Текст книги "Любовные игры по Интернету"

Автор книги: Елена Логунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11

Станица Бураховская нам с Иркой понравилась. Подружка горячо одобрила сельскую традицию высаживать вдоль дорог фруктовые деревья, доступные для общего пользования. Меня же пленила простая и незатейливая манера станичников селиться вдоль реки, вытягивая улицы параллельными линиями с легким изгибом и пересекая их переулками под прямым углом. В образовавшейся «решетке» легко было ориентироваться, улицу Пушкина мы нашли быстро и без проблем.

– Кто бы мне объяснил, почему в деревне такой образцовый порядок, а у нас в городе на одной прямой могут соседствовать участки разных улиц с непредсказуемой нумерацией? – риторически спросила Ирка, пока я смело маневрировала, пытаясь притиснуть «шестерку» поближе к забору домовладения по адресу: «Ул. А.С. Пушкина, д.1».

Под забором, на обрубке бревна, в чинном спокойствии восседали три старухи, очень похожие на трио аксакалов из «Белого солнца пустыни», только в женском варианте. Бабульки ничего не делали, даже не разговаривали, но Ирка, в роли штурмана вынужденно разрабатывающая пушкинскую тему, все-таки продекламировала:

– Три девицы под окном пряли поздно вечерком! – на что бабуси никак не отреагировали, и тогда моя подруга запредельно повысила голос в приветственном вопле: – Здравствуйте, бабушки!

Она гаркнула так, что я не удивилась бы, если бы в ответ старушки вытянулись во фрунт и дружно рявкнули: «Здравия желаем, товарищ генерал!» Но бабули не проявили рвения и прыти, только одна из них напевно отозвалась:

– И вам добренький денечек!

– Не подскажете, где тут Ларины живут? – нормальным голосом спросила Ирка.

– Эт Васька с Нинкой, что ли? – пожевав губами, спросила одна бабуля другую.

– Не, Васькино фамилие Лапин, – авторитетно ответила та. – А Ларины – это Тимофея Игнатьича семейство.

– Тимони-гармониста? – оживившись, вмешалась в разговор третья бабушка. – Так я его помню!

– Еще б ты его не помнила! – дребезжаще засмеялась первая бабуся. – Я тоже помню, как вы с Тимошкой кувыркались в колхозном овине, а председатель вас застукал и чуть под суд не отдал. Думал, вы зерно воровать залезли. Тогда с этим строго было, у-у-у…

Бабушка повертела головой.

– С чем было строго, с сексом? – с интересом спросила Ирка, напрочь забыв, зачем мы побеспокоили бабушек.

– С хищением народного добра! – важно ответствовала авторитетная бабуля. – Это ж в каком году было, а, Василиса?

– В сорок шестом, кажись, – мечтательно жмурясь, ответила подружка Тимони-гармониста. – Я тогда еще в девках ходила, золотое было времечко, да-а-а!

– В сорок шестом ко мне сразу двое сватались, Петька хромой и Васенька, а я кочевряжилась и от обоих нос воротила! – с удовольствием припомнила авторитетная бабка.

– Я смотрю, наша Татьяна Ларина не единственная не по годам игривая бабулька в Бураховской! – вполголоса заметила подружка, обернувшись ко мне. – Смотри, какие тут бойкие старушенции! Прямо бабушки легкого поведения!

– Ты не забыла, зачем мы тут? Летописью станичной секс-революции поинтересуешься позже, – сердито сказала я. – Спроси-ка у этих дряхлых кокеток еще раз, где Ларины живут.

– Так что насчет Лариных? – послушно сунулась в окошко Ирка. – Где они обретаются?

– Да Тимофей Игнатьич уж лет пятнадцать как на том свете! – с сожалением ответила бабка Василиса. – Убился насмерть, когда…

– Царство ему небесное! – хладнокровно перебила Ирка памятливую старушку. – А где Тимониных потомков искать?

Старушки-вострушки захихикали, как девчонки, толкаясь костлявыми локтями и поглядывая на покрасневшую Василису. Я поняла, что Ирка спросила что-то не то и своим вопросом невольно оконфузила подругу суровых дней Тимониных.

– Вам законных потомков или всех, какие ни есть? – смешливо косясь на Василису, уточнила авторитетная бабка.

– Лариных! – крикнула я, устав надеяться на Ирку.

– Езжайте в дальний край улицы, увидите скобяную лавку, за ней они и живут! – быстро отозвалась Василиса, окончательно себя скомпрометировав.

– Смотри-ка, знает! – заперхали смешками старушки. – Видать, после сорок шестого-то года они с Тимоней уже не в колхозном овине колобродили!

– Спасибо! – крикнула я и стронула «шестерку» с места.

Бабульки ничего не ответили, им было не до нас. Старушки необыкновенно оживились, они трещали и жестикулировали и уже нисколько не походили на полумертвых аксакалов из популярного кинофильма.

– Я думаю, всему причиной свежий воздух и экологически чистые продукты! – сладко потянувшись, мечтательно сказала Ирка.

– Чему – всему?

– Ну тому, что про местных долгожительниц можно сказать: «В семьдесят пять бабка ягодка опять!» – объяснила Ирка.

– Переезжай в станицу, – предложила я.

Ирка немного помолчала, словно всерьез обдумывая такую вероятность, а потом с сожалением покачала головой:

– Не-а, не вижу смысла! Соответствующих бравых старичков у них тут явный недобор, не зря же наша бабушка Татьяна к дедушке Лазарчуку в город потянулась! – Она хрустнула суставами и сменила тему: – Кстати, что такое скобяная лавка, ты мне не объяснишь?

– Тебе мерещится что-то непристойное? – хихикнула я, вспомнив Вадика, который просил объяснить ему, что такое скраб. – Скобяная лавка – это прототип хозяйственного магазина.

– Этого, что ли? – кивнула подружка.

Впереди по левому борту показалось приземистое кирпичное сооружение, которое в плане архитектуры настолько напоминало коровник, что я сразу же вспомнила прославленных бураховских буренок-рекордсменок. В длинном одноэтажном строении легко разместилась бы сборная коровья команда. Это, кстати говоря, объяснило бы и присутствие вблизи открытой двери двух высоких колонн, составленных из оцинкованных и эмалированных ведер: без тары-то какие рекордные надои? Правда, над входом вместо подходящего по идее кумачового транспаранта «Дадим Родине миллион тонн кубанского молока!» скромно белела вывеска: «ИЧП «Фемина».

– При чем тут богиня правосудия? – вслух задумалась Ирка, первой выскочив из машины.

Она озадаченно поморгала на вывеску и перевела взгляд с нее на выстроившиеся вдоль стены тяпки, вилы и лопаты. Видно, прикидывала, не с их ли помощью приводятся в исполнение приговоры бураховских присяжных.

– Ты перепутала, богиня правосудия – это Фемида, а фемина – просто женщина, – ухмыльнувшись, сказала я.

– Тогда все понятно, – неожиданно кротко согласилась подружка. – Женщина и тяпка – близнецы-братья. То есть сестры.

Я прислушалась. Из-за дощатого забора домовладения, соседствующего с хозяйственным магазином, доносились характерные звуки, подтверждающие справедливость Иркиного афоризма: в огороде кто-то усердно мотыжил землю.

– Ау, есть хто дома? – певуче позвала Ирка, поднимаясь на носочки, чтобы заглянуть поверх ограды.

– Зачем ты спрашиваешь? Ясно же, что «хто-то» есть! – одернула я. – Не сама же по себе тяпка на грядках пляшет?

– А может, она дистанционно управляемая? Японская, типа Серегиной «Панасунгихи»? – легко нашлась с ответом подружка. – И вообще, не мешай, в станице свой этикет, я знаю, как тут нужно разговаривать!

И она снова запела:

– Хозя-а-аева! Хто дома есть, нет? Выходьте!

– Моя твоя не понимай, однако! – пробормотала я, слушая, как Ирка калечит великий и могучий русский язык.

Делать такое на улице Пушкина было настоящим кощунством!

Однако подружка моя явно ведала, что творит.

– Хто это тама? – донеслось из-за забора.

– Мы это тута! – обрадованная Ирка запела громче.

Я застонала, борясь с желанием заткнуть уши. «Мы это тута»! Ирюта и Ленюта!

Скрипнула, сдвигаясь в сторону, заборная доска. В проем высунулась белобрысая голова с короткими толстыми хвостиками, похожими на кисточки. Хвостики-кисточки были перехвачены у основания толстыми цветными резинками и торчали параллельно горизонту. Благодаря этому создавалось стойкое впечатление, будто по бокам головы приклеена пара бритвенных помазков из белой свиной щетины.

– И шо вам надо? – строго насупив белесые брови, спросила девчонка лет девяти-десяти.

– Деточка, ты Ларина? – преувеличенно ласково спросила Ирка. – Мы Татьяну ищем.

– Я Татьяна! И шо?

– Нам бы другую Татьяну! – сказала я.

– Мамка на работе, будет после пяти! – решив, что разговор окончен, деточка завертела головой, втягивая ее за забор.

– Нам третью Татьяну! – заявила Ирка. – Самую старшую!

– Бабу Тату, что ли? – Девчонка тоненько присвистнула.

Я посмотрела на нее с завистью. Я никогда не умела свистеть, сколько в детстве ни старалась, ничего у меня не получалось, одно змеиное шипение. А иногда так хочется кого-нибудь шумно освистать, хоть нашу футбольную сборную, хоть депутатов Государственной думы с их новыми законами!

– Баба Тата дома уже не живет, она в городе, в больничке, – объяснила Танюшка.

– Что за больничка? – насторожилась я.

– Специальная такая больничка для стареньких бабушек, которые все забывают и могут, если за ними не смотреть в оба день и ночь, хату поджечь или уйти и потеряться, – не задумываясь, ответила девчонка, явно отбарабанив заученный текст.

– Ага! – значительно сказала Ирка и посмотрела на меня.

– Не иначе, профессора Топорковича больничка! – кивнула я. – Танюша, а давно баба Тата в пси… в специальной больничке лежит?

– Да с полгода уже, кажись, если не больше. – Девчонка нахмурила гладкий лоб, и помазки на висках вздрогнули, как живые. – Точно, больше! Как раз на Седьмое ноября она курятник подпалила, так сразу после этого ее в город и свезли.

– Мне все ясно, – сказала я.

– А мне нет! – возразила Ирка. – Слышь, Танюшка, а зачем она курятник подожгла?

– А чтобы фашистам не отдавать, – легко ответила девчонка. – Они в войну у бабы Таты все подворье разорили, требовали: «Мамка, дай курка, дай яйка!» На Седьмое ноября в парке салют был, а баба Тата грохот услыхала и решила, что в станицу немцы пришли, вот и побегла партизанить!

– Побегли и мы! – вымолвила Ирка и пошла прочь от забора.

Мы сели в машину и уставились друг на друга неотрывно и значительно, как участники опыта по чтению мыслей. Догадаться, о чем думает Ирка, мне было совсем не трудно.

– Полагаешь, наша Татьяна Батьковна сбежала из заведения Топорковича? – спросила я.

– Она ведь явно с приветом, правда? – Ирка вращением пальца у виска изобразила этот самый привет. – Склероз, маразм, внезапное влечение к Лазарчуку, банановые блинчики… Слушай, может, громилы на джипе – это были санитары из дурдома?! Тогда понятно, почему они такие здоровенные и такие грубые.

– Джип «Скорой медицинской помощи»? – с сомнением повторила я. – Вряд ли в автопарке дурдома имеется полноприводной внедорожник высокой проходимости.

– Почему это? За беглыми психами только на вездеходе и гоняться, – возразила Ирка. – Они же ненормальные, мало ли, куда их занесет!

– Может, оно и так, но что-то мне не верится…

Ирка моментально нашлась с решением:

– А давай Топорковичу позвоним!

– А давай! – согласилась я и полезла в сумку за мобильником.

– Почему у тебя телефон выключен? – спросила подружка, заметив, что я оживляю аппарат. – Наверное, малолетнего вымогателя стольников боишься?

– Нет, про него-то я забыла. Я вырубила сотовый, чтобы нас Лазарчук не беспокоил, – объяснила я. – Если он узнает, что мы начали искать Татьяну Ларину на свой страх и риск, то опять начнет ругать нас за самодеятельность!

– Это точно. – Ирка убежденно кивнула и, следя за тем, как я набираю номер телефона главврача городской психушки, скороговоркой добавила: – Но про пацана ты напрасно забыла, он о себе еще напомнит! Я вчера поспрашивала знакомых и выяснила, что он на днях еще Нытиковым звонил и Тамаре, парикмахерше моей.

– Да ну? – Я удивилась, но вынуждена была прервать разговор о несовершеннолетних телефонных вымогателях, потому что в трубке мажорно загремел голос профессора Топорковича.

– Еленочка Ивановна, голубушка, неужели это вы? – растроганно басил профессор, мгновенно опознавший входящий номер. Удивляться этому не стоило, у Топорковича феноменальная память. – Давненько, давненько вас не видать, не слыхать, совсем позабыли старика!

– Валерий Антонович, дорогой, простите, ради бога! – взмолилась я. – Я и рада бы увидеться, да времени совсем нет, у меня свой дурдом – покруче вашего!

– Весь мир сошел с ума! – согласился профессор психиатрии и довольно хохотнул, словно радуясь необозримому фронту работы.

– Валерий Антонович, у меня к вам один вопросик! – сказала я, переходя к делу. – Скажите, пожалуйста, среди ваших пациентов нет Татьяны Лариной?

– Как это – нет? – Топоркович даже малость обиделся. – У нас все есть! И сам Александр Сергеевич Пушкин, и Татьяна Ларина, и Евгений Онегин! Владимира Ленского, правда, выписали на прошлой неделе, а до того полный комплект был, хоть инсценируй роман в стихах, все действующие лица и исполнители на своих местах в своих палатах.

– А ваша Татьяна Ларина, она какая?

– Тихая! Никого не трогает, ходит кругами и шепчет: «Я к вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать?» – да пальцем на стекле вензеля рисует, – тут голос профессора построжал: – Все окно в палате залапала, санитарки жалуются, что мыть не успевают! Чипсов наестся и давай жирными руками стекла мазать! И чего это поколение пепси так чипсы любит, скажите на милость? Страшная ведь гадость эти чипсы, и для здоровья вредно! – посетовал профессор.

– Чипсы богаты крахмалом, – машинально ляпнула я, а потом до меня дошло, что Топоркович причислил Татьяну Ларину к молодежи, и я воскликнула: – Какое поколение пепси? Татьяне Лариной лет семьдесят, она из поколения сидра и сбитня!

– Путаете, голубушка, – с достоинством возразил мне Валерий Антонович. – Нашей Татьяне всего осьмнадцать лет, совсем еще юная барышня, повредилась умом, готовясь к вступительным экзаменам в литературный вуз.

– А-а-а… – протянула я, сраженная этой информацией.

– Про джип спроси! – подсказала Ирка.

– А импортного черного джипа для перевозки пациентов у вас в больничном гараже нету? – послушно спросила я.

– Еленочка Ивановна, миленькая, сдается мне, пора нам с вами повидаться! – обеспокоенно сказал профессор. – Какой импортный джип для перевозки пациентов, что вы? У нас одна-единственная «Скорая» Самотлорского автомобильного завода, да и то не черная, а белая, с красным таким крестиком, очень симпатичная…

Судя по тону, Топоркович готов был предложить мне прокатиться на этой его прелестной «Скорой» в городскую психушку и пожить там бок о бок с тихой девушкой Татьяной Лариной вплоть до восстановления моего пошатнувшегося душевного здоровья. Я не дала доброму профессору возможности проявить гостеприимство, быстренько распрощалась с ним и с нервным смешком сказала Ирке:

– Топоркович решил, что я спятила! Никаких джипов у них в дурдоме нету, а Татьяна Ларина есть, но не наша, совсем другая, аж на полвека моложе.

– В нашем городе есть еще краевая психиатрическая больница, – подумав немного, напомнила Ирка. – По логике, именно в нее должны свозить шизиков из городов и весей матушки-Кубани.

– Значит, пушкинских героев там будет гораздо больше, так что наша Татьяна вполне может затеряться в толпе тезок, – сделала я неутешительный вывод.

– Погоди-ка! – Ирка завозилась на сиденье, как принцесса, почувствовавшая под матрасами горошину. – Давай попросим девочку Ларину рассказать нам, как выглядит ее бабушка Тата, а потом сопоставим описание с наружностью нашей Татьяны Батьковны!

– Отличная идея! – возрадовалась я. – И реализовать ее можно еще проще: у меня с собой страница станичной газеты с фотографией нашей Татьяны, покажем ее девочке!

Поскольку мы еще не успели отъехать от дома Лариных, то привели этот новый план в исполнение незамедлительно. Танюшка, которую Ирка виртуозно покликала гортанным голосом с мягким кубанским «гэ», высунулась в заборную дырку, поглядела на газетную фотографию и сказала:

– Вроде похожа на бабу Тату, тоже морщинистая, опять же волосья седые и нос острый, как у воробья, а только шляпы такой у бабы Таты не было. И где же ее палочка? Бабуня без палочки уже год не ходит. Она прошлым летом собирала вишню, упала с лестницы и ногу сломала, – сообщила Танюшка.

– Значит, это другая бабка, – заключила я.

– Может, все же не другая? – огорчилась Ирка. – Девчонка сказала, она похожа!

– Наверное, для десятилетней девчонки все старые бабки похожи, как негры для белых, – предположила я. – У них ведь так много общего – морщины, седина, вставные зубы… Нет, наша Татьяна – совершенно точно не баба Тата. Ты вспомни, как она двигается. Легко, грациозно! Никакой хромоногости нет и в помине.

– Выходит, зря мы приехали в Бураховскую, – расстроилась Ирка.

– Может, и не зря, – возразила я. – На фотке в газете наша красавица, верно?

– Во всяком случае, очень похожа, – согласилась со мной подружка. – Хотя я у нее тоже этой кружевной шляпы не видела.

– Давай-ка наведаемся в редакцию газеты «Бураховское слово», – предложила я.

Ирка не возражала, адрес редакции был пропечатан в газете, и продавщица из хозяйственно-феминистского магазина обстоятельно рассказала нам, как найти нужную улицу. Вскоре мы уже скребли ногтями плотно закрытую дверь, на которой была гордая табличка: «Еженедельник «Бураховское слово», но не было никакой ручки. На ее месте зияло маленькое круглое отверстие, похожее на дырку от пули.

– Вот картинка к вопросу об открытости и доступности СМИ! – язвительно заметила Ирка. – Захочет народ пообщаться с прессой – а фигушки ему!

– Может быть, люди просто ушли обедать? – вступилась я за честь мундира.

– А дверную ручку зачем с собой унесли?

– Может быть, она у них многофункциональная? – с ходу талантливо придумала я. – Дверная ручка, она же – консервный нож, она же – соковыжималка? Японская!

– Говорящая! – Ирка смешливо хрюкнула, но наезжать на прессу перестала. Она уже думала о другом.

– Не вижу, почему бы нам с тобой тоже не покушать! – сказала подруга, озираясь и принюхиваясь. – Интересно, куда они тут ходят обедать?

– В центре станицы обязательно должно быть какое-нибудь заведение общепита, по местным меркам – наиболее фешенебельное, – уверенно сказала я. – Можем покушать там.

Как проехать к центру, нам подсказал какой-то добрый дедуля на велосипеде.

– Все прямо и прямо, до памятника колхознице, а там уже площадь будет, это и есть центр, – объяснил он.

Мы поехали прямо и вскоре увидели обещанный памятник. На неподготовленного зрителя он производил совершенно неизгладимое впечатление.

– Вот это да-а-а! – потрясенно молвила Ирка. – Разные я памятники видала, но такого мне встречать не приходилось!

Монументальная колхозница была сделана из серого зернистого бетона и издали смахивала на округлую пирамиду. Скульптор изваял труженицу нивы, крепко занятую полевыми работами. В одной руке у колхозницы был серп, другой она прихватила в пук колосья, для чего нагнулась, да так и замерла в неуютной, но весьма эротичной позе, имеющей в разговорной русской речи особое определение. Лицом согбенная колхозница была ориентирована на трехэтажное здание станичной администрации, так что местные власти могли расценивать смелую позу скульптурной труженицы как исполненный почтения земной поклон. Зато к улице, ведущей в центр, могучая гранитная жница стояла задом.

– Интересно, какая тут заложена философская идея? – задумалась Ирка.

Я не смогла придумать ничего умного, в голову упорно лезли одни непристойности.

– Не помню, чтобы мне приходилось видеть что-нибудь более занятное! – призналась я, снизу вверх поглядев на крепкие бетонные ягодицы жницы и хихикнув.

– А как же памятник Георгию Победоносцу в Москве на Поклонной горе? – тут же заспорила со мной Ирка. – Я помню, там ты вообще хохотала до слез!

Я вспомнила упомянутый памятник и снова захихикала. Кто видел это произведение искусства, поймет мое веселье. Георгий там вполне победоносный, как положено, на коне и с копьем, которое он с самым сосредоточенным видом заталкивает в глотку Змею. Все вроде хорошо, одна беда: Змей пред Георгием уже лежит нашинкованный, как мясной рулет! При этом у витязя никакого другого оружия, кроме копья, не наблюдается. Впечатление такое, будто сметливый и предприимчивый Победоносец обнаружил Горыныча уже дохлым и даже разделанным на порции и тут же принялся нанизывать на длинное копье змеиный шашлычок.

– Есть хочу! – точно в тему моим воспоминаниям напомнила Ирка. – Где тут обещанный общепит?

Мы вылезли из машины, которую припарковали вплотную к левой стопе колхозницы, и, медленно вращаясь вокруг собственной оси, оглядели здания, окружающие площадь. Ирка, приспустив на нос непроглядно черные очки, скороговоркой читала надписи на вывесках:

– Администрация ст. Бураховской и Бураховского района, УВД Бураховского района, Налоговая инспекция, Сбербанк, Райотдел народного образования, Собес…

– Вот оно! То, что нам надо! – вскричала я, хватая подружку за руку и бросаясь прочь от колхозницы по одной из пешеходных дорожек, радиально расходящихся к однотипным зданиям.

Ирка с готовностью устремилась за мной, но на ступеньках отдела народного образования начала тормозить ногами и верещать:

– Это же не столовая! Нам не туда!

– Туда, туда! – уверенно сказала я.

Взлетела по ступенькам, толкнула скрипучую дверь и оказалась в скучном коридоре, до половины выкрашенном масляной краской цвета гнилой зелени. Я лично называю этот оттенок «тоска зеленая».

– Куда тебя несет? – уныло причитала Ирка, неохотно следуя за мной. – Что нам тут нужно?

– Информация! Кто владеет информацией, владеет миром! – значительно сказала я и решительно постучалась в филенку двери с табличкой «Заведующая».

– Я уже даже собой не владею! – злобно буркнула Ирка. – Есть хочу, сил нет!

– Цыц!

Я толкнула дверь и увидела пыльный кабинет, скудно и без воображения обставленный мебелью, созданной работниками какой-то артели инвалидов по собственному образу и подобию. Кривобокие шкафчики с перекошенными дверцами были заполнены пухлыми бумажными папками и амбарными книгами в клеенчатых переплетах. На провисающих полках стеллажа рядком стояли маленькие бронзовые и мраморные бюсты неопознанных мною личностей и тусклые металлические кубки, смахивающие на увеличенные рюмки и подставки для яиц. Над похожим на сундук столом висел черно-белый портрет Крупской. За столом сидела массивная дама с головой, которая благодаря наличию на макушке большого круглого шиньона имела форму «восьмерки». Сладко чавкая, дама ела шоколадку.

– Здравствуйте! – радостно возвестила я, заходя в кабинет.

Голодная Ирка при виде шоколадки шумно сглотнула слюну. Дама же при виде нас глотательный рефлекс утратила напрочь и замерла с набитым ртом.

– А мы к вам из города! – сообщила я таким тоном, словно заведующая была хворым полярником, доедающим на дрейфующей льдине свой НЗ, а я – капитаном ледокола, пробившегося сквозь ледяные торосы с грузом продовольствия и медикаментов.

– Н-неужели? – промямлила она, тщетно пытаясь изобразить подобающий случаю восторг.

– С телевидения, – добавила я.

– О! – Заведующая неожиданно нырнула под стол, откуда сразу же послышалось мелодичное журчание.

– Что это? Неужели она так телевидения испугалась?! – шепотом изумилась Ирка.

Я не успела ничего сказать, заведующая вынырнула из-под стола с чайной чашкой в руке, сделала большой глоток, утерлась салфеткой, а затем деловито сказала:

– Слушаю вас!

Оценив официальный тон, я протянула даме свое телевизионное удостоверение и сказала:

– Нас интересует местная школа искусств, та самая, которая торжественно открылась пару дней назад.

– Ох! – вздохнула заведующая.

– Разве не открылась?

– Ну как вам сказать? И да, и нет, – тщетно скрывая растерянность, дама взяла со стола очки и принялась полировать чистые стекла манжетой кофточки. – Формально мы ее открыли, а на самом деле эта школа еще не работает. Штат не утвержден, программы занятий нет… Если честно, то мне вообще пока не ясно, с какого конца браться за организацию работы этого учебного заведения.

– Станичным детям не нужна школа искусств? – не поверила я.

– Станичным детям много чего нужно! – загорячилась заведующая. – У нас учебников в школах не хватает, парты разваливаются, в спортивных залах инвентарь на ладан дышит! Если бы кто-нибудь заранее поинтересовался моим мнением, я бы назвала десяток дыр, которые можно было залатать с помощью этих спонсорских денег!

– Школу искусств построили спонсоры? – поняла я.

– Всего один спонсор, – дама поправила шиньон и посмотрелась в тусклое стекло книжного шкафа. – Руслан Игоревич Колупанченко. Знаете его?

– Колупанченко? – повторила я. Эта фамилия и в самом деле была мне знакома. – Это случайно не генеральный директор Горюновской шоколадной фабрики?

Шоколадную фабрику в городе Горюновске – старейшее в крае кондитерское предприятие – мне как-то доводилось снимать. Производство впечатлило масштабами и опьянило вкусными запахами, а вот генеральный директор предприятия нам не понравился. «Жук!» – сказал про него Вадик. Шоколадный жук у меня четко ассоциировался с навозным. От расфуфыренного и надушенного толстяка Колупанченко действительно смутно попахивало дерьмецом. Работники предприятия шептались, что фабрику Руслан Игоревич получил в полное свое распоряжение в смутные времена «прихватизации» и превратил крупнейшее в регионе кондитерское производство в кормушку на несколько грязных рыл.

– Думаю, он вовсе не случайно директор. – Заведующая тонко усмехнулась, но сразу же стерла с лица ехидную улыбочку и начала петь дифирамбы шоколадному директору. – Господин Колупанченко – меценат, он очень много времени, сил и денег тратит на благотворительность, и детская школа искусств в нашей станице появилась исключительно благодаря ему. Честно говоря, отдел народного образования практически не принимал участия в реализации этого проекта, все сделала команда Руслана Игоревича.

– А вы теперь не знаете, что с этим щедрым подарком делать, да? – проницательно спросила я. – Адресочек новой школы нам подскажите, пожалуйста.

– Пожалуйста! Улица Гербицидная, восемь, – заведующая не страдала расстройством памяти. – Это частное домовладение, но к зданию школы выгорожен проход прямо с улицы.

– А на открытии этой самой школы искусств вы были? Гостей и участников торжества видели? – очень по делу подала голос дотоле молчавшая Ирка.

Я сразу поняла, к чему она клонит, и уже приготовилась сунуть под нос заведующей «Бураховское слово» с фотографией, но дама разочаровала нас:

– Нет, я там не была. Меня как раз в край вызывали, в департамент. И вообще никого из наших сотрудников на торжественном открытии школы искусств не было, потому что все были заняты на экзаменах в средних школах. – Тут заведующая негромко стукнула ладонями по столешнице и привстала, очевидно, вежливо нас выпроваживая. – Извините, если не смогла вам помочь. Прошу прощения, мне нужно работать, у нас выпускные вечера на носу.

Ирка автоматически устремила взгляд на круглый картофельный нос заведующей и действительно углядела на физиономии дамы кое-что лишнее:

– А вы шоколадом измазались!

Иркины обличительные интонации больше соответствовали бы фразе типа «А вы Родиной торгуете!». Я ухмыльнулась и подумала, что смысл в этом есть, шоколадный король Колупанченко наверняка не просто так потратился на благотворительность в Бураховской, явно что-то с этого поимел, а местные власти ему поспособствовали.

Коротко и довольно сухо попрощавшись с заведующей районо, мы с подружкой вернулись на площадь и спрятались от яростно палящего послеполуденного солнца в складках юбки монументальной колхозницы. В этом тенистом ущелье мы распили купленную в ларьке бутылку минералки, а затем освежившаяся Ирка вновь начала требовать полноценного питания. Мы высмотрели на площади кафе «Зорька» и отправились туда, от нечего делать споря о смысле названия заведения. Ирка считала, что название «Зорька» – это наследие советских времен, когда кафе могло именоваться более пышно, например «Красная зорька» или «Зорька социализма». А я опять вспомнила о бураховских коровах-рекордсменках и предположила, что кафе назвали в их честь.

В пользу моей версии говорило и меню, в котором было удивительно много блюд из молокопродуктов. Я выбрала молочный суп и вареники с сыром, а Ирка заказала себе блинчики с творогом, сметанник и молочный кисель. Трапезничая, мы светски беседовали.

– Это же надо было так неблагозвучно и неприятно назвать улицу – Гербицидная! – изумлялась моя подружка.

– Ага! Назвали бы по-русски: улица Удобреньевая! – уплетая вареники, поддакнула я. – Опять же конкретизировать можно было, о каком именно удобрении идет речь: Навозная улица или, скажем, Птичье-Пометная!

– А теперь ты путаешь! – с нескрываемым удовольствием заметила она. – Гербициды – это вовсе не то же самое, что удобрения!

– Да ну? – я слегка удивилась, но спорить не стала.

Ирка с мужем держат специализированный магазин «Наше семя», и в садово-огородных делах подруга разбирается.

– По-русски улица Гербицидная называлась бы Ядохимикатной! – заявила она. – А если говорить конкретнее, то Нитрофосной или, например, Медно-Купоросной!

Разговор о садово-огородных отравах не испортил нам аппетита, но головы мы друг другу задурили основательно, потому что, выйдя из кафе, начали спрашивать местных жителей, как проехать на улицу Ядохимикатную. Из четырех опрошенных нами аборигенов ни один не признался, что не знает такой улицы, при этом каждый имел собственное мнение о том, где эта проклятая Ядохимикатная может находиться. В результате мы минут сорок колесили по станице, последовательно побывали на улицах Ягодной, Яхонтовой, Едохина, а также приблудившейся к ним Самокатной и только случайно наткнулись в странствиях на нужную нам Гербицидную.

– О! Вот же она! Гербицидная! – закричала Ирка, зорким глазом прирожденного штурмана разглядев табличку на заборе. – А почему мы Ядохимикатную ищем?

– Потому что дуры, – грубо, но самокритично ответила я. – Теперь ищи дом номер восемь и вывеску школы искусств.

– Это на той стороне, – подружка махнула рукой.

Я развернула машину прямо посреди улицы, потревожив степенно шествовавших по ней гусей. Они зашипели, хлопая крыльями и вытягивая шеи. Ирка, первой выбравшаяся из машины, попятилась от рассерженных птичек и пробормотала:

– Какие страшные звери!

– А Паниковский брал их голыми руками! – напомнила я.

– Отважный мужик! Твой знакомый?

– Твой тоже, – насмешливо хмыкнула я. – Или ты не читала роман «Золотой теленок»?

– Какой еще теленок? – рассердилась пристыженная подружка. – Прямо переклинило тебя сегодня на крупном рогатом скоте! Только одно и твердишь: коровы, коровы!

– Корова! – сказала я.

– Издеваешься? – надулась она.

– Какое издевательство, ты чего? Я говорю, за забором корова! Как раз возле этой самой школы искусств!