Текст книги "Интриги и котики кардинала Ришелье (сборник) (СИ)"

Автор книги: Елена Кисель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

25. Про болезни и смерть

При французском дворе времён Людовика ХIII все жутко любили что-нибудь коллекционировать. Сам Людовик, например, собирал специальности и одинаково ловко писал балеты, подковывал лошадей, шпиговал дичь и составлял духи. Гастон Орлеанский коллекционировал неудачные заговоры и практиковал челночный бег между сторонами вооружённых конфликтов. А поскольку кардинал Ришелье был со всех сторон незаурядный – у него были самые интересные коллекции. Помимо кошек, предметов искусства и врагов, он собирал болезни. Правда, непреднамеренно, но зато очень, очень успешно.

Судите сами: тут вам и мигрени с невралгиями, и малярия с язвами, и туберкулёз с кашлем, и ещё зубная боль, мочекаменка, гастриты и геморрой до кучи! В общем, если бы министров можно было бы сдавать на ТО – Людовику давно посоветовали бы заменить всего кардинала (хотя погодите-ка, ему это и советовали раз десять в день). Но Людовик, который сам страдал гастритами-геморроями-болезнью Крона и прочей роскошью, менять на что-то Ришелье не торопился. Поскольку кардинал был прямо старый «Уазик»: скрипит, пыхтит, вечно требует ремонта, но едет, зараза, и работоспособность лучше, чем у заграничных новых моделей.

В 7 часов Ришелье уже начинал работать, прерывался только на перевязки-обед-мессу-поиграть с котами. Всё. Потом работа с бумагами и встречи с посетителями продолжались до позднего вечера и полного упадания секретарей с ног. И это уже когда Ришелье было за 50, и он был весь насквозь больной! В лучшие годы в бешеный график включались ещё поскакушки на конях, руководство боевыми действиями, беседы с отцом Жозефом и стремительные перемещения на карете туда-сюда-обратно.

При этом Ришелье даже в лучшие годы был тонким знатоком вин, но вот впихнуть в него к винам хоть что-нибудь было ужасно трудно. Поэтому Мари Мадлен приходилось идти на всякие ухищрения (говорят, она в отчаянии даже породила неплохой рецепт салата – вот что любовь к дядюшке делает!).

Добавим ещё неумолимую медицину той эпохи – хотя мэтр Шико, который отвечал за здоровье кардинала, был врачом передовым и печёными жалами мантикоры под соусом из мандрагоры больного не потчевал. А всё больше составлял разные бальзамы, припарки-перевязки, а как-то раз даже ухитрился состряпать из воска почти что катетер, которым отодвинул в сторону камень в мочеточнике.

Но всё-таки то, что Ришелье каким-то образом с такими исходными данными и таким образом жизни дожил до 57 лет – иначе как чудом не назовёшь. Вполне возможно, что Сен-Мар и его товарищи мутили свой заговор именно исходя из принципа «Да он уже сто раз как помереть должен, вдруг он вообще до ста доживёт!»

Однако чуда не случилось. Ришелье совсем перелёг на носилки, путешествовать начал всё больше по воде, а вносили его во дворец иногда через окно. Последний совет с королём и вовсе отдаёт хорошим таким абсурдом. При короле, как известно, лежать запрещено. Но Людовик, который и сам был болен, не растерялся и приехал в гости к кардиналу тоже лёжа и с переносной кроватью. Так они лёжа и посовещались.

А потом кардинал начал покашливать кровью и приводить свои дела в порядок. Мы уже знаем, что он добил Сен-Мара и де Ту и отобрал у Гастона право на регентство. Ещё он протащил в королевский Совет Мазарини. И промыл королю мозги в плане «Весь этот фаворитизм жутко мешает работать, так что заканчивайте уже это дело». И добился ссылки для де Тревиля, Дэзесара и остальных участников заговора – причём требования выдвигались в духе «Сослать – и никаких гвоздей». С лёгким душком шантажа («А если не сошлёте – мои гвардейцы к вам вооруженными ходить будут, а то вдруг эти ваши друзья меня запыряют!»). Понятное дело, Людовик всему этого сильно не обрадовался и от министра устал вдвое против прежнего.

Хотя Ришелье, даже когда слёг, ухитрился оставаться собой. Король пришёл было немножко потыкать больного палкой – вдруг он притворяется, что помирает? Но тут кардинал приоткрыл глаз и ещё раз набил себе цену:

– Я тут у вашего величества отпуск беру. Но это ничего, у вас тут все враги побеждены, а королевство в зените славы – как же это утешительно!

Каким-то чудом Людовик после этого не подскочил с воплем: «It`s alive!» и не задушил доставшего его министра подушкой. И даже выслушал прощальные советы насчёт: «А Мазарини вы не потеряйте, где вы такого-то ещё найдёте!» Но зато, когда вышел, как говорят, с трудом удержался от «цыганочки» с выходом.

Ришелье тем временем поинтересовался у врачей – что там и как по прогнозам. Врачи давали прогнозы с точностью синоптиков: «Скорее всего жизнь, ощущается как смерть, возможны осадки в виде мучительной агонии». Только мэтр Шико по старой памяти уточнил:

– Ну, в ближайшие сутки вы либо помрёте, либо вам полегчает.

– Не знаю, что такое керосин, но дело им пахнет, – осознал Ришелье и удвоил усилия на подготовку. Например, он исповедовался, но тоже в своём духе: когда священник спросил, как там дела с прощением врагов, кардинал выдал, что не было у него врагов, кроме врагов государства (где-то хором икнули Шеврез, Гастон, де Тревиль и куча уважаемых людей). Потом он перетряхнул завещание – в основном всё отходило к Комбалетте, титул Ришелье переплывал к одному из внучатых племянников, а роскошный дворец Пале-Кардиналь Ришелье оставил королю (поэтому сейчас дворец – Пале-Рояль).

Потом к кардиналу наведались всякие там посланцы Гастона, Анны и немножко даже сам Людовик, все желали кардиналу быть здоровеньким и даже не приплясывали на ступеньках.

Последней у изголовья Ришелье осталась племянница. С ней он тепло простился, сказал, что любил её больше всех на свете, но умирать на её глазах не захотел. И умер, как и полагает священнослужителю, в присутствии священника.

Враги кардинала по этому поводу, конечно, очень обрадовались, Гастон так даже вслух. А король, говорят, скорбел, но очень глубоко внутри, потому что вскоре он даже песенку на это событие написал. И принялся трепетно заруинивать всё, что сделал Ришелье: вернул своему брату право регента например.

Заруинить всё окончательно Людовик не успел. С того света ехидно посигналили: «Ваше величество, а я говорил, что пойду первым, чтобы освещать вам путь? Ну так воо-о-о-от…» В общем, через пять месяцев король скоропостижно отправился за своим первым министром (не дожив при этом до сорока двух лет). Оставив Франции: войну с Испанией, жену с двумя малолетними детьми и в непонятном статусе, Гастона, который вроде бы регент… И Мазарини. Которому предстояло это всё расхлёбывать.

Новую обстановку в государстве идеально иллюстрировала герцогиня де Шеврез, которая от смертей короля и кардинала пришла в бурный восторг и рванула из Англии во Францию, повторяя на ходу: «Вот теперь-то мы заживём с подруженькой-Анной…» А потом приехала, а там яжемать-Анна, которая не хочет её видеть, и за троном опять кардинал, только молодой и здоровенький, но чем-то на предыдущего ужасно похожий.

Потому о Мазарини непременно нужно поговорить.

26. Про Мазарини

А кто это такой – кардинал, служит королю Людовику, имеет неоднозначные отношения с королевой Анной, ещё более неоднозначные – с французской знатью, воюет с Испанией и любит котиков? Нет, не Ришелье. В смысле, и Ришелье тоже, но мы тут вообще-то про его примечательного преемника.

Дюма в своём романе про «двадцать лет спустя» описал Мазарини хитро-жадненьким и весь отдался стенаниям про «тень великого Ришелье, увы-увы». А нам вот кажется, что имел место скорее аццкий косплей, который временами оказывался даже слишком удачным.

Сначала Джулио Мазарини достойных образцов для подражания вокруг себя не наблюдал. Потому как – подумаешь, сын аристократки и купца с дворянскими корнями, ну, правда, служат могущественному роду и папа близок к правителю Неаполя… Не-не-не, это всё мелко и не то – и по этой причине быстроразвивающегося Мазарини в юности плющило и таращило во все стороны: то начнёт троллить всех в школе докладами про комету Галлея, то пойдёт играть святого Игнатия в театре, а то вообще как пойдет по кабакам, как наделает карточных долгов, ка-а-а-ак соберётся жениться на дочери нотариуса!

На моменте почти-что-женитьбы неаполитанский папа понял, что надо что-то делать, за ухо притащил разгулявшееся дитятко на родину и усадил за юридические практики. Попутно Мазарини начал посматривать в сторону военной карьеры, но как следует повоевать ему так и не пришлось. Хитровыдуманный молодой человек очень быстро прогрызся до должности папского нунция и тут же оказался по уши в войне за Мантуанское наследство.

Франция и Испания тогда стояли на пороге хорошей разборки и уже выставили войска и закатали рукава, желая надавать друг другу во щи. О том, что отец Жозеф в Регесбурге уже немножечко договорился о мире, никто не знал по причине отсутствия современных месседжеров. А теперь вообразите эту картину в духе голливудских блокбастеров: две армии пафосно стоят друг напротив друга, хмурят брови и скрипят потёртыми седлами, и сейчас начнётся, как в песенке советского де Тревиля – «Кровопролитье, кровопролитье!». И тут в момент наивысшего напряжения между армиями на коне пролетает с непонятной бумажкой Мазарини, завывая: «Ребята-а-а-а-а, давайте жить дружно!» (ну, вообще-то, он кричал по-латински: «Мир! Мир!» – но эффект был примерно тот же).

– Такой эпик испортил, – сказали армии, на прощание грозно поскрипели сёдлами и разошлись восвояси.

А кардиналу Ришелье Мазарини сразу понравился, потому что не каждый въезжает в историю на коне. А мир кардиналу Ришелье не понравился, потому что там было написано «Не бить испанцев», а кардинал уже как-то и настроился.

В общем, главное было сделано: Мазарини таки узрел свой образец для подражания. И попёр к идеалу, как броненосец (который корабль, а не зверь, но и как зверь немножко тоже).

В следующие годы Мазарини осел во Франции, остепенился и полюбил кошек. Ришелье старания фаната оценил и для полного сходства выбил для Мазарини кардинальский сан. Заодно познакомил с королевой Анной (верно рассудив, что вот, сплетничают про любовь кардинала к Анне, ну так и почему бы и нет). А незадолго до смерти Ришелье так и вообще назначил Мазарини своим преемником и рекомендовал его всем-всем-всем, а особенно Людовику.

Людовик Мазарини в совет ввёл, а делать первым министром не спешил. Он вообще в последние месяцы жизни принялся трепетно уничтожать всё сделанное Ришелье. Например, помирился с Гастоном и признал его брак, вернул братишке право на регентство. Все ждали, что Людовик помирится и с Испанией и под конец простит госпожу де Шеврез, но король слабеющей рукой показал в сторону соседнего государства шиш, обозвал Шевретту дьяволом и помер, в общем, вполне самим собой.

Хотя поднагадить Франции немножко да умудрился. Поскольку в завещании учредил регентский совет над наследниками и назвал его Непременным. То есть, королева Анна – она, вроде бы, регент, но по каждому решению НЕПРЕМЕННО должна просить одобрения у совета из четырех человек. Состав совета прекрасно делился на «партию ришельистов» (Мазарини, Шавиньи) и «партию подгадистов» (Гастон и Конде).

– Ахаха, ахаха, – дружно сказала высокая аристократия и начала лузгать крутоны с круассанами в ожидании неминуемого падения Мазарини. А там уж открывались прекрасные возможности манипулирования Анной и пересмотра политики (в сторону обширных личных благ).

Но через четыре дня на заседании парламента встал канцлер Сегье (тот самый, который был верен кардиналу и который, как мы помним, как-то вынужденно тянул руки к королевскому третьему размеру) и потребовал завещание Людовика переписать, а предоставить королеве как регентше неограниченную власть. Что и было сделано (и чья это красная сутана торчит из этого решения?).

Анна тут же назначила Мазарини первым министром.

– Ауы-ы-ы-ы!! – взвыла французская знать, подавившаяся крутонами с круассанами.

Тут как раз явились с французской Колымы все, кого злобный Ришелье активно ссылал во французский Гулаг. Ссыльные увидели возвышение Мазарини, прореагировали на красную мантию как бык на тряпку и побежали мутить «заговор высокомерных». Ну, потому что они тут все такие белокостные и голубокровные, а тут какой-то макаронник, шоб он ел пиццу с ананасами и спагетти с кетчупом.

Больше всего про спагетти с кетчупами неистовствовал де Вандом, он же герцог де Бофор, он же внук Генриха IV от внебрачного сына, он же тоже друг королевы Анны, но меньше, чем Мазарини. А зависть, как известно, дело плохое.

К заговору живо подтянулись все хорошо известные личности: герцогиня де Шеврёз, герцог де Гиз и прочие уже почти что профессионалы («Ой, с прошлого заговора против Ришелье не видались!» – «Да, надо чаще собираться как-то»). По ночам заговорщики плакали в подушку о своих феодальных привилегиях и видели в приятных снах сепаратный мир с Испанией – в общем, всё как обычно.

План тоже был прост: «Сначала мы попросим королеву назначить канцлером нашего ставленника, ну а потом как-нибудь под Мазарини подкопаемся, ну или… да-да, точно, ля-ля-ля-ля-бум-бум». Единственный просчёт в этом логичном сооружении, надёжном, как швейцарские часы, находился в долгом отсутствии всех участников заговора при дворе. То есть заговорщики думали, что Анна и Мазарини – они как бы в очень хороших отношениях, а те были просто в отношениях.

Последовал эпический бздыщ с высылкой заговорщиков в разные стороны, из-за чего Шевретта завязла в Туре, де Бофору пришлось бежать из Венсенского замка (а Дюма – писать об этом), Конде тоже уехали от раздачи подальше, и все принялись стонать о том, что вот, всякие там итальянские кардиналы точно одержимы духом Ришелье, опять же, котиков любит, подозрительно.

А Мазарини вздохнул было спокойно, но ненадолго. Следование духу патрона его иногда всё-таки подводило (ну, и еще страна таки который год вела войну), потому приходилось повышать налоги. А тут ещё из Англии повеяло буржуазной революцией, ремесленники, торговцы, крестьяне объединились с парламентом – и бахнула Фронда.

Фронда проходила весело и задорно, с баррикадами и бегством королевы с принцами и Мазарини из Парижа. Народ ударился в повальное литературное творчество и стал сочинять памфлеты против Мазарини, и насочинял на целый новый жанр – «мазаринады». Между прочим, когда их попробовали подсчитать, то насчитали больше 5000. На минуточку, в некоторых, особенно графоманских – было по 80 листов! (Лев Толстой смахивает слезу, повторяя шепотом «Да вы ж мои хорошие, уважили»).

Бофор, который к тому времени уже убежал из Венсенского замка, начал руководить восстанием и заслужил титул «короля рынков» («За базар ответишь!»). Туда же подтянулся Великий Конде (тут всё по списку – любимец женщин, вояка, принц крови и – добиваем – он еще и Монморанси). К движухе, по некоторым сведениям, подключился даже граф Рошфор (потому что Мазарини завёл себе своего Рошфора, а оригинал не смирился с копией).

Все читали мазаринады, обсуждали – а не казнить ли вообще королеву и сына (а чо, в Англии прокатило), произносили речи и строили баррикады, и вообще, очень душевно проводили время. Тем временем Мазарини подписал Вестфальский мир, закончивший Тридцатилетнюю войну. Королева и Мазарини подтянули армию, наскребли деньжат, подкупили Конде, и он осадил Париж, где были его бывшие сторонники (он Великий и вообще, Монморанси, ему можно). После этого решительно все стороны обалдели, помирились и затаились, но ненадолго.

Очень скоро Конде решил, что ему мало. Потому что он же Великий, да и вообще, Монморанси. Потому он решил намутить свою собственную Фронду, блэкджеком и шлю… кхм, с Тюренном и госпожой де Шеврез. В общем, второй заход обозвали «Фрондой принцев», поскольку туда опять подтянулись все хорошо известные нам личности с хорошо известными мечтами и требованиями.

Сначала дела шли так удачно для Мазарини, что даже Гастон Орлеанский не торопился никого предавать. Конде с друзьями арестовали и запихали в Венсенский замок (проконопаченный после побега Бофора), Мазарини лихо подавлял поднятые восстания… Но тут две Фронды объединились между собой, Гастон Орлеанский торопливо завопил: «Закон джунглей! Каждый сам за себя!» и рванул на сторону заговорщиков. Которые начали наступать Анне на горло и требовать всяких свобод, а Мазарини надо убрать, а то вот Гастон Орлеанский им кажется как-то посимпатичнее в качестве правителя, чем королева-мать.

– Вы хотели свободы? Ешьте её, волки позорные! – недоцитировал Мазарини Киплинга, собрался и уехал из Парижа. Фрондёры на радостях тут же передрались между собой, Великий Конде сначала было примкнул к королеве, потом опять начал поднимать бунты…

И тут в духе «цыганочки с выходом» на сцену подоспел Мазарини. Который, вроде бы, должен был плакать и гладить котов, но он таки не был Ришелье, а потому вербовал наёмников. Мазарини тут же принялся гвоздить восставших, на его сторону встал Тюренн (практически французский Суворов) и вместе они славно наваляли фрондёрам.

Соперники шли ноздря в ноздрю, но народ уже устал от вечно грызущихся фрондёров и принялся бурчать, что Мазарини-то был ещё ничего. В общем, как только наметился перевес в сторону Конде – кардинал сделал было резкое движение со словами: «Да я сейчас в изгнание… опять!»

Королева с принцами тоже было уехала – и тут-то все затосковали по старым временам, начали укоризненно смотреть в сторону Конде, бормотать сквозь зубы, что лучше бы он… того, как другой Монморанси… куда-нибудь. И слать делегации к королеве с воззваниями: «Вернись, мы всё простим, у нас тут обострённый случай кондизма и гастонита, можно там уже Мазарини, пожалуйста?»

В общем, Анна и Мазарини возвратились с триумфом и аплодисментами, а обиженный Конде пошёл и присоединился к испанской армии.

Так что с Испанией ещё пришлось повоевать, но потом всё кончилось Пиренейским миром и вообще, династическим браком. В 1660 г. Людовик и его супруга-испанка торжественно въехали в Париж. Конде раскаялся и пошёл избираться в польские короли (и не избрался), а Гастон Орлеанский помер от несбывшихся чаяний. Словом, всё сложилось почти как в сказке.

После этого Мазарини принялся немножко почивать на лаврах и от управления государством отошёл – тем более что здоровье к пенсионному возрасту крякнуло и просело. Так что он в основном наставлял будущего Людовика Солнце (а то ему еще править), гладил котов, ценил во все стороны искусство, а попутно стряпал себе всякие пилюли-мази-декокты.

С датой смерти Мазарини тоже почти что угадал – и помер не неполных 58, как Ришелье, а в 58 с копеечкой. И умер во дворце, расположенном на улице Ришелье. Чем ещё раз доказал, что он от своих идеалов не отступает.

А народ, который вечно любит сваливать на кардиналов-министров все свои невзгоды, тут же начал пописывать всякие эпиграммы и смешные стишки про то, что в груди у кардинала при вскрытии обнаружили кусок глины. Хотя кто там знает, может, Мазарини бы на такое и не обиделся, потому что литературу он ну очень любил, прямо как Ришелье.

Потому о литературе поговорим отдельно.

27. Про литературу

Литературу Ришелье неистово любил, собрал себе внушительную библиотеку и сам на досуге от души графоманил по принципу:

А недавно был грешок –

Взял и выдумал стишок!

Правда, среди французской знати бешеными графоманами были все или почти все, начиная с короля, который на досуге сочинял песенки. Но у Ришелье литература стояла где-то на уровне с котиками и госпожой де Комбале. В моменты неудач достойный кардинал неизменно тукал короля в темечко фразами «А вы дайте мне отставку, я поеду в своё имение и там на природе буду сочинять стихи!» Людовик представлял, что может вылупиться из Ришелье-литератора, передёргивался и заверял, что нет-нет, никакой отставки, вы нужны государству, дорогой кузен. Потому памфлеты Ришелье сочинял профессионально, а стихи и пьесы – только вполсилы, как любитель.

К тому же на пьесы у кардинала и вовсе не хватало времени, потому он со временем прикормил вокруг себя пятёрку талантливых авторов – чтобы воплощали его идеи в жизнь. Мол, с меня сюжет и основные моменты, а дальше сами зарифмуете. Авторское право тогда не существовало как таковое, потому такое было, в общем-то, нормально. Пятёрка собиралась у кардинала в свободные минутки для мозговых литературных штурмов и даже сочинила пару пьес – а потом стала основой Французской академии.

Среди этих «авторов круглого стола» были такие примечательные личности, как Ротру и Корнель. И Буаробер, причём основой Французской академии стал именно он. А ещё он был у Ришелье литературным секретарём и на полставки немножечко шутом, потому что обладал способностью приводить кардинала своим юмором в хорошее расположение духа.

Буаробер, кстати, тоже был священником – аббатом, а потом и приором Руара, но жизнь вёл отчаянно не католическую и был обжорой, игроком, бабником и, как про него утверждали, щупал собственных лакеев за всякое. Кардиналу Буаробер сперва не понравился, а потом выяснилось, что у него талант сатирика и чуйка на окружающие таланты – и тут-то дело пошло.

С одной стороны, Буаробер развлекал кардинала за столом, вышучивал кардинальского духовника де Мюло (особенно его нос, который от любви к винишку превращался в «50 оттенков алого») и травил байки про парижскую знать и про братьев-читателей. С другой стороны, Буаробер щедро раздавал братьям-читателям деньги, откапывал и притаскивал к Ришелье новые таланты и выпрашивал для авторов в бедственном положении пансионы. Притом, и это делал с выдумкой, как показывает история с Мари де Гурне, которую, на секундочку, величали «французской Минервой».

Эта самая де Гурне была писательницей и, как сейчас бы сказали, немножко философиней. Её заметил ещё Генрих IV, но потом очень внезапно умер, а назначенный при короле пансион выплачивали из рук вон плохо. Кроме того, де Гурне регулярно троллили другие писатели. Например, два шутника как-то узнали, что престарелая писательница ждёт в гости такого же престарелого Ракана – тогда популярного автора. Оба тут же явились к ней по очереди и устроили сценку: «Очень приятно, Ракан». Причём, тот, который пришёл в гости вторым, утверждал, что первый – самозванец.

А через пару часов к обалдевшей де Гурне пришёл третий Ракан – настоящий. Бедная старушка с досады запустила в кумира интеллигенции тапкой. Но потом с ужасом осознала, на кого подняла свою тапочку, перед писателем извинилась и стала с ним дружить. А Буаробер получил новую байку для Ришелье и сюжет для пьесы.

А кардинал как-то увидел стихи старой писательницы и решил с ней встретиться. Даже составил по такому случаю приветствие, состоящее из устаревших слов её книги (такая беззлобная литературная подколка). А когда писательница отреагировала в духе: «Ну, вы ж тут великий гений, вас должен развлекать весь мир» – извинился и решил де Гурне немножко облагодетельствовать пансионом.

И тут-то на сцену вылез Буаробер и повёл беседу в духе свадебных конкурсов («А на мальчика? А на девочку? А на погремушки?»).

– Так ведь ещё служанка же есть у мадемуазель, как без неё?

Кардинал набавил на служанку.

– Так и кошка ведь есть у мадемуазель!

Кардинал заверил, что котики – это святое, и дал пансион и кошке.

– А у нас сегодня кошка родила вчера котят! – осчастливил Буаробер патрона и растопырил пятерню, показывая, что кошка-то у мадемуазель зело плодовита.

– Больше котиков! – одобрил Ришелье и добавил и на котят.

Правда, злые языки говорили, что кошка был кот, а Буаробер и де Гурне просто «распилили» пансион на котят. Но кто там знает, может, кот был прогрессивен и идентифицировал себя кошкой или что-нибудь вроде.

Ещё Буаробер покровительствовал Корнелю, но тут случай вышел сложный, почти клинический. Корнель тоже был в «пятерке Ришелье», а потом как-то взял да и сочинил «Сида». Пьеса стала, что называется, блокбастером с бестселлером, немедленно появилась поговорка «Прекрасен как Сид», а Ришелье начал исходить на злобную зависть и устроил Корнелю травлю от имени авторов Академии. Потому что кто это тут смеет графоманить лучше великого кардинала, а?!

А может, дело было малость и в другом. Во-первых, «Сид» Корнеля был са-а-а-амую малость позаимствован у испанского автора де Кастро (но тут мы уже говорили, в литературе действовали правила «вор у вора утащил»). Во-вторых, пьеса, в которой декорации были испанскими и главные герои – испанцы – вышла в разгар войны Испании и Франции, когда Франция выхватывала от испанцев по полной. А происпанская партия при дворе кушала печень кардинала, как орёл Зевса – оный же орган у Прометея. Только печень Ришелье не обладала такой счастливой отращиваемостью. Потому от пьесы про благородных донов и дон Красного Герцога плющило и таращило, как политрука, который услышал, что подопечные тайно смотрят капиталистическо-буржуйские фильмы.

Из-за неприязни Ришелье Корнеля взяли в Академию только после смерти кардинала. Корнель же выдал Ришелье эпитафию в духе: «Ой, ну вот вроде как человек мне чего-то там хорошее сделал, но так-то он мне столько горестей принес и вообще столько всем нагадил, что даже и не знаю, что говорить». Поскольку при этом Корнель как-то позабыл вспомнить – где он был бы, если бы не Ришелье, это даёт нам право отнести автора «Сида» к виду Rattus literaturos (крыса литературная). История отнеслась к нему примерно так же: внезапно оказалось, что кроме тирана-Ришелье Корнель как-то никому и не нужен, потому в век Людовика Солнце известный автор помер в нищете.

С Буаробером, кстати, кардинал тоже эпически поссорился. Потому что Буаробер как-то явился на репетицию кардинальской пьесы в обществе известной куртизанки (можно сказать, выписал контрамарочку, по знакомству). Кто ж знал, что на репетицию принесёт Гастона и кто ж знал, что последний наболтает державному братцу в смысле: «А у Ришелье-то во дворце куртизанки табунами бегают!»

Когда до кардинала всё это дело дошло, он немедленно приобрёл тон своей мантии, взял аллегорическую кувалду и вдребезги расколотил аллегорическую чашу своего терпения. А потом выдал Буароберу совсем не аллегорический пендель, отчего тот, рыдая, полетел из Парижа прочь.

Ришелье, правда, по своему литературному секретарю вскоре соскучился. Он уже начинал тяжело болеть и потому хандрил с каждым годом всё больше. И тут-то Мазарини, который как раз подвизался при кардинале, решил Ришелье с Буаробером помирить. И помирил, и об этом тоже есть исторический анекдот.

Будто бы зашёл Буаробер к кардиналу, а тот к нему ручки-то тянет и рыдает вовсю! Тут бы писателю и порыдать за компанию, показывая – как он тронут встречей, а он как-то и не настроился. То ли кашки покушал плохо, то ли не может подумать о грустном (ну там, о бабуле, о котятах, о шансах Гастона на французский трон), то ли не взял с собой лук. Потому Буаробер возопил: «О-о-о-о, мне дурно!» – и упал где стоял. Кардинал так проникся этой сверчувствительностью, что тут же сам перестал рыдать и завопил: «Доктора!» – а Мазарини тут же заботливо подхватил: «Да-да, пустите же бедняге кровь… кхм, в лечебных целях!» В результате из Буаробера выкачали тазик крови, и о Мазарини он неизменно упоминал как о кровопийце, спасибочки большое, помирил, зараза, с патроном… Что не мешало Буароберу, кстати, потом служить именно Мазарини.

Но перед смертью насмешник и сатирик, если верить источникам, всё-таки вспомнил другого кардинала. И сказал, что вот, если бы с Господом Богом у него были бы отношения как с кардиналом Ришелье – лучшего б и желать нельзя.

А если говорить о том, чего сам Ришелье награфоманил – тут мы никак не обойдёмся без «Мирам». Её даже Дюма в свой роман поместил для знакомства Ришелье с Д`Артаньяном. Притом, если исходить из Дюма – Ришелье свою пьесу писал как-то подозрительно долго, потому что осада Ла-Рошели была в 1627-1628 гг., а пьесу поставили в 1639 г. Но кто там знает, может, Ришелье очень долго остужал блюдо своей мести. Потому что сюжет пьесы был самую малость говорящим.

Героиня пьесы отвергает чувства царя Фригии и предпочитает ему Аримана, фаворита царя Колхиды. При этом поёт всякое отчаянное, но не «А для испанки что дороже чести?», а даже более прямо:

Увы, преступна я! К врагу слепая страсть меня влечёт

И знаю я: от той любви беда отечеству грядет!

В общем, оно, конечно, антично, но очень прозрачно. Можно себе представить, с каким лицом сидела Анна Австрийская на премьере…

Премьера-то, кстати, прошла неплохо, но скоро про пьесу забыли. И Ришелье переживал и жаловался, что вот, нет у французов никакого литературного вкуса. А мы скажем так: может, не все французы понимают прозрачные античные намёки. Им бы, как любому народу, страстей побольше, да мистики, да экшна под поп-крутоны и круассанское.

А вот написал бы кардинал пьесу про Урбена Грандье – и народ бы точно потянулся в театры толпами. Потому что это была та ещё история.