Текст книги "Полуночный лихач"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Однако с некоторых пор в Карабасихе появился памятник, не кому-нибудь, а именно русскому солдату! Его воздвигнул Гоша Замятин.
Когда Гоша был еще пацаном и учился в школе, он очень любил своего учителя Константина Сергеевича Бармина. Бармин вел русский язык и литературу, а заодно историю, потому что историчка была в декрете. Она вечно была в декрете, ну и хорошо. Ах, как Бармин рассказывал о русском солдате! На всю жизнь запомнил Гоша эти уроки!
– Забритый под барабанный рокот и оторванный по воле слепого жребия от всего, что было мило и дорого, от семьи и мирного крестьянского труда, втиснутый в кургузый мундирчик из колючего сукна и бесстыдные, на русский взгляд, портки, в коих толком ни сесть, ни встать, а также в узкие сапоги, в которых ноги в жару прели, а в мороз их запросто можно было обморозить, с нахлобученным по самые брови пакляным париком, поротый за малую провинность то на кобыле, то шпицрутенами в строю, внешне обтесанный муштрою под подобие прусского болвана, в душе он упорно и неискоренимо продолжал оставаться самим собой – русским человеком, русским солдатом. Лениво поднимаясь с земли по команде своего командира – родовитого, а чаще худородного дворянина, столь же нелепо одетого, столь же замученного службою и до гроба верного присяге, как и рядовой, – наш земляк в бою напоминал древнего берсерка,[1]1
Берсерко м викинги называли воина, обладавшего сверхчеловеческой силой, беззаветно храброго, кого бой опьянял, приводил в неистовство и делал непобедимым.
[Закрыть] упиваясь собственной победой и отвагою и хмелея до полного и беззаветного бесстрашия. Пуля дура, штык молодец, на миру и смерть красна, и если умереть можно только раз, то чего ж бояться?! Вот так они и добывали Эски-Кырым[2]2
«Остров Крым» – старинное татарское название Крыма.
[Закрыть] для России, били в хвост и гриву зарвавшихся польских конфедератов, штурмовали Чертов мост, ломили за Петром под Полтавой, каждым шагом своим творя историю и оставляя на ее страницах строки столь же алые и жаркие, как их живая кровь…
Гоша Замятин мечтал быть солдатом. Простым русским солдатом, не обязательно в десантных войсках или на границе служить, а где угодно, хоть в самой зачуханной пехтуре, и дослужиться до генерала из рядовых. Гоше ведь подрастал во времена советские, доперестроечные, когда люди еще слыхом не слыхивали, что солдат идет в армию ради того, чтобы сберечь жизнь в могущем статься бою, что свое боевое оружие можно за зеленые бумажки продать врагу, а честь, присяга и Родина – устаревшие понятия.
Гоше казалось, что с первой минуты своей жизни он хотел быть солдатом. Но только уроки Константина Сергеевича придали смысл детским робким мечтам, научили гордиться ими. Только Бармину Гоша не боялся открывать свои честолюбивые замыслы. Только перед ним не стыдился повлажневших глаз, когда читал про Истомина, Корнилова, Лазарева и Нахимова, погибших при обороне Севастополя, и про князя Барятинского, того самого, который доломал Шамиля и который, поднявшись со смертного одра, сказал: «Умирать надо стоя!»
Если бы Гошка мог попасть в суворовское училище! Но отец его был алкоголиком, а мать всю жизнь гнула спину на ферме. Детей таких родителей в суворовцы не берут! Да и легкие у него были слабые. Но в армию возьмут, возьмут, а уж там-то…
– Ничего, повзрослеешь – окрепнешь, – утешал Бармин. – Занимайся спортом, побольше бывай на свежем воздухе.
Гошка слушался каждого его слова, и вот однажды Бармин задумчиво, словно бы про себя, открыл ему такое… Он вдруг отложил журнал, который пролистывал, и, глядя прямо в Гошкины глаза, произнес:
Уж конь его зарей объят,
И светятся копыта.
Он скачет прямо в Асхабат,
С ним небольшая свита.
– Что? – спросил Гоша, вдруг похолодев.
– Молчи!
И Константин Сергеевич начал говорить стихи про то, как генерал хотел взять крепость Асхабат голыми руками. А на его пути встали семьсот текинцев, при каждом шашка и кинжал, ружье и пистолеты. И молодой генерал уговорил текинцев сдаться: «Довольно жить разбоем!» И те поклялись ему в вечной верности. А когда он отправился обратно, прежние враги стали его огромной почтительной свитой.
Гошка слушал-слушал и вдруг заплакал от восторга перед этим русским солдатом, перед великим Скобелевым, который дослужился до генерала из рекрутов, ну совсем как мечтает он сам… И тут Бармин сказал:
– А может быть, правда вся та чушь, которую говорят о переселении душ? Может быть, в тебе и в самом деле возрождается душа великого русского воина?
Он произнес это задумчиво, словно про себя, даже не ожидая, что Гоша Замятин поймет. И никто из них тогда не знал, что эти вскользь брошенные слова сломают Гошину жизнь.
Наши еще воевали в Афгане, когда Гоше настала пора призываться. Правда, ходили слухи, что боевые действия скоро кончатся, но Гоша молился, чтоб они продлились еще чуть-чуть. Чтоб он успел на настоящую войну! Он сдал на аттестат в прошлом году, но, как ни упрашивала мать, даже не попытался куда-нибудь поступить. «Ты же любишь историю, – сказал Бармин. – Иди на истфак в пединститут! Я с тобой позанимаюсь, там и конкурс невелик, и парней берут хорошо».
Гоша обиженно поджал губы. Охота была поступать в девчачий институт, куда его возьмут только потому, что он парень. Да, парень, но ведь не племенной бугай! Есть только одно место в мире, где он почувствует себя по-настоящему гордым за то, что – мужчина. Это армия! А если поступишь в институт, в армию не попадешь. Кто ж тогда побьет на фиг всех духов, если откосит Гошка Замятин?
До весеннего призыва Гоша устроился на завод «Полет». А завод «Полет», несмотря на свое крылатое название и местонахождение на родине великого летчика, делает отнюдь не самолеты. На заводе «Полет» производят замечательную чкаловскую водку! И если кто-то всерьез уверен, что сапожник всегда ходит без сапог, а производители водки не пьют своего продукта, то человек этот глубоко ошибается. Да и вообще, российская глубинка…
Девчонки на «Полете» работали хорошенькие, ну а лучше всех была Шурочка с ОТК. Кавалеров вокруг нее всегда вилась целая стая, Гоша и подходить опасался: ростом он не больно вышел, а Шурочке, видимо, нравились высокие парни, там такие красавцы двухметроворостые ошивались… гренадеры, а по-нынешнему сказать – кремлевская гвардия. Шурочка и сама была довольно высокая, а Гошке как раз такие и нравились, просто до дрожи!
Он так по ней страдал, что даже с ребятами близко не сходился. Потому что, только затеется какая-нибудь компания, сразу начинаются разговоры про Шурочкины ножки или высокую грудь. И все, что с ней испытывают в постели. Гошка этого просто переносить не мог, маялся ревностью, а потому начал избегать друзей. Ходит себе молчком, особняком да зыркает по сторонам глазами: нет ли поблизости Шурочки? Увидит – и замрет: неужели правда все то, что о ней болтают? Нет, она не такая! А если даже и такая, ему плевать, главное, что она – это она!
Шло время. Но вот как-то заметил Гоша, что красавица на вечерах все чаще жмется у стены, в то время как бывшие кавалеры танцуют с ее подружками, которые ранее подпирали эти самые стены. И еще он заметил, что взор карих с поволокой Шурочкиных очей уже не скользит где-то над Гошкиной головой, а иной раз опускается на уровень его ста шестидесяти восьми сантиметров. И однажды эти ее чудные глазки очень нежно сверкнули в ответ на Гошкин взгляд. И он осмелился пригласить ее танцевать, вернее сказать, переступать с ноги на ногу под сладкую музыку, держась друг за дружку.
На них оглядывались. Гошка видел кривые улыбки, слышал шепотки, и ноги у него подкашивались от восторга. Теперь-то он понимал, что произошло! Он тоже давно нравился Шурочке, но та стыдилась это показать. И решила отшить всех своих парней, чтобы Гошка смог наконец к ней подойти…
Из клуба они ушли вместе. Подавая барышне пальто, Гошка услышал похабный хохоток двух ребятишек из отгрузки, и сердце его облилось сладким сиропом торжества. «Чтоб вам всем полопаться от зависти, а Шурочка теперь – моя!»
Они приближались к Шурочкиному дому, и Гошу колотила нервная дрожь. «Сейчас она уйдет – и все?!»
– Может, еще погуляем? – в отчаянии спросил он.
Шурочка потупилась:
– Да я замерзла. Давай лучше у меня посидим, чайку попьем. Я вообще-то с теткой живу. Но она на два дня в Заволжье уехала…
Первый раз в жизни Гоша не пришел ночевать домой. Первый раз в жизни он лежал рядом с девушкой в постели и не знал, что делать со своим сердцем, которое прыгало в груди от счастья и усталости. Ну а что делать со своим взрослым телом, он уже научился и пользовался новым умением снова и снова.
– Ну, ты даешь… – наконец сказала восхищенная Шурочка. – Только у меня уже все резинки кончились. В следующий раз со своими приходи.
– А давай без них? – робко спросил Гоша, которому опять было совершенно невмоготу.
– Да ты что? Разве не знаешь… – Шурочка осеклась.
Гоша призадумался. Зачем надевают резинки? Чтоб девушка не «залетела». Если, к примеру, Шурочка «залетит», Гоше придется на ней жениться. Да и ладно, подумаешь, беда! Женится и уйдет в армию. Шурочка с ребенком будет его ждать, а потом – ездить с ним вместе по местам службы, как и полагается офицерской жене. А уж Гоша постарается, чтоб его любимая когда-нибудь непременно стала генеральшей!
Совершенно потеряв голову от своих мечтаний, он подмял под себя Шурочку. Та попыталась было оттолкнуть его, но потом податливо раскинулась, прижалась…
А через неделю она сказала, что уезжает в Горький к родне и жить там будет и работать на заводе Петровского, так что прощай, Гоша, навсегда.
– Погоди, – ошарашенно сказал Гоша. – А как же мы? А ребенок?!
– Какой ребенок? – Шурочка глянула на него как на сумасшедшего. – Сходи лучше в больницу!
Он места себе не находил. Горький – не такая уж дальняя даль: если люди любят друг друга, для них полтора-два часа на автобусе – тьфу, ничто, почему же она так ушла – навсегда? Неужели ее сладкие стоны тогда ночью были обыкновенным женским враньем?! И эти оскорбительные слова насчет больницы… По ее мнению, Гоша спятил, если возомнил, что между ними возможна любовь? Красотка Шурочка – и он, малявка… Ничего! Он пойдет служить, он разовьется физически, он явится через два года богатырем, грудь – в орденах, с темным афганским загаром на суровом мужественном лице, и тогда она пожалеет!
А спустя два месяца, на медкомиссии, Гоша узнал, что у него сифилис.
Навеки запомнил он лицо военкома: смуглое, узкоглазое и недоброе. И голос, который зачитывал ему приговор:
– Нашей армии сифилитики не нужны!
Этот голос ударил Гошу, как тугая струя воды из брандспойта. Словно какой-то мусор, его вымело из военкомата и понесло по городским улицам. Краешком сознания Гоша понимал, что ему надо теперь идти в больницу, чтоб положили в вендиспансер и лечили, потому что лечат же и от сифилиса, это болезнь позорная, но не смертельная, однако ноги влекли его совсем в другую сторону.
– Тебе кого? – спросила толстая тетка с молочно-белым широким лицом, выглянувшая за калитку, в которую Гоша долго и безуспешно колотил.
– Шуру… Где она?
– Ишь ты! – удивилась женщина. – Слухом земля полнится. Она же только вчера из больницы вернулась, а тут уже кавалеры стаями кружат. Ну уж и не знаю, захочет ли она с тобой повидаться.
– Чего? – ошеломленно спросил Гошка и смел женщину с пути.
Она испуганно закудахтала сзади, но он напролом попер по знакомой тропочке меж грядок. Взлетел на крылечко и рванул дверь.
Стол был уставлен тарелками, стаканами, бутылками. За столом гуляла теплая компания: два парня и женщина лет под пятьдесят.
– А Шура где? – угрюмо спросил Гоша, замирая на пороге.
– Ой, Гошка привалил! – певучим голосом воскликнула пожилая женщина. – Соскучился, что ли? Ну, проходи, садись, выпьем.
Голос был такой знакомый! У Гоши блаженные мурашки по спине поползли при звуке этого голоса, как встарь. Сквозь сеть морщин проступили прежние черты, из-под тусклой пелены блеснули чудесные карие глаза. Эта женщина с лицом старой вокзальной бомжихи – Шурочка?! Но ведь прошло каких-то два месяца со времени их последней встречи, что же с нею сталось?
И вдруг до Гоши дошло: ее сифилис съел. Ни у каких родственников она не жила, а лечилась от поганой болезни, и хоть, может быть, излечила свое предательское женское нутро, сифилис успел поживиться ее красотой и молодостью.
Гоша уставился ей в переносицу. Почудилось или правда виден там жуткий провал?
Но это, выходит, что? Выходит, после лечения он тоже станет таким же? Да кто же его возьмет тогда в армию, с несмываемым клеймом позора? Он словно бы увидел, как стоит перед узкоглазым военкомом, а тот зачитывает приговор:
– Нашей армии сифилитики не нужны!
И, не зная, что делать от вонзившегося в душу отчаяния, Гоша вдруг ударил кулаком в постаревшее, цинично ухмылявшееся Шурочкино лицо. Мгновение тишины, когда он сам испугался того, что сделал… Но тишина тотчас лопнула от Шурочкиного визга, а те двое парней вскочили из-за стола и накинулись на Гошу. И еще тетка прибежала со двора, начала дубасить по спине кулачищами, орать:
– Пошел вон, пошел вон, сифилитик!
А откуда она это знала? Что, по нему уже все видно?
Гоша схватил бутылку и шваркнул донышком по ребру стола. Брызнули осколки, но теперь в его руках оказалось отличное оружие. Схватил и вторую бутылку… И тут все смерклось в его глазах, а в ушах стоял только звон, иногда прерываемый истерическим женским визгом, тяжелыми мужскими проклятиями, криками, воплями, потом трелями милицейских свистков, сиреной…
Под звуки этих сирен две кареты «Скорой помощи» развозили по больницам тяжело раненных парней и Шурочку, чье лицо было исполосовано в клочья. А в милицейском «газике» везли скрюченного, избитого, потерявшего сознание от удара по голове Гошу. Милиционеры видали всякие виды, но и их потряхивало от того, что натворил этот тщедушный паренек. «Как бы вышку не влепили! – переговаривались они между собой. – Нет, девка небось выживет. Годов на десять загремит!»
Шурочка-то выжила… А вот один из ее гостей, которому острый зуб разбитой бутылки зацепил яремную вену, истек кровью еще по пути в больницу. То есть Гоша сел на скамью подсудимых с клеймом не только сифилитика, но и убийцы.
– Лучше бы девка умерла, – брезгливо сказал ему потом адвокат. – У тебя были бы хоть какие-то смягчающие обстоятельства, ведь она тебя заразила. А парень ни за что пострадал. Конечно, мне удастся добиться формулировки о непредумышленном убийстве, но все равно, хреновато дело, юноша!
«Выш-ка, выш-ка…» – стучало в Гошиной наголо обритой голове. Это слово напоминало удары молотков, забивающих в гроб последние гвозди. Но ему не было страшно. Напротив – какая-то надежда встрепенулась в измученной душе. Он осознал, что совершенно не боится смерти. Да разве может бояться смерти солдат?! Всю жизнь, и эту, которую прожил так бессмысленно, и ту, прошлую, которая таилась в нем, Гоша Замятин исподволь готовил себя к неминучей участи – принять пулю в грудь или в лоб. Но только не в спину!
Адвокат что-то говорил, а Гоша сидел зажмурясь, и мысли вихрем носились в голове, плелись в поражающие своей логичностью кольца. Все правильно! Армия для него потеряна, тот солдат не сможет прожить новую военную жизнь – значит, Гоша должен умереть, чтобы выпустить его на свободу. Так это ж хорошо! И чем скорей, тем лучше.
Но Гоша никому не сказал об этих мыслях, тем более – адвокату. Адвокат обращался с ним очень человечно. И вообще, он был хороший дядька. Гоша иногда даже тупо удивлялся, чего он, такой важный и всеми уважаемый, так с ним носится. Какой ему интерес в жалкой судьбишке?
Интерес, как выяснилось, был очень большой, потому что адвокату хорошо платили. А платил ему Константин Сергеевич Бармин, которого на коленях умолила помочь Гошкина мать. От нее отвернулась вся деревня, но не старый учитель, в классе которого сидел за партой у окна не только сам Гошка, но и его рано постаревшая мать – когда-то давно, много лет назад. Именно благодаря усилиям Бармина хитрюга-адвокат вывернулся наизнанку и отбил-таки у прокурора молодую, непутевую Гошкину жизнь. В ход пошло все: и состояние аффекта, и месть за искалеченную мечту, и сама мечта была вынесена на всеобщее обозрение – Гошкина страсть к армии, его затаенное честолюбие, его душа русского солдата, жившего в былые времена, вернувшаяся в наш мир, чтобы снова служить в армии…
Набившийся в зал народ временами ревел в негодовании, а порою лежал в лежку от смеха при патетических раскатах адвокатского голоса и его словесных фиоритурах, жена погибшего парня вопила диким голосом, проклиная убийцу, но иногда тоже разражалась истерическим хохотом, прокурора явственно корежило, судья прыскала в ладошку – однако вердикт был враз и суров, и мягок: тринадцать лет в колонии строгого режима. Но не «вышка» все-таки!
Когда зачитали приговор, в зале стало тихо. Гошка знал, что все сейчас с любопытством смотрят на него: что он, как? Завопит от ужаса или запрыгает от счастья? Он тоже таращился через решетку в эти белые пятна лиц, но видел не довольного адвоката, не обеспамятевшую мать, а худое, с седыми усами лицо Бармина.
Бармин смотрел устало, печально. Он-то знал, на что обрекло парня его заступничество! Он-то понимал, что лишил Солдата надежды на возрождение!
И в эту минуту Гоша понял, что ненавидит своего старого учителя. За то, что когда-то задурил мальчишке голову историями воинских подвигов, что читал стихи, мол, конь его зарей объят и светятся копыта, что заронил в него эту мысль – об иной, другой, героической душе… Чепуха, откуда бы ей взяться в теле сифилитика и потомственного алкоголика, да эта душа бежит небось от него прочь, как трус в бою бежит от врага!
А главное, Гоша возненавидел Бармина за то, что старый учитель спас ему жизнь.
* * *
– Да, я, – сказал Константин Сергеевич уже спокойнее. – Привет, Антон. Не ожидал… Что? Нина? – Он вскинул глаза на внучку и криво усмехнулся: – А ты откуда знаешь? Ах, догадался! Ну, она и в самом деле здесь. С Лапкой, разумеется. Что же еще им делать, спят, конечно. Нет, к телефону не позову: они очень устали. Может, утром перезвонишь? А это ты у нее сам спросишь, хорошо? Не знаю, стоит ли… Ну, смотри, как хочешь. Разумеется, ночью смысла нет, я тоже спать иду. Да, спокойной ночи. Передам, конечно. Пока.
Он отложил мобильник.
– Идиотское слово – «пока», верно? Будто отрезанная конечность, которая гуляет сама по себе. А ведь наши предки употребляли его с самыми лучшими намерениями! Говорили: «Прощай покудова» или: «Прощай пока». Слово «прощай» уж очень бесповоротное, вроде совсем концы отдаешь. А с «пока» получается – «Прощай на время, прощай, но еще встретимся». Вроде не так страшно, да?
– Дедуль, – тихо сказала Нина, – ты о чем?
– Да так, маленько лингвистики, – отмахнулся Константин Сергеевич. – Я тут последнее время словарь Даля в основном читаю, ну и набрался по самую маковку. Что хочу сказать? Никогда, если уж честно, мне твой Антон не нравился, межеумок какой-то, ни рыба ни мясо, однако определенной логики его слова не лишены.
– Какой логики? И откуда он вообще знает, что я здесь?
– Догадался.
– А он что, – с издевкой спросила Нина, – как бы из Москвы звонил?
– Да нет, как бы из дому.
– Из дому?!
– Ну конечно. Вот послушай, что он мне сказал. Приехал, говорит, сегодня… нет, уж вчера, погляди, второй час ночи! – вечерним поездом – неожиданно пришлось изменить планы, хотя собирался вернуться завтра-послезавтра. А поскольку ситуация у него с делами очень напряженная, ему сразу потребовалась консультация адвоката. И он прямо с вокзала двинул к Инне, которая и в самом деле ему раньше несколько раз давала дельные советы, ты и сама об этом говорила.
Нина неуверенно кивнула.
– Заметь, я у него ничего такого не спрашивал, за язык его не тянул, он это сам рассказал. Поговорил, значит, с Инной о своих проблемах и поехал домой. А вас с Лапкой нету. Он к соседям. И ваша соседка Виктория Павловна – так, что ли, ее зовут? – поведала, что тут опять была милиция и вы с Лапкой уехали с ними. Он дозвонился в милицию, нашел товарища Человекова (ну, фамилия, умереть!), и тот ему сообщил, куда вас с Лапкой доставили. И он вспомнил про деда, живущего в Карабасихе. А поскольку вы у Инны так и не появились, до Антона дошло позвонить сюда.
Нина почувствовала, что у нее подогнулись колени. Нашарила сзади стул и тяжело села.
Да… Говорят, с точки зрения геометрии, любовный треугольник возникает лишь в том случае, если один из углов – тупой. Тупее угла, чем она сама, Нина в жизни своей не видела.
Казалось бы, следовало радоваться, что все выяснилось, однако радоваться почему-то не было сил. Она сидела и тупо смотрела на деда.
– Антон готов был сейчас за вами приехать, – продолжал дед. – Рвался ну прямо сломя голову. Я насилу остановил, дескать, Нина с Лапкой уже спят. Хотел дать тебе время подумать, да и правда – надо же отдохнуть.
– Ой, да! – спохватилась Нина, наконец-то начиная замечать хоть что-то вокруг себя и словно только сейчас увидев, какое усталое лицо у деда. Даже усы повисли! – Я тебя замаяла своими глупостями. Иди отдыхай.
– Сейчас пойду, – кивнул Константин Сергеевич. – Но что теперь с Антоном будем делать, а? Или мне мерещится, или ты не больно-то в восторге, что все выяснилось?
– А что, собственно, выяснилось? – уныло спросила Нина. – Что он с Инкой не спал? Это радует… или должно радовать. Но сейчас мне как-то все равно. Потому что опять все пойдет по-старому: мы с ним чужие, у него своя жизнь, а у меня свои страхи: как бы он не смотался от меня и не отнял Лапку. Дикость какая-то, но я сейчас думаю: лучше бы он правда влюбился в Инну до смерти и ушел бы к ней, или еще что-нибудь бы произошло, только бы Лапка со мной осталась!
– Нина, ты извини, спрашивать такое… – Дед смущенно замялся, а потом резко спросил: – Ты что, никого никогда не любила? Я имею в виду, мужчину?
– Почему ты решил?
– Да так…
– А, понимаю. Что к Лапке привязалась чрезмерно? Как бы сублимация чувств, да? Наверное, ты прав. Я и сама об этом думала. Любить очень хочется, и вот любишь ребенка, если нет мужчины. Конечно, это все от одиночества. Если бы с Антоном было все нормально, если бы я чувствовала, что для него что-то значу, я бы тоже к нему иначе относилась. А так…
– О господи, – вздохнул дед. – У всех мужья как мужья, а твой – как поршень.
Нина невольно улыбнулась.
– Это что-то неприличное?
– Почему? Очень даже приличное. Один из вопросов, которые я все мечтаю послать Знатокам. Они у меня поломали бы головушку! Или вот, к примеру: что такое «полуночный лихач»?
– Надо думать, тот, кто лихо мчится в полночь по шоссе?
– По шоссе! – фыркнул дед. – «Полуночный лихач» – это одержимый, сумасшедший, это болезнь, напущенная нечистым. Читайте Даля, господа! Читайте Даля!
– Погоди, но при чем тут все-таки «муж как поршень»? Это что – физика, химия или машиноведение какое-нибудь?
– Поршень – башмак, сшитый из шкуры шерстью наружу. Представляешь, каков был видок у такой обувки? Поэтому поршнем еще называли косматого, неприятного, дикообразного человека. Вообще для твоего Дебрского это слово удивительно подходящее, учитывая его фамилию. Хорошо, что ты осталась Крашенинниковой и Лапку записала на свою фамилию!
– А что такое с фамилией Антона? – нахмурилась Нина и вдруг ахнула: – Дед! Я и не поняла сразу! Это ты мне зубы заговариваешь, да?
– Заговариваю, – откровенно засмеялся дед, и кончики усов сами собой взлетели вверх. – Наконец-то ты догадалась. И как? Заговорил?
– Ну, где-то как-то… Во всяком случае, на утреннюю встречу с Антоном я уже смотрю с меньшим страхом. Наверное, я тоже в чем-то виновата, если наша жизнь не склеивается? Уж слишком зациклилась на Лапке. А ведь мужчины – те же дети, он, может быть, просто обижается, что для меня он – как бы дополнение к Лапке, как бы не существует сам по себе.
– Мужчины – те же дети, – согласился Константин Сергеевич. – Только еще глупее, чем дети. Вот я тебе расскажу одну потрясающую историю – а потом все, пойдем спать. Ты, когда подъезжала к Карабасихе, ничего странного не заметила?
Нина задумалась. Она была настолько потрясена событиями минувшего вечера, что ничего не видела и не слышала. Добрые люди, с которыми она ехала, вели меж собой тихий разговор, к которому она, конечно, не прислушивалась. На подъезде к Карабасихе водитель сказал, как широко Тросца разлилась, а потом спросил у Нины, где ей надо сойти, – вот и все. Хотя нет! Его жена вгляделась в темноту и пробормотала…
– Я ничего странного не заметила, но попутчица моя сказала потрясающую фразу, я еще тогда подумала, а не спятила ли тетенька. «Памятник, – говорит она, – уже ушел?» Я хотела у тебя спросить, что за бродячие памятники у вас завелись, да забыла, конечно.
– Тетенька не спятила, – покачал головой дед. – Хотя без сумасшествия тут определенно не обошлось. Много лет назад, еще при Советской власти, был у меня такой ученик – Гоша Замятин. Да ты его наверняка видела среди других пацанов, когда с мамой своей ко мне приезжала! Удивительно любил историю – дурак, что не стал в вуз поступать. Он очень хотел в армию пойти… Вместо армии, однако, угодил за решетку. Произошла банальная история с женщиной, ревностью и убийством – короче, посадили его на тринадцать лет.
– Ужас!
– Ужас, – кивнул Константин Сергеевич. – Но самый настоящий ужас начался, когда Гоша, отмотав от звонка до звонка, вернулся из мест не столь отдаленных и обосновался на исторической родине. Да нет, он не буйный и не авторитет. Несчастный, забитый, полуживой… можно сказать, старикашка. Мать его дожидалась, дожидалась, а как увидела то, что пришло вместо ее сына, – так сразу и померла. Живет он в основном тем, что таскает с чужих огородов – не своих, деревенских, конечно, а из дачного поселка на берегу Тросцы. Еще продает солитерных лещей, которых ловит в Горьковском море.
– Каких лещей? Соленых? – не поняла Нина.
– Не соленых, а солитерных. Но про это противно рассказывать, да и не в лещах дело. Короче, у Гоши idee fixe: в родном селе должен стоять памятник русскому солдату. Почему такая идея возникла – это надо у Гоши спросить…
– Да ведь это замечательная мысль! – перебила Нина.
– Конечно. Только денег на ее осуществление не было и в лучшие времена, нет теперь, при нашем полном государственном ауте, и не будет, как я понимаю, ни в сем столетии, ни в грядущем. И Гоша затеял решать проблему собственными силами. В один прекрасный день он приволок деревянный ящик из-под бутылок, воздвиг его около моста, на самом видном месте, и взгромоздился на сей пьедестал в солдатской плащ-палатке – только ты не падай! – выкрашенной серебрянкой, и в каске, столь же серебряной. При этом физиономия была тоже в полной боевой раскраске. В руках имелась деревяшка под автомат Калашникова – того же цвета, что и остальной антураж. Встал Гоша – и начал работать памятником.
Нина недоверчиво поглядела на деда.
– Ей-богу, не вру. Да завтра ты сама его увидеть сможешь, он ведь как на дежурство на постамент свой заступает, чуть рассветет, и стоит до полной темноты.
– Что, целый день? А милиция как реагирует?
– Сначала приехали – погнали. Но Гоша упрям, как настоящий монумент. Его и задерживали за нарушение общественного порядка, только в чем же нарушение? Ну, охота ему быть памятником, что такого?! У нас как бы демократическое государство, мало ли кому чего хочется, правда? Вон когда этого лысенького мальчика из премьеров турнули, ну как его там, ну, я отца его знал, хороший был мужик Влад Израитель, сын еще потом фамилию сменил…
– А, местная достопримечательность? – вспомнила Нина одного из трех позорно прославленных младонижегородцев.
– Ну да. Когда его, стало быть, из премьеров турнули, он знаешь что сказал? Давно, говорит, хотел поплавать с аквалангом – вот теперь наконец-то поплаваю. Нет чтобы застрелиться от стыда! Схиму принять! Перед народом покаяться! Ну что ты! Нам, татарам, все задаром! И чего не утонул, сука, с этим своим аквалангом?!
– Дед… – Нина опасливо оглянулась на окошко.
– Что, враг не дремлет? – зло ощерил тот усы. – Ладно, нехай он огнем горит, этот лысенький. Я это к чему? Он захотел после кризиса, развалившего страну, поплавать с аквалангом, а Гоша после тюряги, развалившей его жизнь, захотел стать памятником. И от того, и от другого возмущенные сограждане наконец-то отстали. Владиленович порхает в политических высях, а Гоша от рассвета до заката стоит на новом, крепком ящике (старый под ним провалился, когда наш герой залез на него, перегрузившись бормотухой, в полном никакизме). Трасса у нас более чем оживленная, и многие, кто едет на Чкаловск или обратно, останавливаются. Хохочут, конечно, но рублик рядом положат. Милиция его не терзает, наоборот, сигналят приветственно, когда мчатся мимо. Да неужели ты не знала? Его даже по телевизору показывали! Так что солитерных лещей Гоша больше не ловит, живет мирским подаянием. Ходят слухи, собирается переходить на зимнюю форму одежды, чтобы и в морозы, значит, памятником при дороге стоять.
– Что-то я не пойму, – вгляделась Нина в сердитое лицо деда. – Ты веселишься или как?
– Или как! – огрызнулся тот.
– А почему? Может, кощунством это считаешь? Но ты сам начал с того, что мужчины никогда взрослыми не становятся. Для Гоши твоего это просто игра такая.
Константин Сергеевич отвернулся.
– Во-первых, он не мой, – буркнул глухо. – А впрочем, ты, наверное, права… Мой! Раньше был моим учеником, а теперь считает, что именно я – виновник всех бед в его жизни, и тюрьмы, и всего вообще. Как-то раз по пьянке даже убить грозился.
– Погоди, погоди, – испугалась Нина. – Как это – убить? За что?!
– Знал бы – сказал! – Дед по-прежнему не смотрел на нее, но голос его звучал уже веселее: – Зря я разболтался. Не принимай близко к сердцу. Это еще в прошлом году было, когда Гоша только вернулся. Орал, как будто его режут самого: «Убью, зарежу!» Потом-то, памятником ставши, вроде бы поуспокоился. Теперь у него другие проблемы: серебряночки запас иметь, чтоб обновлять свой внешний вид, героическое выражение на физиономии держать перманентно. Ну и о чем еще памятники должны заботиться?
– Не знаю, – пожала плечами Нина и вдруг шагнула к деду, обхватила его, прижалась лицом к сутулым лопаткам: – Слушай, милый дедушка Константин Сергеич, сделай божескую милость, не пугай меня, ладно? Я уже и без того сегодня напуганная. И еще помни: ты у меня один-разъединый близкий человек. И хоть мне, конечно, очень нравится твой домик в яблоневом саду, я совершенно не спешу вступить в права наследства. Ты уж лучше побереги себя от всех и всяческих памятников, ладно? Из-за бабулиных причуд мы с тобой полжизни, считай, чужими людьми были, так уж давай хоть теперь подольше побудем родственниками.
