Текст книги "Интриги и котики кардинала Ришелье (сборник) (СИ)"

Автор книги: Елена Кисель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Интриги и котики кардинала Ришелье

1. Про персики и троих братьев

Если бы мы были немножко Дюма, то главный герой нашей истории въехал бы в какой-нибудь город верхом на анахронизмах, наплевав на то что по документам ему на момент описываемых событий 14-15 лет. Но мы не Дюма, а герой у нас маленько не д`артаньянист. Потому начнём историю о Красном Герцоге в духе «Конька-горбунка»:

За горами, за долами,

За широкими морями

На земли – не небеси

Жил-был некий дю Плесси.

У старинушки три сына:

Старший видный был детина,

Средний сын – служить готов.

А меньшой любил котов.

История и мифы подсказывают нам, что, если где-то есть три брата-акробата – там тут же случается какой-то хаос. Отличный пример –древнегреческая мифология с её троебратием во главе. Если же где-то рядом обретаются ещё три дочери (вспоминаем древнегреческую мифологию и в ужасе зажмуриваемся)…

Семейство дю Плесси очень быстро осознало эту нехитрую истину – как только глава семьи помер, а мать осталась с тремя сыновьями и тремя дочерями на руках. Тут-то отовсюду полезли зловещие символы, такие как:

– нету денег.

– старший сын Анри пошёл служить ко двору, живёт на широкую ногу.

– ещё больше нету денег.

– дочерям нужно приданное.

– вообще нету денег.

– ещё двух сыновей надо учить.

– категорически нету денег!

Тут нужно сказать, что насчёт сыновей тоже есть некие античные ассоциации. Старший брат Анри был красавец-мужчина и весь такой «оу, я тут сейчас всем покажу». Средний, Альфонс-Луи, считался малость странноватым, мягким человеком, зато упрямства явно набрал за троих. Он, например, очень долго учился плавать и достиг больших успехов в «стиле топора». И как-то раз ему закономерно сказали, что плавать он не умеет. Альфонс-Луи тут же кинулся в реку и чуть не стал французским русалом, но какой-то рыбак на лодке его таки выудил и вернул на сушу.

Младший сын Арман при таком раскладе просто обязан был родиться хилым, но хитрым.

В детстве будущий ужас всея Франции много болел и топил сердца хрупким видом «Ой, какой слабенький, сейчас помрёт, ми-ми-ми!» Потом, достигнув мало-мальски осознанного возраста в 10 лет, поехал учиться в колледж, где обучались в основном мажоры. Поскольку деньгами Армана снабжали по остаточному принципу (потому что братьям тоже надо денег, а сёстрам – приданого) – жизнь будущего кардинала была настоящей студенческой, с вылазками в местные яблочные сады и регулярным объеданием персиковых владений возле колледжа. А ещё Арман поражал учителей своей памятью. Память, кстати, правда была отличной: яблоки он запомнил так хорошо, что через годы попросил своего врача изобрести яблочную ароматическую мазь для губ. Мазь назвали помадой (от pomme – яблоко), и Ришелье невольно стал законодателем нынешней косметологии.

Персики Арман дю Плесси тоже запомнил, но в другом смысле. Лет через тридцать после своей учёбы он вдруг заностальгировал и распорядился привести к нему такого-то торговца с дочерями. Торговца и дочерей привели в полумёртвом состоянии (ибо тут живёшь, никого не трогаешь, а тебя вызывает на ковёр всесильный Красный Герцог). Дальше последовал феерический диалог:

– А не у вас ли был персиковый сад возле Наваррского колледжа?

– Как же-с, как же-с…

– А школяры-то персики жрали?

– Ох, жрали, окаянные, все персики обожрали!

– Ну так это я их жрал. Нате вам сто пистолей, а дочерям по двести. Нет претензий?

Ещё никогда в истории персики не были таким выгодным вложением.

Учась произносить речи и истреблять персики, Арман дю Плесси вообще-то мечтал стать военным (ну и что что хилый? Зато карьера!). Потому налегал на танцы-фехтование-манеры-литературу.

В семье тем временем наметилась нехватка денег в последней степени (потому что сёстры и приданое), и единственным светлым окошком была дожидающаяся где-то в прекрасном далёко Люсонская епархия. Давным-давно пожалованная семейству королём для какого-нибудь из детей – на вырост, так сказать.

Стать епископом должен был средний сын, тот который Альфонс и недорусал. Но он расчехлил своё упорство и заявил, что обуяло его желание послужить Богу, а потому он уйдёт в самый строгий монашеский орден. Притом, аргументы наподобие «Сыночка, ну так пойди в епископы и послужи Богу там!» натыкались на категорическое: «Неть! У меня лапки!» и ещё более категорическое «Да ты этих современных епископов вообще видела?!» В общем, ситуация «Я в монастырь уйду! В мужской!» заиграла неожиданно остро.

Мама дю Плесси от этой ситуации вознамерилась немножко упасть в обморок. Казалось, что всё кончено, в семье грядёт фондовый крах и экономический кризис – но тут дверь едва ли не пинком открыл младший сын. С порога заявив:

– Да не вопрос! Я стану епископом!

Мама дю Плесси от этой ситуации немножко всё-таки упала в обморок – от благодарности.

И Франция бы упала. Если бы знала, к чему это приведёт.

2. Про Рим и епископство

Тут надо немножко рассказать о том, что собой представляли тогда каноники. Свобод у них было гораздо, гораздо больше, чем у священников сейчас. Аббатства и епархии раздавались в собственность как доходные активы, а на службе церкви можно было сделать неплохую карьеру при дворе. Некоторые аббаты или епископы вообще в своих вотчинах десятилетиями не бывали и предпочитали околачиваться в Париже где-нибудь у престола.

При этом епископом можно было стать с двадцати трёх лет. Арману дю Плесси было восемнадцать, но проблемы он не видел в упор: за три года прокачал образование, экстерном защитил богословскую диссертацию и двинул в Рим знакомиться с папой.

Папе Ришелье не понравился. Потому что – приехало тут какое-то, понимаешь, из Парижу, где еретики средь бела дня бегают, и король тоже немножко еретик, а тут пфе, юный выскочка. Так что Арману Жану было сказано посидеть и подрасти духовно (ой, зря…). Ришелье тут же взялся расти так, что о нём заговорил весь Рим. Потому что красивый – раз, манеры и образование – два… и все помнят хорошую память, да? Так вот, Ришелье по памяти воспроизводил часовые проповеди, которые слышал только раз. Как-то раз удивил этим самого папу римского – а потом на месте составил свою проповедь и удивил папу римского ещё больше.

– Горшочек, не вари, – сказал папа. – Давайте уже сделаем его епископом, пока не пришлось сразу делать кардиналом. Сколько вам лет, молодой человек?

Молодой человек заранее подделал свои метрики и заявил, что ему двадцать три, глядя честными, прозрачными глазами. Так его с этими честными глазами и посвятили в епископы.

После чего новоявленный епископ Люсонский заявил папе римскому, что хочет исповедоваться. В том, что ему на самом деле двадцать один год.

– И ведь тебя теперь не разрукоположишь, – призадумался папа. – И не заявишь об этом никому – тайна исповеди. Мда-а-а, далеко пойдёшь.

Обрадованный епископ Люсонский проехал мимо своей епархии и двинул в Париж делать карьеру при дворе.

Люсонская епархия вдалеке обрадованно икнула.

Сделала она это преждевременно.

3. Про рецепты карьерного роста

В матушке-Франции правил тогда Генрих IV, он же Генрих Наваррский, он же Генрих Добрый (характер общительный, очень женат). Это именно тот, который

Жил-был Анри IV,

Он славный был король,

Любил вино до черта,

Но трезв бывал порой.

Ля-ля-ля-ля, бум-бум….

В песенке там ещё про победы, женщин и нанесение Смерти черепно-мозговой травмы рыцарской рукою в ухо. Генрих и впрямь был личностью примечательной. Во-первых, он начал собирать раздробленные земли Франции и прекратил Гугенотские войны. Во-вторых, никак не мог решить, кто ж он такой, католик или гугенот, и в зависимости от выгоды гулял по религиозной дорожке взад-назад. Ещё чаще он гулял налево от своих жён, коих у него было две.

Сначала Генрих был мужем той самой королевы Марго – притом, на свадьбе за жениха был брат невесты, а сама свадьба закончилась Варфоломеевской ночью, словом, отлично отметили. После того как Генрих стал королём, он развёлся с женой. Но у короля Франции были те же проблемы, что и у семейства дю Плесси (дайте денег!), потому он женился на пышной и сварливой итальянке Марии Медичи. За мужа на свадьбе опять был другой человек, правда, резнёй на сей раз дело не кончилось. Зато Генрих за глаза вовсю обзывал свою жену «толстой банкиршей», она его тоже обзывала по-всякому, и ещё супруги активно навешивали друг на друга рога. Пятидесяти-с-лишним-летний Генрих – со всякими разными, а сварливая Медичи – с двумя итальянцами Орсини и одним Кончини.

Генрих наделал своим любовницам неистовое количество внебрачных детей. Мария Медичи в ответ родила шесть детей (неизвестно от кого, но на всякий случай тоже записали на счёт Генриха). Из детей особо важными для повествования будут мамочкин нелюбимец Людовик и мамочкин любимец Гастон (да, прямо как злодей в диснеевских «Красавице и чудовище»). Особо важных для повествования детей воспитывала, на секундочку, в том числе бывшая королева Марго – такой вот круговорот жён в природе.

Получается, французский двор тех лет представлял собой наваристый такой бульон из фаворитов, фавориток, старых миньонов, злющих феодалов, происпанской партии, разных министров… И вот сюда-то с размаху заныривает епископ Люсонский.

Бульк от погружения вышел вялый. Нет, Генрих на молодого епископа внимание обратил и даже стал называть его «мой епископ». А денег и земель не дал и положения не дал.

Тогда Ришелье начал потихоньку создавать рецепт, которыми сейчас пользуются модные коучи. Первым пунктом в рецепте значилось «Прояви себя».

Проявить себя при дворе было затруднительно, и Ришелье совершил немыслимое. Он поехал в свою епархию в Люсон, чтобы проявлять себя там.

Люсонская епархия, объявленная полем для экспериментов по проявлению себя, вздрогнула и попыталась болезненного епископа подспудно устранить при помощи своей нищеты, грязноты и всеобщего запустения. Того, другого и третьего хватало – Люсон был чуть ли не самой бедной епархией Франции. Голые стены бывшего епископского дворца посматривали ехидно, как бы говоря «И шо ты сделаешь?» Священники не знали латынь, но могли сходу сдать экзамен на профессионального сомелье. Насчёт целибата тоже не все были в курсе, потому от скуки делали детей.

В общем, самое время было опустить руки, сказать «Господь, жги» – и уехать в Париж. Но епархия просто не знала, на кого напала. Многие говорили, что у всех в семействе Ришелье что-то не так с головой. У Армана дю Плесси это проявлялось обычно меланхолией и головными болями – но в особо радостные или потрясающие моменты он, говорят, называл себя боевым жеребцом, ржал и бегал вокруг стола.

У Люсона при таком раскладе просто не было шансов. Новоявленный епископ, в аллегорическом смысле, бодро бил копытом. Чихая и кашляя, он полез на чердак разрушенного дворца, выкопал траченные молью древние гобелены и приказал задрапировать стены. Он начал отстраивать развалившийся собор с собственных средств. Он таки поехал по епархии, проповедуя повсюду в духе:

– Блуд, разврат, пьянки! Ух, я вас!

– А ну все быстро сплочаться под власть короля!

– Латыни не знаем? Экзамен для духовенства! НЕТ, НЕ НА СОМЕЛЬЕ!

При этом Ришелье дико мёрз и болел, но не помирал – то ли согревался котами, то ли визитами к прежним друзьям по колледжу. И в короткие сроки сумел организовать на землях епископства духовную школу, отвадить народ от гугенотства, написать богословский трактат – и откуда-то взять на все свои проекты денег, что было уже совсем поразительно.

В свободные от служб, проповедей и экспериментов над епархией часы Ришелье тщательно, в тетрадочку конспектировал свои наблюдения за двором и королём. Создавал, можно сказать, мануал «Как вести себя с Генрихом Добрым», полный примечательных отметок: «Когда король бухает, под руку не мешать» и «В глаза не льстить, отвечать остроумно, с искрой». Отсюда второй урок – всегда продумывай, как себя вести с начальством.

В заветной тетрадочке, которую потом нашли для потомков историки, было расписано всё-всё: как с королём шутить, как играть с ним в карты, как отвечать на колкости…

Но тут опять время вспомнить известную песенку:

Но смерть полна коварства,

Его подстерегла,

И нанесла удар свой

Ножом из-за угла.

В истории случился «ля-ля-ля-ля, бум-бум», короля запырял ножом фанатик Равальяк, и тетрадочка стала не нужна.

Отсюда третий урок – дорога ложка к обеду.

4. Про битвы фаворитов

После смерти Генриха IV расклад при дворе получился своеобразным:

– должен править король Людовик XIII, но он ещё маленький, заикается и вообще считается туповатым.

– от его лица должна править королева-регентша Мария Медичи.

– на самом деле от её лица правит фаворит Кончино Кончини.

– сын великой Италии в основном озабочен добыванием из королевы денег, земель и должностей.

– у Кончино Кончини есть жена Леонора Галигаи, она даёт ему советы, но сама в основном увлечена суевериями, гороскопами и извлечением из королевы денег и драгоценностей.

В общем, кто-то, конечно, Францией правит, но кто и как – решительно непонятно!

Правда, где-то на периферии бегает епископ Люсонский, который весь такой: «А можно я? А дайте мне! Смотрите, какой я хорошенький!» Епископ правда хорошенький и инициативный, но бьёт копытом слишком активно, потому его боятся свои же и задвигают свои же.

Но в конце концов благодаря старшему брату и некоторым другим связям при дворе Ришелье всё-таки обратил на себя внимание королевы и стал её секретарём и фаворитом. И вошёл в совет. И там тоже обратил на себя внимание. И задружился с Кончино Кончини так, что к тридцати годам получил пост военного министра. Потому что – ну он же такой верный, такой сговорчивый, полностью выступает за то, чтобы Франция прогибалась под Испанию, ну да, ну да…

Про Людовика XIII тем временем как-то все забыли. Кончини и его жена так и вовсе обнаглели до того, что короля в грош не ставили – мол, чего там на него смотреть, пусть мальчик занимается хобби. Ну там, варит варенье, шпигует дичь, вышивает, пишет картины и музыку играет. И на охоту ездит за птичками.

Король исправно осваивал мастерство варенья и выращивание горошка (который, кстати, загонял на рынке по спекулятивной цене, доказывая, что, если что – его величество не пропадёт). Но как-то мало-помалу начал задаваться вопросом: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» И завёл своего собственного фаворита, сокольничего Люиня. У Люиня было ещё два брата, и это обозначало мы помним, что.

Постепенно Люинь начал настойчиво зудеть королю в уши, что Кончини как-то и на маму-регентшу плохо влияет, и вообще, много власти забрал, а вы вон только закатки на зиму закатываете, надо бы что-то с ним поделать. Людовик согласился, что да, вот папу, например, запырял фанатик ножом, нельзя ли взять откуда-то фанатика и нож и сделать, как бы это точнее, какой-нибудь «ля-ля-ля-ля-бум-бум»?

Люинь почесал тыковку и задумался.

Вскоре епископ Люсонский, который на всякий случай старался подстелить соломки и договориться с Люинем, получил недвусмысленное письмо. В письме обозначалось лаконично, что Кончино Кончини завтра станет совсем созвучным имени и фамилии.

– Ух ты, какая новость, – сказал Ришелье и стал немного Василисой. – Утро вечера мудренее!

После чего положил письмо под подушечку и проспал до полудня.

Тем временем заговорщики не нашли ножей и равальяков, потому просто застрелили Кончини с утра пораньше во дворе Лувра. Дальше пошла народная классика: «И в землю закопал. И надпись написал…»

Народ, правда, классику не оценил, потому что откопал Кончини обратно, разорвал на шматочки и побросал в костёр. По некоторым сведениям, отдельные шматочки даже съел. Показывая при этом, что итальянца при дворе ценили от всей души и даже немножко от всего желудка.

Людовик Справедливый в это время очень радовался тому, что он король. И показывал свою справедливость. Люинь и братья получили плюшек. Королева-мать получила приказ скрыться в ссылку в один из своих замков. Ришелье получил в лицо: «Муа-ха-ха, епископ Люсонский, теперь мы избавились от вашей тирании!»

– А нас-то за шо? – поразился Ришелье, который буквальным образом проспал переворот. Но Людовика прозвали Справедливым не за качества, а потому что он родился под знаком Весов. Потому он продолжал творить всякое астрологическое и выслал вслед за королевой и Ришелье.

Сперва к королеве, потом в Люсон, а потом вообще в Авиньон.

– Та-а-ак, – сказал Ришелье. – Всё сначала.

И впал в меланхолию.

– Та-а-ак, – обрадовался Люинь. – Как там говорят про убившего дракона?

И стал вести себя как Кончини.

– Та-а-а-ак, – зловеще выдала Мария Медичи. – Вы что – забрали у меня моего любимого фаворита?!

И начала готовиться к войне.

5. Про всеобщие обнимашки

Поскольку воевать предстояло, в некотором роде, с фаворитом и даже частично из-за фаворита – Мария Медичи решила связаться не просто со специалистом, а с профессионалом в этой области. И написала Д'Эпернону. Д'Эпернон был архиминьоном ещё Генриха III и в битве фаворитов мог бы сразу считаться финальным боссом. В романах Дюма Д'Эпернон изображается трусоватым и жадненьким, на самом же деле это был лютый мужик, который прославился храбростью и при Генрихе III назывался “полукоролём”. Д'Эпернон ухитрялся удачно жить и интриговать при трёх королях, в последний раз женился в 70 лет, а помер в 88 – притом вполне мирной смертью, что уже само по себе достижение.

В то время, о котором идёт речь, Д'Эпернон был бодрым шестидесятипятилетним парнишкой. Король его тоже немножко сослал, так что бывший архиминьон был, что называется, за любой движ. Он быстренько приехал в замок, где томилась королева-мать, и принялся её оттуда вызволять.

Вызволение это рисуется источниками по-разному, от дебильно-сказочных мотивов: «Рапунцель, сбрось свои косыньки!» до побегов по крышам с миллионом в ридикюле, в духе госпожи Беладонны. В общем, имели место переодевания, веревочные лестницы и легкий пенсионный флёр монте-кристизма.

При этом, если судить по некоторым источникам, спускаться Марии Медичи пришлось в два этапа. И если первую лестницу она преодолела стойко, насвистывая под нос что-то про промышленный альпинизм, то вот со второй дело не заладилось – ноги устали, а может, голова закружилась. Тогда добрые заговорщики просто закатали королеву в плащ, перевязали ценный груз бечёвочкой и свёрточком спустили, куда требуется.

Сразу же после этого Д'Эпернон начал помогать королеве собирать войско и вербовать наёмников. Издалека воодушевлённо поддакивала Испания – мол, поможем, какие проблемы, всё для соотечественников! Назревала хорошая гражданская войнушка, король беспокоился, а Люинь – ни разу не военный – чесал тыковку всё активнее.

В разгар почесушек к Люиню вторгся капуцин отец Жозеф (он же дю Трабле, он же будущий Серый кардинал), который приходился Ришелье хорошим другом и всячески его при дворе продвигал.

– Королеву-мать нужно успокоить, – вкрадчиво заметил отец Жозеф.

– Несть во Франции столько валерьянки, – печально ответил фаворит короля.

– А давайте пошлём к ней Ришелье, и он её уболтает, – ещё более вкрадчиво заметил отец Жозеф.

– А потом и всех остальных тоже уболтает, – ещё более печально ответил фаворит короля. – И вообще, я его боюсь. Что ему надо-то?

– А вы сделайте его кардиналом, да и всё, – сочась от вкрадчивости, посоветовал отец Жозеф.

Сначала Люинь погрустнел дополнительно, но потом подумал, что обещать сан – это не дать сан, и выступил за то, чтобы вернуть Ришелье на положенное место в альков королевы-матери.

Ришелье вышел из меланхолии на второй космической скорости и примерно с этой же скоростью прибыл к Марии Медичи. И – кто бы мог подумать – решительно всех уболтал (на самом деле – аж два раза!), так что в финале всё дело кончилось мирным договором и обнимашками матери и сына.

Дело было за кардинальской шапкой.

6. Про шапку, министров и врагов

К тому времени Люинь – это выходец-то из низов и ни разу не военный – выпросил себе маршальский жезл. Ришелье полагал, что за свои заслуги ему тоже нужно что-нибудь да дать, но Люинь с королём ловкого фаворита королевы-матери не любили и хотели ему дать не кардинальскую шапку, а просто по шапке. И тут в ход пошли кошачьи качества кардинала – мы же помним, что кошки, даже если падают, приземляются не с грацией картошки? Ну и вот.

Люинь как-то поехал воевать, воевать не доехал, да и помер от скарлатины. Ришелье быстренько постарался уничтожить все следы влияния бывшего фаворита и втиснуться на его место. Так что он потихоньку начал завоёвывать симпатии короля, виртуозно при этом сидя на двух стульях и поддерживая одновременно короля и мать его Марию Медичи.

Ещё год Людовик пытался всё-таки отпихаться от настырности Ришелье и обещал кардинальский сан вот прямо… ну, в следующем году, может быть… столько дел, столько дел. Но Ришелье, перефразировав библейское «Стучите – и отворят» в «Долбайте – и задолбаете» всё-таки короля прожал и стал кардиналом.

Поржав и побегав жеребцом на радостях от долгожданного сана, Ришелье тут же поставил новую цель: стать кардиналом и министром одновременно. Мария Медичи была, что называется, только за – так что к сорока годам Ришелье таки стал кардиналом-министром, а после подмял под себя и весь Совет. И тут же с одного стула убежал, приняв сторону исключительно Людовика.

Чем и нажил себе кучу врагов.