Текст книги "Интриги и котики кардинала Ришелье (сборник) (СИ)"

Автор книги: Елена Кисель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

14. Про заговор де Шале

Мы уже писали, что с врагами у кардинала дело обстояло примерно как с котиками: много, все разные, умеют хорошо делать кусь, а некоторые – вообще истинно демонические сущности. Дело оставалось за малым: кому из врагов Ришелье первому придёт в голову прибегнуть к испытанному методу решения проблем. Ну, вы знаете, все эти “ля-ля-ля-ля-бум-бум”, юноша бледный со взором горящим, нож в бочок – и молчок…

Первой мысль ожидаемо пришла госпоже де Шеврез. Кардинал только пару лет как стал первым министром, герцог Бэкингем только-только отбегал в чепчике по Лувре, а герцогиня-затейница уже интересовалась у брата короля и кой-кого из знати: а не надоел ли им, скажем, новоявленный первый министр?

Вопрос был пожалуй что и лишним. Народ переглянулся и без слов решил: “В расход кошатника!”

– А потом можно бы и за троном, – мечтательно добавил Гастон (который Дитя Франции и наследник престола). – А как мы, собственно, его убьём?

– У нас тут трёх Генрихов запыряли ножами, чего ещё придумывать, – воззвал кто-то к истории.

– Этот же не Генрих, этот Арман, – усомнилась герцогиня де Шеврез.

– А ещё кучу народа отравили, – воодушевился Гастон.

– Так он не жрёт ничего, – проявила герцогиня гастрономическую осведомлённость.

– А Кончини же застрелили? – робко предположил кто-то.

– Так то с разрешения короля, – просветил кто-то сведущий в истории.

– Господа, нам нужен план, – сообщила очевидное госпожа де Шеврез. – Так вот, есть у меня тут один любовник… Кто сказал – «один из»?! А хотя а, хотя верно.

Графу Анри де Шале, что называется, выпал сектор «Упс» на барабане. Граф, кстати, был придворным Гастона и просто наивным ослом, влюблённым в герцогиню по самое не могу. Так что де Шеврез начала обработку с попыток возбудить ревность.

– Ой, мне что-то Ришелье прохода не даёт, и шпионит постоянно, и глазками с намёком делает, – плакалась она де Шале. – Ой, как мне страшно за свою честь: так и домогается, так и домогается!

– Так он же, вроде, королеву домогается, – мямлил де Шале, изо всех сил пытаясь не задавать вопросы типа «Какая-какая честь, простите?»

– Королеву… домогался, – соглашалась герцогиня тоном Ивана Васильевича, который «Казань брал, Астрахань брал…», – и меня домогался. Да он ещё племянницу свою домогался! Он этот… вообще домогатор, во!

– А можно мне в двадцать пять такое либидо, как у него в сорок, – вздыхал де Шале. – Это всё яблоки и кошки?

– И цветы, то есть, э-э-э, дорогой, а не могли бы вы сделать мне приятное? – сменила тон госпожа де Шеврез, понимая, что ещё немного – и граф урулит в яблочно-кошачьи дали.

Де Шале с готовностью пообещал сделать герцогине приятное. Момент настал.

– Отмстите за меня кардиналу! – патетично воззвала герцогиня.

– Мне нужно его домогаться?! – ужаснулся де Шале. – А-а-а-а, просто убить, ну тогда это конечно, это-то можно.

На бумаге всё выглядело как-то так: приезжают придворные принца Гастона в резиденцию кардинала и говорят: «Ой, а мы тут охотились с принцем и что-то припозднились, и так есть хочется, что аж переночевать негде. В общем, у вас тут не найдётся винишка и койкомест, а то принц просит, очень надо». Ну, а наследнику престола, как известно, не откажешь. А раз приезжает Гастон – нужен торжественный ужин. А во время торжественного ужина все малость подопьют, слово за слово, вот уже все тычут шпагами во все стороны, особенно в кардинала. Ну, а потом: «Ой, а кто это сделал?!», «Ах, какая жалость, это он случайно на чью-то шпагу насадился, осторожнее надо быть во время ссор», «И свидетелей нету, и виноватых нету, но мы все скорбим, честно-честно!»

План был прекрасен в своей подлости, поскольку нарушал ещё и закон гостеприимства. А ещё в дурости. Потому что Главным Кардинальским Шпаготыкателем назначили де Шале, которому ну оооочень хотелось кому-нибудь поведать о своей важной-секретной миссии. По одной версии, он проболтался дяде – ярому кардиналисту, по второй – своему другу, по третьей – вообще даже сам сознался… Словом, кардинал как-то внезапно оказался в курсе.

Прибыв в резиденцию кардинала с важным сообщением «Ришелье, к вам едет ревизо… в смысле, принц Гастон» – заговорщики немножечко удивились количеству охраны. Дальше они удивились ещё больше, потому что кардинал их принял с распростёртыми объятиями и заявил, что да-да-да, предоставляю принцу любые удобства, даже вон охрану забирайте. А мне тут пора, у меня дела государственной важности.

На этом Ришелье оставил заговорщиков обтекать и направился уже в резиденцию к Гастону. Куда и влетел с утра пораньше, когда юный принц как раз собирался натянуть рубаху.

Когда в твою спальню с утра пораньше влетает кардинал, которому, по-хорошему, надо бы быть мёртвым – это тот ещё шок. Если кардинал ещё влетает без предупреждений, игнорируя уговоры слуг – это уже даже немного знак. Ну, а если вы при этом в постели, в полунеглиже, а Ришелье становится над вами в позу и начинает произносить пылкую речь… в общем, это утро для Дитя Франции точно было самым запоминающимся в жизни.

В речи Ришелье мощно задвинул про единство, сильную Францию и злобных врагов, которые хотят их разъединить (по именам не называю, пальцем не показываю, нет-нет). И призвал сплотиться и покаяться. Гастон, который эту полную неоднозначных намёков речь слушал с тиком и единственной мыслью: «Всё пропало, он знает» – в ответ проикал кардиналу весь список заговорщиков.

– Хороший мальчик, одобряю, – сказал на это Ришелье, взял из рук у слуги рубашку и натянул её Гастону по самое… в общем, собственноручно смиренно облачил уважаемого принца. После чего одарил его благословением и убыл во дворец.

Тут надо бы сказать, что Ришелье хорошо понимал: за попытку затыкать его шпагами в его же поместье заговорщикам, скорее всего, ничего не будет. Потому что у него положение шаткое, да и у короля положение тоже не очень, а заговорщики – ребята знатные и влиятельные, да и вообще, пфе, заговор, с кем не бывает. Так что влетать к королю с требованиями всех арестовать и казнить кардинал не стал.

Вместо этого он начал стенать.

– А-а-а-а, – разливался Ришелье, – какой я несчастный, всем угодить не удалось. Я тут, конечно, на благо Франции… Но это всё моя недоработка, я их чем-то расстроил! Да, они, конечно, ещё короля свергнуть хотели… Но знаете что? Я подаю в отставку, и уеду за город, и буду писать стихи и любить котиков, и ежели уж меня там, безоружного, убьют, то… то пускай!

Поражённый таким глубоким смирением, король начал хватать кардинала и не пущать. И уверять, что нет-нет, никакой отставки, только всемерная поддержка короля. И вообще, вот хотите вооружённую охрану? Ну? Свою гвардию, а? И вот вам ещё больше полномочий, и я уже не знаю, как вас утешить… что с заговорщиками-то сделаем?

Ришелье перестал стенать, сморгнул слёзы и выдал категорически:

– По-христиански с ними помиримся и всех простим. Там же ваш брат, нам только ещё гражданской войны не хватало.

В общем, Гастону дали герцогство Орлеанское, чтобы не бурагозил. Герцогиню де Шеврез выслали, но для виду, остальных некоторых заговорщиков тоже выслали. А де Шале отрубили голову, потому что ну надо же хоть как-то показать, что попытка убить первого министра – это немножко нехорошо!

При этом что сам де Шале, что его родные и друзья до последнего надеялись, что казнь таки отменят. Де Шале – потому что рассчитывал на помощь Гастона, герцогини де Шеврез (о, наивное летнее дитя), а ещё ему якобы пообещал свободу кардинал Ришелье. Но кардинал Ришелье когда-то обещал Марии Медичи поддерживать Испанию – и мы все помним, что из этого вышло. А друзья и родичи де Шале возмущались, потому что дворян казнить – это же последнее дело. Они даже подкупили всех палачей, так что в день казни в окрестностях не нашлось ни одного.

– Ой, какая невезуха, – сказал Ришелье, который на стенания у короля растратил годовые запасы милосердия. – Есть у нас другие приговорённые? Кто хочет жить, поднимите… нет, не руки – поднимайте меч и снесите башку этому господину!

Один какой-то висельник жить захотел. Но то ли обладал врождённым косоглазием, то ли ел мало каши – словом, вместо «голову с плеч» у него получилось «Ой, не так», «Ой, не туда», «Вот же ж, вскользь пошло», «Четвёртая попытка», «Стоп, сейчас прицелюсь…» Короче, голову отделили только с тридцать какого-то удара по счёту (и то, по слухам, не мечом, а теслом, который одолжил кто-то из толпы, кому поднадоело зрелище). А друзья осуждённого, которые рассчитывали на немножко другой исход, поклялись ужасно кардиналу отмстить.

Но тут грянула Ла-Рошель, и сразу отмстить не получилось.

15. Про Ла-Рошель

Ла-Рошель – это такой город-крепость. Который ещё и порт. А в порт иногда завозят всякое. В Ла-Рошель вот часто приезжали голландцы и завезли туда протестантизм. С тех пор там не любили католиков и королевскую власть, не хотели платить налоги и вообще, всячески стремились к независимости. Ла-рошельцам многие хотели показать кузькину мать, но взять крепость с такими стенами было непросто, а заморить город осадой – невозможно, потому что город же порт. Значит, есть рыба.

В общем, все, кто приезжал воевать в Ла-Рошель, оттуда скоро и уезжал, будучи оплёванными с высоких стен. И приходилось с гугенотами договариваться и обещать им вольностей и денег. Потом в Ла-Рошели опять считали, что им недодали вольностей и денег, начинали кочевряжиться… в общем, Ла-Рошель – это то ещё гнездо раздоров. Особенно если учитывать, что под боком у неё расположился остров Ре с верными католиками. Верные католики и неверные гугеноты косо смотрели друг на друга через пролив и временами пуляли друг в друга из пушек.

А ещё возле Ла-Рошели располагалась, на минуточку, Люсонская епархия. И один малоизвестный молодой епископ во время прогулок задумчиво посматривал в сторону высоких гугенотских стен. Бормоча себе под нос: «Вот я вас ужо!»

Молодой епископ вырос в матёрого кардинала-министра – и пошло-поехало.

Ришелье решил строить флот, и вопрос о портах стал особенно остро. А у Ла-Рошели как раз случился наплыв дурного настроения и приступ пуляния ядрами в католических французов на острове Ре. Людовик погрозил ла-рошельцам кулаком и предупредил, что если они вдруг забыли, как выглядит кузькина мать – так ведь и напомнить недолго.

– Заграница нам поможет! – дружно сказали ла-рошельцы.

– Да кому вы там нужны? – наивно поинтересовался Людовик.

– О-о-о-о, как вы нам нужны и как мы вам поможем, – потёр ладошки Бэкингем, который ну очень хотел один из портов Франции.

Английский король Карл I тут же написал деверю что-то вроде «Больно вы уж, батенька, ваших протестантов утесняете, дали б вы им воли. А не то мы им дадим пушек, и вообще, поддержим их стремление к независимости».

– Англичанка гадит, – породил Ришелье нечаянный мем на века. – Ну, как говорится, алягер ком алягер.

– Си вис пасем – пара беллум, – блеснул в ответ латынью Людовик и назначил своего брата Гастона командовать операцией «Дай по шее Ла-Рошели».

– Мементо мори, – загробным голосом ответствовало Дитя Франции. Гастон приехал посмотреть на Ла-Рошель, увидел здоровенные стены, увесистые башни и корабли англичан вдалеке. Так и не вспомнив латинские обозначения для мокрых штанов, Гастон выдал уже чисто русское:

Словом, раз такое дело –

Я ваабче на бюллютне.

И слёг, демонстративно постанывая.

– Вот спасибо, – сказал Ришелье, стаскивая рясу и облачаясь в доспехи.

В общем, король пошёл грустить, кардинал – воевать, а госпожа де Комбале – упаковывать дядюшке тёплых котов на дорожку.

Дела между тем были нехороши.

Бэкингем лихо набежал на кораблях и начал щемить французов на острове Ре.

– Мы в домике! – сказали французы и закрылись в форте Сен-Мартин со своим губернатором.

Англичане не растерялись, посадили остров в морскую блокаду и принялись морить французов.

Время было совать письма в бутылки и кидать бутылки в море, но бутылки были дорогими. Потому губернатор засунул письма в трёх французов и приказал доплыть через пролив до основной армии. И сообщить, что, мол, извините-простите, еда и порох заканчиваются, мы тут скоро уже почти 300 спартанцев.

А дальше Твардовский очень хорошо про это написал:

Видят – маленькая точка

Показалась вдалеке:

То ли чурка, то ли бочка

Проплывает по реке?

– Вот про чурку было обидно, – подумал один из пловцов, доплыл до своих и передал послание. Ришелье тут же начал обещать хороших денег тем, что выступит как «Ришелье-доставка» и подвезёт к осаждённому форту нужное.

Прилив как раз удался высокий, потому отчаянные ребята на лодках к форту прорвались, и форт получил подкрепление едом, порохом и – особенно – вином. На звуки лихой пирушки подтянулись было англичане. Но пьяный француз с порохом ужасно страшен, особенно когда думает, что у него хотят отобрать закусь. Взбодрившиеся французы всыпали англичанам как следует, а подоспевшая французская армия реализовала на практике мем про «Сейчас как дадут! Потом догонят и ещё раз дадут». Бекингем скомандовал организованное отступление, солдаты всё перепутали с паническим бегством, возникла давка-паника-косплей «Титаника». В общей суматохе можно выделить два важных момента. Во-первых, Бекингема не добили. Потому что Шомберг, маршал Франции, был восхищён храбростью герцога (ой, он же прямо лично там в гуще толпы погрузкой руководит, так что его теперь – убивать, что ли?!). Во-вторых, именно при этом позорном отступлении отличился некий Фелтон. Которому Бекингем от плохого настроения не дал повышения. И который потом Бекингема таки добил…

– Заграница нам помогла как-то плохо, – приуныли ла-рошельцы.

– Может, сдадитесь? – коварно осведомился Ришелье. – Выгодные условия. Скидки по пятницам. Две капитуляции по цене одной.

– А бонусы бу… в смысле, бе-бе-бе, только попробуйте нас взять, – сказали ла-рошельцы со стен. – Мы тут в домике!

Брать крепость было очень несподручно: стены и башни были сделаны на совесть. Потому Ришелье поступил, как эллины под Троей. Он посадил своё войско вокруг города, и все дружно начали лузгать семки.

За дисциплину и духовность отвечали капуцины с отцом Жозефом. За организацию досуга тоже взялись с размахом, и были там всякие артисты, театры и потехи.

– Ну, и когда вы будете строить огромного коня? – спросили со стен ла-рошельцы. – Не забудьте запихать в него кардинала, чтобы он ржал изнутри! Ворота мы вам не откроем, от голода не помрём, потому что есть море, а Бэкингем всё равно приплывёт, как волшебник, на английском на флоте, и бесплатно покажет вам бздыщ!!

– Ну, тогда я опять поступлю, как в античности, – мрачно отвечал Ришелье.

– Мы что, таки построим огромного деревянного коня? – с тихим ужасом спросил Рошфор, уже воображая, как это будет выглядеть в его будущей фальшивой биографии (с учётом цыганского прошлого).

– Нет, – отсёк кардинал вдохновенно. – Мы построим огромную дамбу в море.

И пояснил скромно:

– Я про это в другой античной книжке читал.

Первый проект дамбы оказался неудачным, потому что реализацию отдали на аутсорс итальянскому архитектору, и проект предполагался из дерева. Ну и конечно, пришло море, сказало: «Как подую, как подую, дамбу вам к чертям снесу я!» – и раздолбало построенное, как волк – домик Нуф-Нуфа. Но потом подключились уже и французские мастера. По слухам, мастера даже предложили Ришелье строить дамбу за их собственные деньги. Отчего кардинал сказал, что он в принципе ничего более приятного за свою жизнь не слышал. И засосал бедного архитектора, как Леонид Ильич.

С той поры у солдат как-то резко прибавилось досуга и веселья. Теперь они за дополнительные деньги строили огроменную дамбу из камней. Чтобы перегородить залив перед Ла-Рошелью. Для начала затопили лишние и ненужные корабли – ну, вдруг Бэкингем явится раньше, так хоть на мель сядет. Потом уже принялись кидать сверху камни. Пару раз инженерное чудо разбивало море, но через девять месяцев дамба благополучно родилась, обзавелась пушками и стала выглядеть внушительно.

– Опа, не ждали! – завопил тут флот англичан, выпрыгивая из морских далей.

Храбрый английский адмирал Дэнби (не путать с Бэмби) узрел здоровенную дамбу, на которой с мрачным намёком торчали пушки, и повторил уже с другим выражением:

– Опа… не ждали…

По дамбе попытались немножко пострелять, но корабли что-то очень сильно качались, да и вообще, настроение у адмирала испортилось, потому он величественно бросил кораблям:

– Это всё генерал Ветер, он на их стороне! В общем, не свезло, не прокатило, давайте уже домой.

Ла-Рошельцы, которые уже настроились в воздух чепчики кидать, вяло помахали вслед флоту и стали гадать – чего тот вообще приплывал. Решили, что приплывал на разведку, а потом ещё раз приплывёт и ух, как всех спасёт. Потому что третий раз – счастливый.

Перед третьим разом в Англии наметилась классическая комбинация «фанатик + нож = решение проблем». Фелтон решил проблему Бэкингема, и это уже самую малость намекало, что третий раз счастливым не будет. Но король Карл всё равно настоял, чтобы флот на помощь Ла-Рошели снарядили.

– Мы будем ждать и молиться, – заявили ларошельцы, которые к тому времени массово поперемерли от голода. Но сдаваться не желали по причине невероятно фанатичного мэра Гитона. Мэр утверждал, что воевать будет до последнего.

– До последнего ла-рошельца, как я понимаю, – выдал на это Ришелье и добавил угрожающе: – А я ведь тоже могу помолиться.

Молитвы кардинала оказались такими действенными, что третий заплыв английского флота закончился позором. Не помогли даже начиненные порохом брандеры: пушкари их подорвали до подхода к дамбе.

– О нет, это опять генерал Ветер! – возопили англичане и храбро кинулись восвояси.

– Да сколько можно уже?! – заорали со стен голодающие ла-рошельцы и таки сдались.

Последствия эпохальной капитуляции были странноваты. Во-первых, гугеноты наказали сами себя и вымерли за время осады на четыре пятых. Во-вторых, Ришелье держался того мнения, что первое – это нация, а религия – потом.

– Да они ж французы, – сказал он, когда Мария Медичи предложила, по испанской милосердной традиции, вырезать всех до единого. – Ну, дурное ж, гугенотское, но своё. Они-то в чём виноваты, они ж всё равно подданные короля.

Людовик внезапно внял. Вот так и получилось, что в Ла-Рошели после её сдачи никто особо и не пострадал, а даже наоборот. Вместо орд грабителей в город вошли обозы с хлебом и роты санитаров. Укрепления, правда, срыли, а так даже вождей бунтовщиков не особо наказали. Так, разоружили да выслали. Мэр Жан Гитон так и вовсе потом получил от Ришелье должность капитана на корабле, сражался с испанцами и помер в шестьдесят восемь в той самой Ла-Рошели, население которой он так удачно переморил.

А дамбу вскоре разметало море.

В общем, Франция получила свой порт, Англия получила свой мем на века, Бэкингем получил нож в печень, жители Ла-Рошели получили осознание того, что независимость и «заграница поможет» – проект хороший, но вот вам минус двадцать тысяч населения, а вам ведь кардинал такие условия предлагал… А кардинал Ришелье получил плюшек от короля и славу удачливого военачальника.

И привилегии. Которыми он, конечно, начал пользоваться направо-налево.

16. Про де Бутвиля

Сначала мы немножко скажем о безнаказанности высокородных дворян. Оные дворяне что у себя в вотчине, что в Париже творили ну просто что хотели. А их почти и не наказывали, потому что кто ж его накажет – у каждого куча связей, слуг и родственников, которые сразу заорут: «Кровиночку нашу! Бунд!!» – и пойдут жечь дома судейских и писать письма в Испанию с приглашением принести немного демократии во французский тоталитаризм. А ежели их всех тоже казнить – вообще по всей стране полыхнёт, потому что на вольности знати посягать – это уже какой-то беспредел, а если потом и на нас наедут?

Правда, де Шале за участие в заговоре казнили, но он был всего лишь средней руки графом – и то потом общество шумело. А сеньор де Бутвиль был самый что ни на есть Монморанси, то бишь, фактически принц крови, километр должностей и титулов, кузен – маршал Франции, ну вот это вот всё. В общем, де Бутвиль был мажором. И вёл себя как мажор. Особенно в части дуэлей.

Помните романс Арамиса из советского мюзикла?

Дерусь семь раз я на неделе,

Но лишь тогда, когда задели,

Когда вы честь мою задели –

Ведь, право, я не дуэлянт,

Честь де Бутвиля была велика, торчала врастопырку, как глубоководная мина, и обладала похожей чувствительностью. Потому её задевало буквально всё, и к двадцати пяти годам этот господин успел создать себе славу самого отчаянного бретера во всей Франции. Он как-то раз даже устроил поножовщину на Пасху. В прямом смысле поножовщину: ссора случилась в трактире, два графа поспорили, но забыли взять с собой шпаги и кинжалы. Потому взяли трактирные ножички да и пошли себе резаться в светлый праздник. И едва успели сбежать от патруля, который явился с вопросами – а чего это они тут режутся, а не яйцами бьются или куличи жуют.

Вообще-то, в те времена с дуэлями уже боролись, но очень вяло. Но в ответ на такое кощунство возбудился уже Рим, и дуэлянтов неохотно приговорили к повешенью (плюс срытие замков). Дуэлянты, их друзья и слуги разорались в ответ в том духе, что только попробуйте, да мы всех исполнителей вырежем с семьями, а потом ещё Париж подожжём!

Про терроризм тогда знали плохо, потому де Бутвилю за такое почти ничего не было. Судейские испугались да и повесили чучела, никого не арестовали, а де Бутвилю дали возможность отличиться ещё и во всяких горячих точках, типа Ла-Рошели.

Тут как раз Ришелье выпустил свой знаменитый эдикт против дуэлей. С очень конкретными пунктами: дуэлянтов-секундантов – в расход, замки под снос, детям – никаких высоких должностей. Но де Бутвиль помнил, что он же мажор и принц крови, и дуэлился себе до полной потери самосознания – за год с лишним нарушил эдикт двадцать три раза!

– Я дивергент! – орал де Бутвиль и назначал очередную дуэль прямо на Королевской площади.

– Ты дурошлёп, – веско сказал Ришелье и выдал приказ на арест.

Бутвиль с приятелем, правда, попытались убежать, а потом взяли да и сдались. Потому что ну и что, что король уже подписал приговор – кто им и что сделает, они же тут все такие любимцы общества, люди чести…

И король бы не сделал. Он вообще-то хотел Бутвиля простить. Потому что ну посмотрите, он же такой знатный, красивый, богатый, родня вот за него просит, жена у него молодая, беременная… Ну и что, что он плюёт на мои же законы, ой, да на них все плюют, ну подумаешь!

«Ну, либо мы режем глотку Бутвилю, либо вашему эдикту», – испортил малину кардинал Ришелье. Людовик вздохнул и согласился, что эдикта жальче.

Потому с де Бутвиля и его друга-дуэлянта таки сняли головы.

Ришелье под это дело смахнул невидимую слезинку и записал в свой дневник, что его сердце аж прямо разрывалось, так плакал, так плакал над бедными дуэлянтами. Но закон – прежде всего, да. А знать уже как бы и пора призвать к этому самому закону.

Знать напряглась и подумала, что надо бы в бунт. Мария Медичи оживилась и выползла на сцену с интригами.

В общем, во Франции наметилась нехватка палачей.