу воспитаем в своём коллективе». И подсунул Людовику Сен-Мара. И тут, как говорится, вышло уже с концами.

24. Про Сен-Мара

Сен-Мар – это такой немножко Бэкингем. Версия 2.0, существенно недоработанная и немножко даже недоразвитая. Но с оригинальной версией неуловимо схожая из-за красоты, любви к красивым нарядам и брульянтам, а ещё потому, что Сен-Мар тоже был фаворитом короля. Просто немножко в другом смысле и с подачи кардинала.

После того как Лафайет удалилась в монастырь, а Франция обзавелась наследником, Ришелье серьезно озаботился тем, чтобы подобрать Людовику подходящих друзяшек. Мари де Отфор подходящей друзяшкой категорически не считалась, потому что по оборзению начинала приближаться к недостижимому уровню г-жи де Шеврез. Отношения же самого кардинала и короля к тому времени уже походили на отношения старых, задолбавших друг друга супругов: знают болячки друг друга до каждой родинки, время от времени кардинал ест Людовику плешь или пилит монарха про Испанию-бюджет-бунты; король стонет: «А-а-а-а, кому я отдал лучшие годы жизни» и всё равно даёт денег; верный кардинальский секретарь Шавиньи выполняет роль любимой подружки Ришелье, и король уже натурально вздрагивает, когда слышит его шаги… Но никаких разводов не предвидится: плохо, со скандалами, но привычка и долг – есть привычка и долг.

Но короли – они же люди непостоянные: разозлятся на что-нибудь, а потом ты едешь в Блуа, сморкаясь в котиков. Словом, Ришелье по горло нужен был кто-нибудь доверенный возле короля, кто мог бы узнавать настроения его величества. И отчитываться обо всяких мимолётно оброненных фразах, вроде: «Эх, кто бы устроил Ришелье небольшой ля-ля-ля-ля-бум-бум!»

Поколебавшись, Ришелье остановил свой выбор на сыне старого и уважаемого друга, полководца Сен-Мара. Опять же, друг помер, семья беднеет, надо бы оказать немножко благодеяний. И вообще, кто там знает, может, природа отдыхает только на детях гениев.

Оказалось, что на детях полководцев иногда тоже. Нет, сначала-то всё шло просто отлично: Сен-Мар по протекции кардинала попал на уважаемую должность королевской гардеробщицы. То есть, королевского гардеробщика. Все, кто сейчас представил Сен-Мара в костюме злобной бабки с номерком – развидьте срочно. Должность действительно была хорошей и уважаемой, правда, король одевался в основном сам и в чёрное. Потому сначала должность Сен-Мару не понравилась, а Сен-Мар не понравился королю. Но потом случился типичный хэйтлав только с уклоном в крепкую мужскую платоническую дружбу.

В общем, Людовик к новому юному придворному очень проникся и начал давать ему денег и должностей, и надавал столько, что Сен-Мар в конце концов выкупил должность главного конюшего. Теперь его звали просто и красиво – Господин Главный (потому что Господин Конюший было всё-таки не так приятно).

А ещё Таллеман де Рео пишет, что король каждый вечер уводил мсье Главного в спальню, осыпая его руки поцелуями. Из чего можно заключить, что Таллеман де Рео бы хорошо писал фанфики с высоким рейтингом в наше время. Хотя он и в своё время их неплохо писал.

Поскольку девятнадцатилетних красивеньких мальчиков обычно не доводят до добра кучи денег и королевское расположение – Сен-Мар очень скоро оказался отличной иллюстрацией фразы «И на старуху бывает проруха». В роли старухи выступал Ришелье, в виде разбитого корыта – его планы получить осведомителя возле короля, в роли государыни рыбки зажигал сам Сен-Мар, который уплывал от кардинала куда-то в океаны своей борзоты.

Для начала – излагать, что там говорится в королевской опочивальне и вне её Сен-Мар отказался намертво. Потом принялся шататься по знаменитым куртизанкам, таким, как Марион Делорм – потому что ну надо же куда-то девать королевское золотишко. А когда король обиделся и кардиналу нажаловался (мы же помним, старые супруги) – при вызове на ковер изобразил сцену в духе: «Да я только слово, и вас тут поганой метлой…»

– А это он ещё кусает кормящую руку или уже догладывает? – задумался Ришелье. – Или его самого покусал дух покойного Люиня?

Тут по законам бэкингемовского жанра должна была случиться любвя фаворита к королеве, чтобы всё испортил злобный кардинал. Но Анна к тому времени родила второго ребёнка и превратилась в лютую яжемать. Сен-Мар не осмелился с ней связываться и решил влюбиться в Мари де Гонзага – умницу-красавицу-прынцессу на восемь лет его старше (кстати, будущую польскую королеву – жанр соблюдён). И даже пришёл к кардиналу с просьбой поспособствовать: мол, ну и что, что она бывшая невеста герцога Орлеанского, я вот, может, тоже могу герцогом стать, вы только короля уговорите, пусть он меня на войну отправит, а я там ух, подвигов насовершаю!

– Это уже не океаны борзоты, – уверился кардинал. – Там уже Марианская впадина.

Анри Сен-Мар был словесно унижен и немножко бит по почкам кардинальским взглядом, после чего выпнут на войну. Где проявил себя храбро, но безмозгло, как и подобает версии Бэкингема. Да и Людовик скучал, да и подвигов хотелось уже сейчас, а покусанный метафорическим Люинем бочок зудел-зудел, потому Сен-Мар решил совершить великий подвиг прямо в Париже и взять да и убить кардинала. Потому что ну надо же девушку впечатлить, а про кардинала говорят, что он как гидра (судя по тому, как он подавлял бунты – немного контрреволюционная гидра), а рыцари же чудовищ убивают, вот.

Чудовище к тому времени почти не передвигалось на своих двоих и не могло ездить даже в карете – только на носилках, полулёжа и в портшезе. Вопрос серьезно стоял за тем, что заговорщики могут тупо не успеть, но Сен-Мар терпеть был не намерен, потому что он был на самом деле Сен-Марс (практически святой Арес, если вы понимаете оксюморон). И заговор таки намутил – и втянул туда своего друга де Ту (бывшего государственного секретаря), а потом подтянулись всякие там Бульонские с Тревилями – ну, и куда ж без герцога Орлеанского!

– Ой, ну я даже и не знаю, – сказал застеснявшийся Гастон и сначала было отказался. По обыкновению, с позой, с арестом гонца и посажением оного в заведомо дырявую темницу – чтобы и тем, и этим. А потом Гастон подумал, что так же можно и квалификацию потерять – тут же готовый заговор, надобно брать!

Уже на этой стадии над заговором повис символ северной пушной лисички, но заговорщики не сдавались. К тому же, у короля с Ришелье в государственном браке вышло очередное обострение, и Людовик хотел даже было поскандалить, выходя из зала:

– А ну-ка кардинал, идите вперёд – всё равно говорят, что вы тут настоящий король!

А Ришелье цапнул подсвечник и (нет, не треснул повелителя по голове и не пригласил на ужин при свечах) вскричал:

– А вот и пойду! Пойду, но только чтобы освещать вам путь!

– А-а-а-а-а, как я от него устал, – стонал Людовик в окружении приближённых. – Нагадит в душу, а потом он ещё и прав!

– А вы его прогоните, – посоветовал прямодушный Тревиль.

– Так он же повсюду, – выдал Людовик, и заговорщики решили, что это он о кардинальских шпионах (и почему-то не подумали, что король это о том, что Ришелье тупо тащит на себе всё).

– Ну тогда убейте, – посоветовал ещё более прямодушный Сен-Мар.

Король было завис, но прямо не возразил, и заговорщики решили – можно. Сначала Ришелье было попросту хотели застрелить-заколоть силами бравых ребят во главе с де Тревилем. Сен-Мар должен был крякать уточкой, в смысле подавать знаки. Гастон Орлеанский должен был приехать, чтобы внушать во всех боевой дух.

Количество боевого духа в Гастоне нам уже примерно известно. В общем, он не приехал, а у самого Сен-Мара все сигналы почему-то застряли в горле – хотя может быть, всё дело было в вооруженной до зубов охране Ришелье. В общем, убийство пришлось отложить.

Но зато заговорщики постепенно собирались старой доброй компанией: подключилась герцогиня де Шеврез, наконец вступил Гастон Орлеанский. Заговор уже начал смахивать на групповую терапию («Я собирался убить кардинала» – «Не стесняйтесь, тут все такие. Хотите об этом поговорить?»). Для полного перечня не хватало королевы Анны и Испании.

Испания скоро подключилась – спасибо королевскому брату, который решил, что нужна помощь извне. И вообще, а давайте заключим договор: испанцы нам деньги и войска – а мы им, если что, мир, все завоёванные города назад ну и по мелочам.

Теперь заговор стал солидным и антигосударственным, но Анны ему всё-таки не хватало, потому заговорщики попробовали её к заговору привлечь. Но королева, как известно, люто закосплеила Наташу Ростову в финале эпопеи Толстого. Потому у неё были свои проблемы.

Король с подачи своего любимца быстро превращался в буйного папашку из тех, которые «круговые пирушки-войны-воспитать из сыновей мужуков».Пройдя первые два этапа, Людовик начал задумываться и о третьем. А то сыновья, понимаешь, почему-то при виде папы пугаются и ревут, пфе, бабское воспитание. То, что детей может пугать незнакомый дядька в черном и с запахом пороха, королю в голову почему-то не приходило. Так что он вознамерился было отнять детей у королевы и воспитывать по-своему. А тут как раз заговорщики лезут со всех сторон, а если там Гастон – они точно не только кардинала будут свергать, а если ещё и короля, то… а-а-а-а-а, они хотят обидеть моих дитачек!!

Анна в приступе материнского испуга подняла свой интеллект на невиданный уровень и сделала по-настоящему умную вещь: она написала Ришелье. Есть мнение, что благодаря ей и удалось перехватить копию договора с Испанией. Хотя есть мнение, что о заговоре и так вообще все знали, Ришелье знал особенно, потому только гадал – перехватят или нет.

На досуге кардинал опять впал в меланхолию и собрался было помирать. И, возможно, успешно бы помер, обескуражив заговорщиков. Но тут ему таки принесли копию заговора, отчего Ришелье восстал, начал молиться и пить бульон. А потом пошёл к королю и предложил всех казнить.

Ну, ладно, Гастона не казнить, он же Дитя… стоп, не Дитя. Тогда свидетель, а то документ-то только в копии сняли. А королева… нет, ну вы что, королева не участвовала, нет-нет-нет, она-то молодец!

В общем, счастливая Анна осталась со своими сыновьями, несчастливых заговорщиков арестовали, а к Гастону Орлеанскому наведался кардинал с вкрадчивым:

– Я только спросить…

И это был уникальный случай, когда герцогу достаточно было просто молчать или бубнить «Не знаю ничего, ничего не знаю». Но Гастона, что называется, понесло так, как товарищу Бендеру не приснится в страшном сне. Принц наговорил на двадцать страниц, всё подписал и торжественно поклялся, что замышлял шалость и только шалость. И больше не будет.

У Гастона Ришелье отжал право на регентство – в случае смерти Людовика, бешеной яжмамке Анне он доверял гораздо больше.

А Сен-Мар и де Ту лишились голов. Причём, последний вообще по-глупому – он-то друга отговаривал и предупреждал, что о заговоре уже торговки на базаре судачат. А Сен-Мар то ли до конца не осознавал, во что вляпался, то ли думал, что его выручит король. Это он думал зря, потому что к тому времени король от своего фаворита уже устал сильнее, чем от Ришелье. Потому что носится тут под ногами что-то нахальное, дерзит тебе и уважаемым полководцам, совет разбрасывает, как крепости брать. В общем, Людовик и его фаворит всё больше ссорились, а Сен-Мар хорошие отношения с королем только изображал – для заговора надо было.

Померли Сен-Мар и де Ту исключительно достойно, в народе очень плакали, потому что – красивые, молодые, полезли сносить бошки кардинальской гидре… ну, что ж вы так нелепо, так глупо-то!

– А погодите-ка, – сказала на этом месте кардинальская гидра. – У меня тут, кхе-кхе, идейка, кхе-кхе. Ита-а-ак, это ещё не глупо и не нелепо. Следите за руками…

В общем, через три месяца после казни Сен-Мара и де Ту кардинал Ришелье взял да и помер, затроллив всех решительно и окончательно.