332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Полуночный лихач » Текст книги (страница 6)
Полуночный лихач
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:10

Текст книги "Полуночный лихач"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Через неделю Антон перехватил ее в коридоре и сдавленно пробормотал: «Не уходи! Останься! Неужели ты не видишь, неужели ты до сих пор не поняла, что нужна не только Лапке, но и мне? Мне!»

И она осталась, потому что не хотела уходить. Не от Антона, если честно. От Лапки!

* * *

Антона забирала из больницы Инна. Наверное, она и впрямь была близкой подругой жены, потому что многое знала об их доме. Например, где лежат вещи (привезла Антону сумку с одеждой, качество которой его приятно удивило), как открываются замки в их квартире и даже – как отключается жуткий «ревун», охранное устройство.

– Что, правда так сильно воет? – полюбопытствовал Антон.

– Лучше не пробовать, – кивнула Инна, проворно отпирая замки: Антон, сколько ни старался, не мог вспомнить, который ключ подходит к которому из них. – Один раз ты забыл его выключить, так соседская собака на тебя потом месяц бросалась, хотела насмерть закусать.

– Собака! – Антон передернул плечами. – Слушай, я помню…

Инна живо обернулась, даже ключ уронила.

– Помню, вроде бы собак я не любил. Так? Или ты этого не знаешь?

– Знаю. – Она подняла ключ. – Собак очень любила Нина, а тебе больше нравились кошки. Лапка предлагала завести и котенка, и щенка, но вы предпочли не заводить никого.

Кошки! В больнице была толстая наглая кошка, которая ходила по палатам и собирала дань с больных, устраивая настоящие истерики. Персонал носился с ней как с писаной торбой.

Антон покачал головой. Неизвестно, как раньше, но сейчас кошки ему уже не нравились.

Этот незначительный разговор заронил ему в голову интересную мысль. И все время, пока они с Инной ходили по трехкомнатной, но какой-то неудобной, тесноватой квартире, она как бы экскурсию проводила, показывая: «Вон там кухня, ты всегда сидел за столом с этой стороны, у окошка; это Лапкина комната, это все ее кассеты, она больше всего любила мультики смотреть; а это гостиная; а это спальня», – он так и сяк поворачивал в голове свою мысль, как бы прицениваясь к ней со всех сторон.

Мысль же состояла в том, что его прошлое, настоящее и отчасти будущее в качестве Антона Антоновича Дебрского реальны настолько, насколько этого хочется окружающим. То, что помнят о нем посторонние люди, станет и его воспоминаниями о себе. Он будет усмехаться, «вспоминая», как любил кошек, а собак не терпел и пользовался неприязнью соседской Тэффи, как мог съесть на пикнике четыре шашлыка зараз, как ворчал, если его место около окна оказывалось занятым дочкой. И с отвращением глядеть на ободранный, с небрежно подклеенной ножкой телефонный столик, которому выпала честь быть орудием защиты в какой-то загадочной разборке, происшедшей у него дома (Инна сказала об этом вскользь, а может быть, она просто была не в курсе событий). Он будет злиться при упоминании какого-то Асламова, который беззастенчиво кидал его фирму и принес ему лично немало неприятностей. Он будет с ненавистью думать о том неведомом ему водителе, теперь уже мертвом, который однажды ранним утром врубил слишком большую скорость, не справился с управлением своего джипа и вылетел на повороте на встречную полосу, чтобы погибнуть, убив жену Антона, а его самого погрузив в такую пустоту и темноту, какой и врагу своему не пожелаешь. Одним неосторожным поворотом руля этот лихач вынудил Дебрского отныне поддерживать всю свою жизнь не собственными мыслями и чувствами, а какими-то костыльками, которые ему подставят другие люди. Добро, если это окажется правдой, а если кто-то из них решит солгать? С другой стороны, что есть истина? Сакраментальный вопрос… Добрый рыжеглазый доктор, которого звали Федор Иванович, давал ему в больнице газеты, а на столике всегда лежало захватанное Евангелие, дар какой-то благотворительной организации. Отсюда – из Нового Завета – вопрос об истине. Оттуда – из газет – ответ: истины не существует самой по себе, она всегда субъективна и зависит от человека, который ее выражает. Значит, его «воспоминания» целиком и полностью зависят от правдивости и честности людей, которые находятся рядом с ним. И если кто-то из них решит соврать, например, враг скажет, что они были наипершими, наилепшими корешами… Хорошо, что он заранее узнал, что Дебрский с этой Инной не питали друг к другу особенных симпатий. А не странно ли, что он общается только с людьми, которые его недолюбливают? Инна вот, потом Красноштанов и несколько других сотрудников из «Вестерна», которые смотрели на него с плохо скрываемым отвращением, а также загадочный врач «Скорой помощи» Сибирцев, из глаз которого так и лилась ненависть… Что же за человек был этот Антон Дебрский, если смог восстановить против себя стольких людей, даже совершенно случайных знакомых вроде Сибирцева? Интересно, хотя бы жена Нина его любила?

Как всегда, мысль об этой погибшей жене поразила Антона, будто хороший удар в солнечное сплетение. Нет, он по-прежнему не ощущал никакого горя, однако чувствовал немалое отчаяние при мысли о хлопотах, которые ему предстоят. Похороны и все такое… Он представил, как сидит у закрытого гроба (там же только обгорелые кости, люди поумирают со страху, глядючи!) с приличным выражением на лице, а кругом толпятся только враги, тоже надевшие по такому случаю маски, – и ощутил такую тоску, что захотел немедленно, прямо сейчас вернуться в больницу. Сию минуту! Такое впечатление, что рыжий Федор Иванович, который знал его не в какие-то там забытые, призрачные времена, а в реальности и в настоящем времени, был единственным человеком, хорошо относившимся к Дебрскому.

– Инна, слушай, я тут подумал… – неохотно начал Антон.

Инна резко обернулась. Она всегда так дергалась, услышав его голос… Почему?

– Я говорю, надо бы подумать о похоронах. Только я не очень хорошо знаю, как это делается. Ты мне поможешь? Все-таки вы с Ниной дружили…

Пристальный, просто-таки пронизывающий взгляд: он вспомнил?! – и сразу глаза тускнеют: ах да, ему об этой дружбе столько раз говорили, что он воспринимает ее как данность.

– Я тоже не очень хорошо в похоронах понимаю, – слабо улыбнулась Инна. – Ничего, вдвоем как-нибудь справимся.

– Ага… У нее есть, в смысле, были какие-нибудь родственники, кроме деда?

– Нет, у деда она единственная родственница.

Довольно странный ответ, наизнанку вывернутый какой-то. Но смысл понятен.

– Ты говорила, что он совсем старик. Как он перенес известие о ее гибели?

– Ну, во-первых, Константин Сергеевич еще весьма и весьма крепок, несмотря на семьдесят пять, его и стариком-то язык не поворачивается называть. А во-вторых, я ему еще ничего не говорила. И, значит, никто не говорил.

– Ты что, хочешь сказать, – с ужасом воззрился на нее Антон, – что он еще не знает о Нининой смерти?!

– Нет. И Лапка, конечно, не знает.

– Она до сих пор у него?

– Конечно. И, судя по голосу, очень этим довольна.

– А как ей объяснили, куда делась Нина?

– Уехала по срочному делу, велела слушаться дедулю и ждать ее.

– Ждать ее? – недовольно повторил Антон. – Наверное, это жестоко… Не знаю, конечно, так сразу ляпнуть тоже ужасно, но девочка будет ждать, ждать, а мама так никогда и не придет…

– Ничего, – довольно хладнокровно пожала плечами Инна. – Лапке не привыкать. Она практически всю жизнь ждет, когда вернется мама. Собственно, к Нине она так прилипла только потому, что та внешне напоминала ее родную мать.

Родную мать?! Дебрский за последние дни неоднократно получал от жизни обухом по голове, но этот удар, пожалуй, был крепче предыдущих.

– Ты хочешь сказать, Нина моя вторая жена? А первая умерла, что ли?

Инна опять пожала плечами. Достаточно красноречиво!

Антон вспомнил анекдот, который слышал в больнице, когда вышел постоять на лестничной площадке вместе с другими пациентами – приобщиться, так сказать, к народу: «Твоя первая жена померла? – Ну да. – А от чего? – Да грибочков поела. – А вторая? – Да тоже грибочков поела. – А третья? – Да грибочки есть не хотела…»

Жуть! Оказывается, Дебрский и впрямь в какой-то степени был чудовищем, если его жены умирали одна за другой. Бедная его дочка, бедная Лапка! Надо как можно скорее поехать к ней, утешить…

Нет. Не надо спешить. Чем дольше она и этот старик, как там его, Константин Сергеевич, будут пребывать в неведении относительно Нининой смерти, тем лучше. Однако до чего ужасно, что это известие вынужден сообщать Антон, притворно печалясь, но не чувствуя при этом ничего, никакого горя! Может быть, даже тайное облегчение…

Он покосился на Инну, ужаснувшись, что она поймет его мысль, и наткнулся на ее напряженный взгляд. И тут же она отвела свои красивые, да, по-настоящему красивые черные глаза.

– Ты, может быть, думаешь, что я Константину Сергеевичу ничего не сказала из малодушия? – спросила она ломким голосом. – Конечно, мне было жутковато, особенно по телефону. Я представила, что ему вдруг станет плохо, а там рядом никого, кроме Лапки, чем она поможет? Но я не только из жалости промолчала. Видишь ли, он со мной говорил как-то очень…

Она облизнула губы, помолчала.

– До вашей свадьбы мы были практически неразлучны с Ниной. Ну, я там уезжала в Москву, но ненадолго.

Опять помолчала. Антону показалось, что Инна чего-то ждет от него, какого-то вопроса, например, про эту Москву, или почему отношения подруг изменились после этой свадьбы, но он ни о чем не спросил, вспомнив, что рассказывал Федор Иванович насчет их первого знакомства. Инна вновь заговорила – тем же натянутым тоном:

– Я имею в виду, что Константин Сергеевич меня сто лет знает, он ко мне отлично относился, даже этак снисходительно и очень изысканно флиртовал, но тут в его голосе звучала такая ярость… даже ненависть… Он очень старался говорить ровно, однако у меня нервы были натянуты, как струны, вот-вот порвутся, и я чувствовала все, все! Видимо, они с Ниной все-таки навоображали кое-что насчет нашей с тобой встречи тем вечером.

– Каким вечером? Какой нашей встречи? – насторожился Антон.

– Как раз накануне Нининой гибели, вечером, Нина с Лапкой неожиданно приехали ко мне, и она увидела тебя курящим на моей лоджии. Ты и не подозревал, что она тебя заметила, что это она звонила в дверь. Мы не открыли, но я потом выглянула украдкой в щелочку и увидела ее с девочкой на руках, уходящей со двора. Я Нину ни с кем не спутаю, я ведь ее с детского сада знаю.

– Так… – пробормотал Дебрский. – Теперь логика событий мне отчасти ясна. Только остается неясным вот что: зачем я был у тебя? По делу? За консультацией? Ведь ты вроде как адвокатесса? Или… не по делу? А?

Он напряженно вглядывался в ее черные глаза, но они блестели так, что за этим блеском ничего было не разглядеть.

– Знаешь что, Антон? – вдруг сказала Инна, и его поразила издевка, прозвучавшая в ее голосе. – Ты очень рискуешь, задавая такие вопросы. Ведь я могу наговорить тебе что угодно. Например, что мы с тобой были страстными, пылкими любовниками, ты был в моей постели чуть не каждый день. И для подтверждения могла бы сейчас потащить тебя в постель. Или сказала бы, что мы вместе обделывали какую-то финансовую аферу и ты мне должен семьсот пятьдесят тысяч баксов. А? Или что мы вообще были повязаны мокрым делом. И тебе бы ничего не осталось, как поверить в это… Да мало ли о чем еще я могла бы тебе наплести, наврать, в конце концов! Наверное, мне бы стоило это сделать, чтобы проверить, насколько глубока твоя амнезия. Почему мне кажется, что ты притворяешься… может быть, не совсем, но в немалой степени?

– А почему тебе так кажется? – глупо переспросил Антон. Честно говоря, он был совершенно ошарашен этими словами!

– Да есть причины… Есть! – Лицо Инны исказилось от ярости. – Вот, например. Если ты ехал за Ниной – за ней, – то каким же образом она оказалась в твоей машине? Я бы поняла, если бы ты мчался уже из Карабасихи, но ты ведь ехал из Нижнего! А она находилась у деда. Каким же образом это получилось?

– Не знаю, – буркнул Дебрский. – Не помню…

Злая судорога прошла по лицу Инны, а потом она резко повернулась и выскочила из квартиры. Сразу загудел лифт – наверное, он стоял на восьмом этаже.

Антон вышел в прихожую. Двери нараспашку! Лифт гудел уже где-то внизу.

Дебрский осторожно, еще путаясь, запер все замки, пожалев, что не может вдобавок к ним задвинуть заевшую внутреннюю защелку. Выключил свет в коридоре и постоял минутку в темноте.

Эта Инна была не просто очень красива. Она оказалась еще и чрезвычайно умна! Именно поэтому Дебрский настороженно отнесся к ней с первой минуты своего «пробуждения». Ну а теперь он ее откровенно боялся!

– Мать твою, – тихо сказал Дебрский. – И тебя тоже – сзади, спереди, сверху, снизу и всяко…

О, вот о чем еще он забыл! Он забыл, какое облегчение и наслаждение приносит человеку простой и родной мат! Какое дарует утешение!

И вот он так стоял и матерился, потому что больше утешаться ему было нечем.

* * *

Несколько дней прошло как обычно. Такая тихая семейная жизнь: Антон рано уходит на работу, возвращается поздно, Нина играет или читает с Лапкой, ходит вместе с ней по магазинам, дважды в неделю водит к учительнице английского, живущей через квартал, а по понедельникам, средам и пятницам, опять-таки в компании с Лапкой, доезжает до Речного вокзала и в Доме культуры речников ведет кружок мелкой пластики. Попросту говоря, лепки из пластилина. Как ни странно, студия при ДК Речфлота еще существовала, ну а ставку учителя рисования в школе вообще сократили. Теперь предмет назывался искусствоведение, и вела его преподавательница домоводства, которая по совместительству была свекровью директора школы. Чудны дела твои, господи!

Нина, конечно, не больно-то билась в поисках работы: Антон вообще предпочитал, чтобы она сидела дома с ребенком. Денег было не так, чтобы на Канары съездить в Новый год, но вполне хватало. Видимо, это был выгодный бизнес: продавать машины Автозавода, пусть даже беспрестанно соперничая в этом с другими фирмами. Антон часто уезжал: у них были филиалы в ближайших областях и в Москве. Но эти последние дни он никуда не ездил и довольно рано возвращался домой: как всегда, молчаливый, порою угрюмый, но Нину при этом не оставляла мысль, что он хочет с ней о чем-то поговорить, может, попросить прощения, но не решается сделать первый шаг. Ну и она помалкивала, потому что за год их жизни этих первых шагов она сделала столько, что и со счету сбилась!

Инне она позвонила только раз. Та скупо сообщила, что занята страховочными делами, «бьется за каждую копейку», а «этот гад Голубцов», который идеально подходил по всем параметрам на роль поджигателя, не нашел ничего лучшего, как покушать грибочков – и отбросить коньки. То есть на нее опять начали поглядывать подозрительно, учитывая сомнительную личность главного свидетеля Вовки, однако она не сомневается, что страховку все равно выплатят. «А у тебя как? – спросила Инна. – Тот гад объявлялся? Ну, киллер твой!» И, хохотнув, она положила трубку.

Нет, киллер больше не объявлялся. Только его еще не хватало! Дурь, конечно, однако Нина до сих пор дергалась при каждом неожиданном звонке.

Как-то раз Антон вернулся много раньше, чем обычно, у Нины даже ужин был еще не готов. С необычной кротостью он буркнул: «Ничего страшного, я еще не проголодался!» – и сел за телефон. Проходя по коридору мимо гостиной, Нина слышала обрывки фраз – и ничего не могла понять: муж ремонт затевает, что ли? Какие-то мастера, какие-то рамы, стоимость работ, материалов…

Она приуныла: ремонт их квартире совершенно не нужен, его ведь только год назад делали, когда переехали сюда, и у Нины до сих пор портилось настроение, стоило только вспомнить эти кубометры вынесенного мусора, запах паркетного лака, от которого Лапку тошнило, а у нее разламывалась голова, затянувшийся неуют, коробки с книгами, стоящие тут и там, окна без штор (вот это Нина ненавидела больше всего на свете!)…

Однако за ужином ситуация прояснилась. Ковыряя рыбно-овощную котлету (кабачок и горбуша в пропорции пятьдесят на пятьдесят, язык проглотишь, так вкусно!) и не поднимая глаз от тарелки, Антон сказал:

– Нам надо поставить решетки на окна.

Нина с Лапкой переглянулись. Обе разом вспомнили, как, побывав (тайком, во время очередной папиной командировки) в гостях у Инны, которая жила на первом этаже, они с тоской взирали на мир из-за зарешеченных окон. Даже лоджия была забрана решетками. «Как в тюрьме!» – чуть слышно прошептала тогда Лапка.

Выходит, и они теперь будут жить как в тюрьме?

– Антон, а надо ли? Все-таки не первый этаж и не девятый. На верхнем, я понимаю, с крыши можно перелезть, а к нам-то как?

– При известной ловкости не составит никакого труда спуститься с крыши сначала на девятый, а потом и к нам, – сухо ответил муж.

– Ну уж я не знаю, каким это надо быть каскадером, – пожала плечами Нина.

– Зря ты вчера не смотрела «Итоги дня». Там как раз шла речь про таких вот «каскадеров». Неизвестные злоумышленники взяли крепкую квартирку на восьмом этаже такой же девятиэтажки, как наша. Слезли с крыши, затарились, потом открыли дверь изнутри – и привет. Теперь ищи-свищи. Небось хозяева очень переживают, что на балконе не было решеток!

– Ой, и на балкон ставить?! – в один голос простонали Нина с Лапкой.

– А как же? – уже сердито воскликнул Антон. – Таким образом мы двух зайцев убьем: и квартиру обезопасим, и Лапка перестанет висеть на балконе. Не знаю, как у тебя, а у меня у самого голова кругом идет, когда она с такой высоты вниз смотрит!

– Ну, так оно… – пробормотала Нина, понимая, что вообще согласится на все, если речь идет о безопасности Лапки.

– Тем более я уже договорился, – безапелляционно продолжал Антон. – Завтра в два часа придут мастера снимать размеры. Я специально приеду, с работы отпрошусь, чтобы тебе не думалось, будто это какие-нибудь киллеры к тебе заявились.

Нина вскинула испуганные глаза. Антон сидел надутый. Эх ты, значит, запомнил ее глупый упрек тогда, в коридоре! Неужели это его задело? Неужели он о ней заботится? Ну, с Лапкой все ясно, но неужели его волнует и ее безопасность?

Сразу теплее стало на сердце, и Нина подумала, может, зря она так старательно соблюдает вооруженный нейтралитет и по-прежнему спит на самом краешке… правда, не Лапкиного диванчика, а супружеской кровати, но все равно – подальше от Антона. Может быть, есть смысл повернуться к нему сегодня вечером и как-нибудь особенно вздохнуть? Наверное, и его волнует затянувшаяся размолвка, только он по своей дурацкой замкнутости не может этого показать…

– Ну, как скажешь, – пожала она плечами. – Решетки так решетки.

Лапка сразу начала канючить, пришлось взять ее на руки и начать рассказывать ужастики про маленьких детей, которые спорили с папами и мамами, когда те хотели ставить решетки на окна, и родители их слушались, а потом капризули однажды возвратились с прогулки, а дома – пусто! Все вещи украдены, и даже книжки, даже игрушки исчезли.

– И мультики? – трепеща, спросила Лапка.

– И мультики!

– Ну ладно, – после некоторого раздумья кивнула Лапка. – Давайте ставить решетки!

Антон, слышавший этот разговор, снисходительно кивнул, даже на улыбку расщедрился, и Нина опять подумала, что надо повернуться ночью на другой бок… и зря, между прочим, потому что Антон допоздна засиделся перед телевизором, она и не заметила, как уснула и когда он пришел в постель, осторожно улегшись на своем краешке широкой кровати.

Около полудня – Нина как раз собиралась кормить Лапку обедом и вести к «англичанке» – раздался звонок.

– Дебрский дома? – спросил грубоватый мужской голос.

– Нет, он на работе, – ответила Нина, мгновенно проверив голос незнакомца по своей «шкале памяти»: нет, он нисколько не напоминает голос киллера! Ее мгновенно отпустило, она начала говорить приветливее: – Вечером перезвоните, пожалуйста.

– Да не могу я вечером! – досадливо буркнул мужчина. – Уезжаю в пять часов.

– Ну на работу ему позвоните, – посоветовала Нина. – Это же самое простое.

– Простое! – фыркнул он. – Вы когда-нибудь ему звонили на работу?

– Нет, – честно призналась Нина. – Потому что там телефон все время занят.

– Во-во! То занят сутками, а если пробьешься, Дебрский или уехал, или вышел, или совещание у него, или хрен еще чего. А у нас ведь сделка срывается, он сам себе локти потом кусать будет, да поздно. Слушайте, девушка, может, вы запишете, что надо, да передадите ему? А то у него секретарша, такое впечатление, что вообще с людьми разговаривать не хочет!

Нина с покорным вздохом потянула к себе карандаш и какой-то бумажный обрывок (блокнота и ручки, понятно, не было на месте), но карандаш оказался сломан, а бумажка вдоль и поперек исчеркана телефонами и названиями фирм по установке решеток на окна: следами вчерашней деятельности Антона.

– Знаете что? – вдруг осенило ее. – Вы позвоните по этому телефону в два или чуть позже. В промежутке с двух до трех он обязательно будет дома, вот и поговорите.

– Точно? – недоверчиво осведомился обладатель грубого голоса. – Ну, лады!

И положил трубку.

«Даже спасибо не сказал!» – подумала Нина с досадой и пошла на кухню, где Лапка с отвращением доедала молочный суп.

В эту самую минуту молодой человек обыкновенной наружности, только очень уж бледный, повесил трубку телефона-автомата и прокашлялся.

– Ну что, все о'кей? – спросил его столь же бледный приятель, который все это время стоял, всунувшись под телефонный грибок, прислушиваясь к каждому слову разговора.

– Как слышал, – ответил молодой человек нормальным, совсем даже не грубым голосом и снова закашлялся.

– А чего перхаешь? Охрип, что ли?

– Есть маленько. Слишком низко взял.

– Зато звучало внушительно. Сразу можно представить себе такого амбала поперек себя шире…

– Ага, я такой, – кивнул парень, который только что звонил Дебрским.

– Нет, Жека, я не пойму, какой во всем этом смысл, – дернул плечом его приятель. – Так и так мы все знаем. Да и вообще, все равно ведь… – Он ударил ладонь о ладонь и сделал такое движение, словно с силой растирает что-то между ними.

– Работай, Кисель! – фыркнул Жека. – Тебе за что деньги платят? Чтобы ты работал, а не спрашивал. Погоди, доложусь.

Он снова набрал номер и сказал:

– Кошка, привет. Я это… Сделано! Так что готовь гонорар.

Повесил трубку и с обиженным выражением повернулся к Киселю:

– Бли-ин, такая баба, а матерится, будто зону вдоль и поперек прошла!

– Откуда ты знаешь, может, и прошла, – лениво отозвался Кисель.

Новый звонок раздался, когда Нина с Лапкой уже обувались.

– Алло?

– Нина, это я! – взволнованно сказал Антон. – Как хорошо, что успел тебя перехватить! Слушай, тут такая ситуация, ну просто кранты. Приехали очень хорошие клиенты, надо с ними гнать на завод, выбирать целую партию машинок. Словом, я никак не могу в два часа выбраться к мастерам!

– Ну, позвони, отмени встречу.

– Да звонил я! Там все время занято, а у меня уже ни минуты.

– И что ты предлагаешь? Мне ведь надо сейчас с Лапкой к Ольге Савельевне идти.

– Ну и иди! – обрадовался Антон. – Оставь там Лапку, а к двум придешь домой. Это у тебя займет буквально полчаса, какие проблемы? Успеешь к концу урока за девчонкой вернуться.

– Да я же толком не знаю, какие именно решетки ты хочешь, выберу что-нибудь не то, а ты потом ворчать будешь…

– Ну да, прямо муж у тебя зверь! – обиделся Антон. – Прямо весь изворчался! Тебе ничего не надо выбирать. Ребята только измерят окна и балкон, вот и все. Я вечером заеду в их офис и согласую насчет рисунка, предоплаты и всякого такого. Нина, договорились? Мне бежать надо, все!

– Ой, подожди! – закричала Нина. – Тут тебе какой-то дядька будет звонить после двух, он прямо умолял, чтоб я сказала, когда тебя можно застать. Говорит, какой-то твой партнер.

– А кто, как фамилия? – насторожился Антон. – Из какой фирмы?

– Ну, он не сказал, а я забыла спросить. У него такой толстый голос, вернее, хриплый, будто ангина у человека.

– Анги-ина? – потрясенно переспросил Антон. – Чахотка у него, а не ангина! Если этот сукин сын Асламов еще раз позвонит, сразу бросай трубку! Нашел себе мальчика, так, перетак и снова этак! У нас серьезное предприятие, а не бандитская лавочка какая-нибудь, ясно?

И бросил трубку.

Нина какое-то время ошеломленно слушала гудки, потом тоже положила трубку. Она и предположить не могла, что ее муж так виртуозно владеет ненормативной лексикой! Видимо, хриплоголосый накрепко достал Антона, если муж до такой степени разъярился. Но ведь тот дядька позвонит после двух…

«Не буду брать трубку, – решила Нина. – Пусть думает, что я ему наврала, пусть что хочет думает – а трубку я брать не буду».

– Ма-а, ну ты где? – заныла в прихожей Лапка. – Мы же опоздаем к бабе Оле!

– Слушай, золотко! – Нина присела перед девочкой на корточки. – Ради Христа, не вздумай когда-нибудь назвать ее бабой Олей! Она же нас больше на порог не пустит, ты понимаешь? Ольга Савельевна, Ольга Савельевна, сто раз тебе говорено!

– Да я знаю, – угрюмо кивнула Лапка. – Ольга Салевена… Ольга Савелевена… никак не выговаривается!

– Са-вель-ев-на. Повторяй за мной.

– Са-левь-ена, – покорно повторила Лапка.

– Ну ладно, – кивнула Нина, – я попрошу, чтоб она разрешила тебе называть ее просто тетей Олей. Только не брякни про бабу, я тебя умоляю! И пошли скорее, мне еще надо вернуться, мастеров встречать.

– Будем жить как в тюрьме… – трагически пробормотала Лапка, у которой на ужастики была очень короткая память.

* * *

«Новый русский» покупает в Англии золотой «Роллс». Выписывает чек, подает его продавцу. Тот с ужасом вскрикивает:

– Мистер, здесь слишком много, вы ошиблись и выписали на сто тысяч фунтов больше!

– Ладно, – добродушно отвечает «новый русский», – сдачу пришлешь «Фольксвагенами»!»

Николай засмеялся – и проснулся.

Люба стояла рядом, но лицо ее имело скорбное выражение.

– Ого! – пробормотал Николай, потягиваясь и со стоном распрямляя замлевшую шею. – Это я так и сплю на стуле?! Ну, довел меня вчера Родик!

– Тише! – Люба приложила палец к губам. – Не болтай!

– А что такое?

– Как – что?! Он же вор!

– Вор в законе, если уж точно. А это две большие разницы.

– Никакой разницы нет, – чистоплотно сказала Люба. – Вор должен сидеть в тюрьме!

– Та ты шо?! – удивился Николай, передразнивая южный Любин говорок (она была родом со Ставропольщины). – Он и отсидел свое. Скажешь, нет?

– Хочешь сказать, он больше не ворует? А помнишь, как в милиции ему имущество возвращали? Вот ты честный и порядочный человек, а у тебя было в кармане когда-нибудь двадцать тысяч баксов, перевязанных красненькой резинкой?

– Красненькой? Не было, – честно признался Николай. – И даже не перевязанных – не было.

– Вот видишь! Ну разве это справедливо?!

– Любочка, – усмехнулся он, – золотце мое, а где были твои понятия о справедливости, когда мы ночью выпивали с Родей разные коктейли с экзотическими названиями типа «Секс на пляже», «Черный дьявол» или «Глубинная бомба»? И кушали какое-то обалденное копченое мяско? И конфеты из большой коробки? И слушали анекдоты про «новых русских»?

– Ну, а чего бы ты хотел? Чтобы я так прямо ему и сказала, что о нем думаю? Во-первых, мы были у него в гостях, неудобно все-таки, а во-вторых, он бы меня сразу зарезал!

– Детка, – вздохнул Николай, – ну что ты несешь?! Тебя зарезал, потом нас с Витьком как свидетелей, да? И сложил в полиэтиленовые пакеты, и выбросил на помойку. А машину нашу поджег бы. Так, что ли? Ладно, кончай глупости городить. Это у тебя с недосыпу. Сейчас пойдешь домой, выспишься – и будешь вспоминать сегодняшнюю ночь, как замечательный эпизод своей славной трудовой биографии.

Лицо Любы не утратило печального выражения.

– Я-то пойду домой, – сказала она так уныло, словно до родного дома ей предстояло, самое малое, тащиться пешком в центр Сормова, а не пройти всего один квартал. – Я-то пойду, а вот ты…

– А что со мной? – озадачился Николай. – Да не стой с таким видом, будто меня понесут на носилках ногами вперед!

Наконец-то Люба прыснула. И вид у нее теперь был радостный-прерадостный, хотя новость Николаю она сообщила отвратительную-преотвратительную:

– Белинский не вышел! Позвонил, что камень в почке зашевелился, к нему ночью «Скорую» вызывали, ты представляешь?!

Белинский (не Виссарион Григорьевич, занудный критик XIX века, а отличный кардиолог Вениамин Петрович, старинный друг-приятель Николая) должен был заступить на смену сегодня в восемь утра. Его болезнь означала только одно: сейчас появится главврач Александр Викторович, розовощекий здоровяк, и, сияя голливудской улыбкой, начнет бить Николая по плечу увесистой ручищей и басить:

– Ну, Колька, ну, куда ж деваться? На кого ж ты нас покинешь? Ничего, потом денек к отпуску получишь. А как на войне, к примеру, там же вообще круглыми сутками под огнем приходилось, и ничего?!

Учитывая, что Александр Викторович в мединституте учился всего на два курса старше Николая (они даже неоднократно выпивали в тесной компании в общаге!), его воспоминания о войне имели большую историческую ценность. Да, впрочем, какая разница, что он скажет? Факт оставался неизменным: Николаю придется заступить на смену и работать до тех пор, пока не вызовут следующего дежурного врача, которому выходить по графику только завтра. Но он мог бы поспорить на все эти бывшие нумера вместе с конюшнями, что сменщика не найдут, потому что он сегодня подрабатывает в своем Автозаводском районе – тоже на «Скорой», только линейным врачом. То есть, хочешь не хочешь, придется отдежурить вторые сутки – практически без сна, ибо если обычной ночью удается прихватить часок-другой-третий-четвертый, то нынешняя ночь из-за Родика Печерского выдалась напряженной… и это еще мягко сказано.

– 508-я, – сказал в это время динамик, – 508-я, на выезд попрошу. Помощь надо оказать в кожвендиспансере, там больному плохо с сердцем.

– Господи, – с подвывом зевнул Николай, – что, у них своих врачей нет? «Курьерчик», дорогой, сделай вызов подальше, в Зеленый город, что ли, может, посплю по дороге!

Однако всю первую половину дня пришлось мотаться по центру и поспать не удалось. К тому же Витек, парень, безусловно, хороший, но с языком без единой, самомалейшей косточки, уже успел растрезвонить о ночном приключении каждому встречному-поперечному, и бригада Белинского, в которую естественно влился Николай, тотчас же одолела его вопросами.

Строго говоря, одолевал в основном шофер дядя Саша, а фельдшер Палкин сидел молча, поджимал губы и косился на Николая брезгливым взором праведника, нос к носу столкнувшегося с грехом, изредка ворча:

– Жаль, меня там не было, я бы этим браткам… они бы у меня получили по сопатке! Ишь, расплодились, элементы!

Вообще-то, никакой он был не Палкин, а Паша Вторушин, и раньше работал на центральной станции в бригаде «психов», то есть психотерапевтов, выезжавших на всяческие нервные патологии. А там, конечно, своя, особая специфика работы. Приходится порою и силу применять, буквально на пинках «вынося» больного в карету. И некий нервный субъект однажды так обиделся на Пашин чрезмерно фамильярный тычок, что набросился на него и изодрал в кровь лицо, а также влепил чувствительный удар в нижнюю часть тела. Паше даже на больничном пришлось какое-то время провести! И тогда он завел себе резиновую милицейскую дубинку. Просто так, на всякий случай. Однако ему настрого запрещалось брать ее в квартиры к больным, и палка просто лежала себе под носилками в салоне «Скорой». Иногда Паша даже забывал ее забирать домой, и палка так и путешествовала с разными сменами, сделавшись чем-то вроде театрального реквизита. Но, как говорится, если ружье на сцене висит, значит, оно непременно должно выстрелить… Настала и палкина очередь. Как-то раз нарк, выведенный из комы, чрезмерно возбудился и врезал фельдшеру в глаз. Не говоря ни слова, Паша выбежал из квартиры, спустился к машине, достал из-под сиденья залежавшийся реквизит и, воротясь, несколько раз ударно врезал нарку. Все так же молча и деловито, как исполнял любую работу. В результате нарка снова пришлось выводить из комы, а Паша, переведенный с центральной станции в районную, отныне звался только Палкиным. Впрочем, бог с ним, его частная жизнь в данном случае особой роли не играет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю