Текст книги "Гарем Ивана Грозного"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Во многом… но не во всем. Была еще и другая причина.

Из складок своей одежды Бомелий доставал малую стекляницу и наливал оттуда в царев кубок несколько капель, разбавляя слабым сладким вином. Иван Васильевич пил, откидывался на подушки… пот на его лбу высыхал, дыхание выравнивалось, биение сердца утихало. Руки переставали терзать одеяло, а в глазах появлялось осмысленное и даже смущенное выражение. Бомелий придвигал к его ложу кресло, садился поудобнее, по опыту зная, что наступает время долгих бесед.

– Что ты даешь мне, Бомелий? – спросил однажды царь. – Что льешь в вино?

Лекарь помедлил, ибо открывший тайны свои подобен остриженному Самсону; потом все же решился, зная, что откровенностью успокоит царя и еще сильнее расположит к себе:

– Спорынью, ваше величество.

– Что-о?! – воззрился на него царь. – Но ведь спорынью беременные бабы пьют, чтобы скинуть плод!

– Истинно так, – словно бы в смущении, опустил голову Бомелий. – Но ведь вашему величеству это не грозит.

Иван Васильевич зашелся мелким смешком, блаженствуя, что страх, терзавший сердце, разжал наконец свою когтистую лапу. Душа наливалась прежней силой, уверенностью.

– А что, Бомелий, – лукаво прищурился на лекаря, – царицу ты тем же снадобьем пользуешь?

– Муж и жена – одна сатана, ваше величество, – не моргнув глазом, ответствовал лекарь и сдержанно улыбнулся, когда Иван Васильевич вновь захохотал.

В отличие от страхов государя, которые можно было усиливать, а можно и подавлять – смотря по желанию и необходимости, – его собственная опаска не так легко поддавалась укрощению. Звезды звездами, пророчества пророчествами, а что близ царя – близ смерти, это известно каждому русскому. Бомелий слишком долго жил в России, чтобы не вошла извечная народная осторожность ему в плоть и кровь. Он вспомнил, как царь при их первой встрече вспоминал индийских змеечарователей, описанных Афанасием Никитиным, и их обученных гадин. Бомелий, который каких только книг на своем веку не перечитал, знал, что немало факиров умирало, укушенных ядовитыми тварями, пока не обзаводилось чудесным камнем, который так и зовется – змеиным. Он вырастает у королевы змей под языком и обессиливает самый страшный яд. Вот таким змеечарователем перед корзинкой, полной черных гадюк, ощущал себя Бомелий во дворце, ну а змеиный камень ему заменяло полное доверие государя. Пока царь не заподозрит, что, кроме спорыньи, в состав успокаивающего напитка входят и другие снадобья, что напиток сей рассчитанно утихомиривает его на ночь, чтобы непомерно возбудить поутру, – до сей поры Бомелий может считать себя в безопасности. Но каждое лекарство имеет двойное действие, это известно всякому лекарю и даже знахарю, и, подчиняя московского царя воле иноземца, снадобье в то же время усиливало природную подозрительность Ивана Васильевича… Палка о двух концах – замечательно говорят русские!

– Ты уверен, что Марья не забрюхатеет? – прервал его мысли голос царя.

Бомелий важно кивнул. В этом он был совершенно уверен! Царь нипочем не желал иметь детей от Темрюковны. Сначала хотел – но потом забоялся соперничества сыновьям Анастасии. Бомелий, разумеется, не открыл царю тайных желаний царицы и ее брата. Ведь Кученей ничего дурного еще не сделала. И она была так хороша, так старалась вызвать у Бомелия страсть… Пожалуй, в конце концов Марья Темрюковна сочла его бессильным или же требенцем, сиречь кастратом, но уже просто не могла остановиться – и снова, снова пыталась его соблазнить.

Напрасно старалась, бедняжка. Снадобье из сырой тыквы, нижние половинки красных луковиц с молоком – да мало ли есть средств, приглушающих на время мужскую похоть! Правда, с каждым разом Бомелию приходилось принимать все больше этих зелий, и порою он с насмешкой думал, как бы и в самом деле не превратиться в добровольного евнуха. Но уже не мог лишить себя этого острого наслаждения: видеть царицу, которая ведет себя, как портовая шлюха. Или, если выразиться на более уместный здесь витиеватый восточный лад, – словно гурия, пытающаяся искусить праведника.

Итак, Бомелий молчал о тайных замыслах государыни. Но Иван Васильевич и сам был не дурак. Поняв, что на ложе Кученей он найдет только звериную страсть, но не отыщет нежности и понимания – то есть всего того, что щедро дарила ему Анастасия и чего он продолжал искать у других женщин, – царь изрядно охладел к жене и теперь не прочь был бы развязаться с ней. Но как? В монастырь за бесплодие, как некогда отец – Соломонию Сабурову? Можно бы, но больно хлопотно. Вот если бы…

Каждый из венценосных супругов тайком лелеял надежду на смерть другого. Дело, кстати сказать, на троне вполне обыкновенное, размышлял Бомелий. Стоит вспомнить хотя бы Генриха VIII Английского, который шестерых жен перетравил или головы им перерубил. При этом некоторые обвинялись в злоумышлении против государя и попытке его прикончить.

Едва Марья Темрюковна ощутит себя чреватою, как начнет искать способы убрать мужа и его сыновей. О, Бомелий не обольщался на свой счет: встретив прямое неповиновение, Кученей прихлопнет и его, как муху. Другое дело, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда: Кученей не суждено забеременеть.

Кто его удивлял, так это государь. Ну что ему мешает намекнуть лекарю на свое тайное желание избавиться от жены! Одно время заводил какие-то разговоры о ее больном сердце, но потом примолк. Лоно Кученей все еще манит его своими глубинами, и манит властно. Однако Бомелий не сомневался: рано или поздно он услышит чаемый намек, а то и прямой приказ от царя. И у него рука не дрогнет убрать с лица земли эту похотливую и опасную красотку. Тут он изобразил на лице внимание: царь снова заговорил.

– Почему с нами случается то, что случается, Бомелий? Почему каждый день мы совершаем именно то, что совершаем, а не что-нибудь другое? Ведь существует такое слово – если. Если бы мы сказали то, а не это, если бы повернули туда, а не сюда, если бы послушались того, а не другого, а то и не слушались бы вообще – наша жизнь сложилась бы иначе! Однако мы бредем своим путем, словно рабочая лошадь в наглазниках… Почему?! Только не говори мне, что на все воля Божья!

Бомелий мысленно покачал головой. Ну и ну… Он боялся этого человека, порою ненавидел его, порою презирал – но частенько, даже против воли, изумлялся его странным, непредсказуемым умом. А ведь это его дело – изумлять, пугать и настораживать. Ибо только на этом зиждется спасительное доверие к нему государя, а значит, и его, Элизиуса Бомелиуса, жизнь.

– Хорошо, – покладисто кивнул он. – Я отвечу иначе. На все воля звезд небесных, под светом которых рождается человек и которые наделяют его натуру теми или иными чертами. Скажем, вы, ваше величество, согласно законам зодиакальной астрологии и моей системы, основанной на халдейской нумерологии, находитесь под влиянием Урана, Солнца и Меркурия в зодиакальном знаке Девы, втором доме тригона Земли, которым правит отрицательный Меркурий.

– Девы? – перекосился Иван Васильевич. – Ты, Бомелий, ври, да не завирайся. Как это я – Дева?!

– Так сложились неумолимые звезды, – развел руками Бомелий. – Зато согласно другому гороскопу, основанному на исчислениях желтолицых обитателей древней восточной страны Чин, ваше величество – Тигр.

– Ну, это еще куда ни шло, – довольно кивнул Иван Васильевич. – Про этих зверюг я наслышан. Вроде бы у Афоньки Никитина читал, а может, еще где-то. Когтисты они, зубасты, кровожадны. Именно таким изображают меня бояре, правда?

– Вряд ли бояре ваши знают хоть что-нибудь об этих редкостных зверях, – увернулся хитрый Бомелий, и царь, оценив ответ, хмыкнул:

– Ладно. Так что там рассказывают желтолицые о людях-тиграх?

– Сравнение с Тигром лестно, – осторожно начал Бомелий, – однако вряд ли подходит для людей, рожденных совсем под другими звездами, чем жители страны Чин…

Правильно: если чего не знаешь – вали все на звезды! Они далеко, они стерпят. К тому же их неисчислимо много, а Элизиус Бомелиус – один. Не может же он вот так, честно и прямо, признать перед царем, что лишь краем уха слышал об астрологии восточных народов.

– Зодиакальная и халдейская астрологии вполне проникли в тайны влияния звездотечений на человеческие судьбы. Дева, или на латыни Virgo, – это не такой уж дурной знак, ваше величество. Это могучее созвездие северного полушария, куда заглянуло солнце в момент вашего появления на свет. Говорят, что под знаком Девы рождаются самые лучшие – и самые худшие образцы человеческой породы. Всякому своему начинанию они отдаются с глубокой страстью, но при этом не считают себя связанными законами и общечеловеческими канонами. Эти люди всегда ставят себя выше остальных, а потому никогда не следуют за толпой, они лучше погибнут в одиночестве, чем станут как все.

В глазах царя вспыхнул явный интерес. Ну, еще бы!

– А что ты там говорил про Уран? Про Меркурий? Это любовники Девы? – Иван Васильевич довольно хохотнул, а Бомелий подумал, что царь, пожалуй, недалек от истины, ибо и звезды, как люди, вступают меж собою пусть в недолгие, но бурные связи.

– Влияние Урана придаст вашим мыслям и поступкам такую оригинальность и независимость, что для большинства окружающих вы останетесь странным и непонятным человеком. Да и вам общение с обычными людьми никогда не принесет радости, вы будете раздражаться на каждый их шаг, просто потому, что они – другие. У вас никогда не будет близких друзей, и даже те, кому вы решите довериться, очень мало вам помогут. Ведь ваши взгляды настолько отличаются от общепринятых, что вам трудно прийти к согласию даже с вашей родней, даже с семьей.

Рот царя насмешливо скривился.

– Вот тут уж ты прав, Бомелий, – процедил он. – Ох, как прав…

– Вы обладаете исключительной силой воли и решительностью, но если время от времени не будете призывать на помощь здравый смысл, то создадите себе в жизни множество ненужных трудностей. Никогда не принимайте решений в пылу спора, ибо кипучая кровь дурманит вас и лишает трезвости. В жизни у вас будет больше недоброжелателей, чем у кого-то другого. Вам придется пройти немало испытаний, связанных с интригами и заговорами, направленными против вас. О вас будут рассказывать всякие вымышленные истории, вы будете снова и снова становиться объектом клеветы, наветов и сплетен, распространяемых из-за угла, вдобавок теми, кого вы считали своими друзьями. Всегда отыщутся люди, которые будут вносить путаницу в ваши намерения и мешать вам! Поэтому вам следует действовать в одиночестве, на свой страх и риск, полагаясь на собственную интуицию и способности. Только так вы сможете добиться успеха, но нужно закалить свою душу, чтобы зря не страдать от той немилосердной и суровой ругани, которая будет преследовать вас как при жизни, так и после нее.

– Да-а… – протянул царь. – То есть стенку лбом не прошибешь – так, что ли? Что бы я хорошего ни сделал, всегда отыщется тот, кто меня с назьмом смешать постарается?

– Отыщется, – кивнул Бомелий. – Это уж всенепременно! Однако если вы не станете поддаваться мнению окружающих, то обязательно добьетесь успеха.

– А долго ли я проживу? – с любопытством уставился на него царь. – Что звезды говорят про мои хворости? Стану ли я скрюченным старцем или помру еще молодым?

– Вы умрете в преклонные лета, ваше величество, – сказал Бомелий чистую правду.[39]39
  Иван Грозный умер в 1584 г., в возрасте 54 лет, что, конечно, считалось в те времена весьма солидным возрастом. Кстати: следует сказать, что астрологический прогноз Бомелия с поразительной точностью совпал с выкладками современных астрологов относительно влияния звезд на судьбу Ивана Грозного. Люди, составлявшие его звездную карту, не знали, о ком идет речь, оперировали только числами, однако их выводы сошлись с выводами Бомелия.


[Закрыть] – Что касается здоровья, то вы всегда останетесь загадкой для врачей. Вы будете подвержены непонятным, труднообъяснимым заболеваниям. И заболевать, и выздоравливать вы будете совершенно неожиданно, потому что ваше исцеление будет зависеть от состояния вашего духа гораздо больше, чем у других людей.

– Заба-авно… – протянул царь, уставившись на архиятера потемневшими глазами. – Поверить хочется – и тебе, и звездам. В преклонные лета преставлюсь, говоришь? Оно бы хорошо бы, но что, ежели кто-то мне до срока яду плеснет? Или с ножичком булатным подкрадется?

– Как же это возможно, ваше величество? – обиженно развел руками Бомелий. – Звезды не лгут! И вдобавок я же научил вас пить в сомнительных случаях только из серпентинового кубка. Никакой другой камень не обессиливает яды так действенно, как серпентин, иначе говоря, змеевик.

– А ежели кубок твой разобьется? – прищурился Иван Васильевич. – Да, кубок разобьется, а одна из тех звезд, которые определили мою судьбу, вдруг сойдет со своего места?

– Ну как это может быть, ваше величество?! – чуть ли не возопил Бомелий.

– Да запросто, – пожал плечами царь. – Ты что, никогда не видел, как падают звезды? По осени сыплются с небес, что горох. А ведь если по-твоему рассудить, каждая из них определяла чью-то судьбу. И выходит – что? Небесные узоры смешались, изменились, судьбы человеческие вкривь и вкось пошли? А также судьбы стран и народов?

Бомелий несколько опешил, однако пока он лихорадочно копался в возражениях, царь заговорил снова.

– Смешались и изменились… – повторил он задумчиво. – Вот об этом я давненько размышляю: что будет, если все в стране смешать, как… как смешивают воду с вином?

Иван Васильевич, приподнявшись на постели, взял с точеного столика большой, округлый кубок, искусно выточенный из зеленоватого, пронизанного темными жилками камня. Рисунок и впрямь напоминал змеиную кожу. Это и был камень серпентин. Налил в кубок вина из кувшина, а из другого, до половины наполненного водой, капнул несколько капель.

Омочил губы – и покачал головой:

– Все то же вино. Все то же!

Рука его задрожала, кубок накренился, и несколько капель сплеснулось через край. Мгновение царь тупо смотрел, как рубиново-красные пятна дрожат на алом атласе одеяла, а потом вдруг отшвырнул бокал с такой силой, что тот пролетел через всю палату, крутясь и выплескивая жидкость. Ударился о притолоку и раскололся на мелкие кусочки.

В то же мгновение дверь распахнулась, и в цареву опочивальню ворвался Малюта. Царь гневно махнул на него рукой – верный страж канул обратно, в тишину и темноту сеней, как призрак, уничтоженный вовремя произнесенным экзерсисом.[40]40
  Экзерсис – заклинание, изгоняющее дьявола.


[Закрыть] Все это произошло так стремительно, что Бомелий головы не успел повернуть, ошеломленно уставившись на мелькающие руки государя, ловя дикий блеск его глаз. Да что с ним? С чего это он так взъярился? Нет, не взъярился, а взбесился!

– Звезды, говоришь? Да какие там звезды? Всю мою жизнь одна только сила определяет мою судьбу, стоит на моем пути, как запруда поперек реки, терзает мое тело и душу, как болезнь. И это отнюдь не Божья воля, не произволение звездное. Бояр-ре! Они сгубили мать, они заедали мое детство, они обратили в свою веру ближних друзей моих, сделали их моими врагами. Нас было так мало – я, Адашев, Курбский да Сильвестр. Четыре капли на целую бочку крепкого, веками отстоявшегося боярского винища. Разве удивительно, что эта сила поглотила нас?

Иван Васильевич откинулся на подушку, вперив взор в потолок. Вновь его худые пальцы, с которых даже на ночь не снимался перстень с двуглавым орлом – новая государева печать, – впились в атласное, подбитое соболями одеяло. Заострился и без того острый, коршунячий профиль, и как никогда раньше Иван Васильевич сделался похож на умирающего, который беспамятно обирает себя.

Бомелий даже струхнул на миг, подумав, что, если московский царь сейчас, по расхожему русскому выражению, откинет вдруг копыта, его архиятеру солоно придется. Попасть в руки Малюте Скуратову – это последнее удовольствие, которое мог бы пожелать себе доктор медицины Элизиус Бомелиус! Звезды не должны так нагло соврать, но мало ли что бывает в жизни! Кубок-то драгоценный, серпентиновый и впрямь уже разбит…

Он кинулся к ложу государеву, однако отпрянул и тяжело брякнулся на пол, потому что Иван Васильевич внезапно перестал трястись, сел и вперил в своего до пота перепуганного лекаря хищный, но вполне осмысленный взор прищуренных глаз.

– А хрен вам в рот, бояре! – воскликнул он почти весело, и если правду говорят, что к райским высям иногда восходят наши земные словеса, то в это мгновение на своем розовом облаке смущенно рассмеялась блаженная Анастасия. – Хрен вам в рот! Ежели на бочку вашего тухлого винища да бочку нашей чистой, ключевой водицы взять – тогда как? А если две бочки? А три? А сотни три? Кто ваш тухлый винный привкус ощутит в этой новой смеси?

И он торжествующе захохотал.

Бомелий пытался подняться с пола, заботясь лишь о том, чтобы сохранить достоинство, и совершенно не подозревая, что вот в эту минуту, прямо на его глазах, из бокала вина и нескольких капель астрологических предсказаний, родилось существо, перед которым боярский Змей Горыныч должен был поджать хвост, словно безобидный, сонный ужик. Имя этому новому существу было – опричнина.

* * *

Спустя несколько дней, 3 января, по святкам, митрополиту Афанасию доставили в Москву царево письмо, прочтя которое он поседел на глазах. Государь писал, что бояре и приказные люди расхитили его казну после смерти отца его; что они самовольно разобрали себе и раздали близким своим поместья, вотчины и кормленное жалованье, а все-таки о государстве не радеют и от недругов крымского, литовского и немецкого не оберегают, напротив, удалясь от службы, чинят насилия крестьянству; духовенство, сложась с ними, прикрывает их вины, когда царь захочет их наказать. Терпеть изменных дел боярских государь долее не желает. Поэтому он оставляет свое царство и отъезжает поселиться там, где Бог наставит.

Вместе с этой грамотой царский гонец Поливанов привез и другую – к гостям, купцам и всему православному крестьянству. В этой грамоте государь писал, что на них гнева и опалы нет.

И содеялся в Москве великий всенародный плач и стенание великое… Царство без главы – вдовица горькая, сирота-безотцовщина! Порешили – и все, от первого боярина до последнего нищего были за то! – немедля отправить в Александрову слободу челобитчиков, чтобы государь гнев свой отвратил, милость показал и опалу свою отдал,[41]41
  Здесь – прекратил.


[Закрыть] а государство бы свое не оставлял: владел бы им, как хочет. А изменников и лиходеев ведает Бог да он, великий государь. В их животе и казни его царская воля. Черные люди Москвы прибавляли, что они-де за изменников не стоят, а сами их потреблят.

Уже 5 января перепуганные челобитчики узрели царевы очи. Иван Васильевич сказал свое милостивое слово: он берет обратно государство, но только на следующих условиях.

На изменников и непослушных государю класть свою опалу, иных казнить без жалости, «животы и остатки их брать». Учинить в своем государстве опричнину[42]42
  Опричь – кроме. Раньше опричниной называлась вдовья часть, выделяемая после смерти мужа его жене, или лучшие блюда, которые хозяин на пиру оставлял при себе, чтобы делиться с избранными гостями. Опричниками назывались еще крестьяне, поселившиеся на монастырских землях. Теперь же царь создал ядро новой придворной знати, войска, администрации на новых началах – взяв новых людей, кроме прежних, т. е. бояр.


[Закрыть] – особый двор. На свой и детей своих обиход взять 27 городов (Можайск, Вязьму, Козельск, Перемышль, Устюг и другие), 18 волостей, брать и иные волости, жаловать детей боярских и прочих лиц, которые будут в опричнине. Опричниками быть тысяче человек, поместья им дать в тех городах, которые взяты в опричнину, а прежних владельцев оттуда вывести. В Москве очистить для царя особое место под его двор и взять в опричнину несколько улиц московских и слобод подмосковных.

И так далее, и тому подобное… Неведомое еще существо постепенно обретало не только имя, но и вполне зримые очертания.

ЧЕРТОВА БАБА

Когда в начале февраля царская семья вернулась в Москву, Кученей радовалась так, будто с нее, с ее тела сняли волосяные вериги, которыми терзают себя некоторые сумасшедшие русские. Кремль, некогда казавшийся душной и не больно-то уютной тюрьмой, по сравнению с деревянным убожеством Александровой слободы был просто раем! А в раю, само собой, не без ангелов… Заскучавшие «голубки» восторженно встретили свою госпожу, и веселые игры возобновились. Однако, к своему великому изумлению, Кученей заметила, что забавы с красавицами ее почти не радуют. Словно бы что-то изменилось в ее теле, а вернее, в душе. Валяться на перинах с бабьем чудилось теперь пресным, словно несоленое мясо, а Кученей любила острые, жгучие приправы. Через несколько дней она заскучала в Москве так же, как скучала в слободе, и находила радость только в том, что изредка бивала своих сенных девок за малейшую оплошку. Очень хотелось отведать кровушки боярышень, но после того, как она однажды вытянула плетью Грушеньку Федорову, та без памяти убежала домой, забыв свой чин, и больше не появлялась в Кремле.

Кученей знала, что муж теперь только и ищет новых провинностей боярских, поэтому ничтоже сумняшеся нажаловалась ему и на строптивую девицу, и на ее отца, который не приволок дочку за косу в Кремль и не бросил к ногам царицы, а затаился вместе с ней в доме, покрывая паршивку. У Федорова, правда, хватило ума не жаловаться на бесчестие самому царю, но его и впрямь не было ни видно, ни слышно. Царь пообещал намять бока злокозненному боярину – но для начала подмял под себя жену, ибо дело происходило ночью в царицыной опочивальне.

Кученей лежала, со скукой глядя в сводчатый потолок. Бывали у супруга хорошие ночи, когда он старался не только семя сплеснуть, но и удовольствие жене доставить, но сия ночь к их числу явно не принадлежала. Заметив неудовольствие, Иван Васильевич взялся за плеть, но и верное, испытанное средство не помогло: Кученей только визжала как резаная да увертывалась от ударов.

Царь вконец разобиделся и ушел, плюнув на постель, а Кученей залилась злющими слезами. Убила бы кого-нибудь с наслаждением, да кого?! Разве что себя? Но себя было жалко…

Вот отцова мать Кученей – в ее честь Темрюк Айдарович и назвал любимую дочку, – после того, как овдовела, велела построить себе двор поодаль от своего аула. Когда женское одиночество становилось невыносимым, уезжала туда, и по ее приказу нукеры, преданные госпоже, как псы, приводили к ней на ночь красивых пастухов и охотников. Им завязывали глаза, и никто не знал, куда их ведут, с кем проведут они ночь. Если гость не мог доставить госпоже настоящее наслаждение – а по слухам, она была так неутомима и жадна до мужской ласки, что иные юнцы умирали в ее постели, – его убивали. Но за тем, кто уходил живым, строго следили, и стоило ему распустить язык, вскоре получал удар кинжала под ребро.

Вот если бы Кремль принадлежал ей, Кученей… Если бы все те молодцы, которых муж сейчас собирает вокруг себя, чтобы давить боярство, принадлежали ей! Среди них были такие красавцы, что у Кученей становилось мокро между ног при одном взгляде на них. Она вообразила, как ежевечерне заставляет их выстроиться на дворе и проходит вдоль ряда, вглядываясь в лица и выбирая себе любовника на ночь. Остальные, отвергнутые, смотрят с тоской, и тогда Кученей, чтобы никого не обидеть, зовет в свою опочивальню их всех… нет, она срывает с себя одежды и отдается им прямо во дворе, на жесткой, вытоптанной траве, на дорожках, усыпанных песком, и длится, длится бессонная ночь, когда молодые жеребцы чередуются возле ее тела, и длится, длится наслаждение…

Не будет этого никогда! Потому что такое возможно, если она овдовеет и получит в свою власть страну – вместе со всеми живущими тут мужчинами. Но для этого, говорит Салтанкул, ей нужно родить сына. А она не может, никак не может зачать! Вот и Салтанкул отдалился от нее, тоже занят этой опричниной, царь его жалует, а к сестре молодой князь заходит все реже и реже, о том же, чтобы заманить его на ложе, и вообще речи нет.

О Аллах, на что обрекла она себя, согласившись пойти за московского царя? Ее держат в клетке, в клетке! Здесь, в золоченой клетке Кремля, она и умрет, как умер, не вынеся неволи, любимый белый кречет…

Кученей вздрогнула, ощутив, как при мысли о смерти к ее лону прихлынула горячая кровь. Раскинулась, отбросила одеяло и долго гладила, ласкала свое точеное, поджарое тело, беспрестанно представляя смерть собственную и разных других людей, прежде всего – супруга, пока не получила наконец желанного удовольствия и не уснула, слегка успокоившись.

* * *

Утром, впрочем, царица вновь встала не с той ноги. Боярышня Федорова так и не появилась. Кученей, едва не лопаясь от злости, металась по палатам, раздавая направо и налево оплеухи, как вдруг сообщили, что идет князь Черкасский, – и она мигом ощутила себя счастливой.

Вошел Михаил Темрюкович. Кученей бросилась ему на шею и, не стесняясь своих женщин, припала к губам брата в самом пылком поцелуе. Но он с силой расцепил обнимавшие его руки и так стоял, сжимая тонкие запястья сестры. Лицо его было хмурым – таким хмурым, что царица встревожилась.

– Ты просила царя наказать Федорова? – сказал он сквозь зубы.

Кученей кивнула, с усилием высвобождая руки и начиная понимать, в чем дело. Ведь брат, кажется, заглядывался на эту пышнотелую русскую глупышку. Неужели?..

– Я заступился за Федорова… и его семью, – сказал он, значительно прищурившись. – Если тебя злит Грушенька, то оставь ее у отца. Сюда она больше не придет.

Кученей всматривалась в его лицо, все еще не веря.

– Так это правда? – спросила тихо. – Ты хочешь ее?

– Я хочу взять ее в жены, – спокойно сообщил Темрюкович. – И не желаю ссориться со своим будущим тестем. Поняла?

Кученей прижала руки к груди, внезапно ощутив там, на месте сердца, странную пустоту. В этой пустоте зарождалась тянущая боль. Боль была так сильна, что лишала сил, поэтому Кученей не набросилась на брата с кулаками, не схватилась за кинжал – хотя нет, ей же не давали носить оружие, кинжала не было! – или хотя бы за плеть, а только сказала презрительно – точно в лицо Салтанкулу плюнула:

– Ты не хочешь ссориться с Федоровым? Думаешь, он отдаст за тебя дочку добром? Глупец! Разве ты не знаешь русской боярской спеси? Да получив сегодня царево прощение, он завтра и головы не повернет в твою сторону! Тебе надо было дождаться, когда государь повлечет Федорова на расправу, а потом потребовать у него дочку в обмен на жизнь!

И зашлась тихим, издевательским, разрывающим душу смешком.

Темрюкович опешил. Аллах! Да он, не иначе, спятил! Сестра права, ох как права… единственно, чем можно добиться Грушеньки, которая с каждым днем становилась для него все желаннее, это хорошенько застращав ее неминуемой смертью отца. Ишак, какой же он ишак! Ведь царь твердо решил расправиться с участником старинного заговора против Глинских, конюшим Федоровым-Челядниным, а Темрюкович чуть ли не в ногах у него ползал, вымаливая прощение для отца Грушеньки. Наконец государь дал свое твердое слово, что не тронет Федорова.

И что? Теперь пойти к нему и снова унижаться, биться лбом об пол, вымаливая, чтобы он нарушил свое царское слово? Да вспыльчивый повелитель снесет голову своему шурину, и правильно сделает, ибо такой голове место не на плечах джигита, а в выгребной яме! И все из-за этой пригожей девки, Грушеньки, которую он вожделеет, словно околдованный шайтаном. О женщины, вы созданы на погибель роду человеческому! Если, на беду, одну из вас встретит праведнейший из праведных на мосту Аль-Серат,[43]43
  Согласно мусульманским верованиям, мост Аль-Серат, подобный лучу, который тоньше волоса и острее сабли, перекинут через адскую пропасть. По нему пройдут души праведных и грешных в день Страшного суда.


[Закрыть] то рухнет в глубины огненные, не дойдя до вожделенных райских врат!

Темрюкович растерянно смотрел на свои руки. Чудилось, Грушенька, которая была в них только что, растаяла, как снегурка по весне! Он так скрипнул зубами, что чуть не стер их в порошок. И девку потерял, и с сестрой поссорился. Она не скоро утихомирит ревность, не скоро простит его.

Шагнул к Кученей, которая неприступно вздернула голову, как вдруг в дверь ворвался его слуга Хаким, недавно окрещенный Савелием, и рухнул в ноги, закрывая глаза, чтобы не увидеть невзначай чего-то запретного в покоях царицы.

– Господин мой! Изволь выйти. Там к государю явился посланный… – Савелий едва не задохнулся от возбуждения и взвизгнул: – Посланный от князя Курбского!

Темрюкович вылетел вон – слуга не успел посторониться и был сшиблен на пол.

Черкасский бежал по переходам в царевы палаты, разрываемый изумлением и обеспокоенностью.

Посланный Курбского? Зачем? Беглый князь задумал возвращаться и извещает об этом государя? Прощения просит? Он что, обезумел, ведь его ждет казнь! При этом Темрюкович порадовался, что легендарный Курбский, известный своим умом и хитростью, допустил такую оплошку. Нет, его соперничества при государе опасаться нечего, царь люто ненавидит Курбского и все, что связано с его именем.

Темрюкович был так занят своими мыслями, что не сразу расслышал за спиной сбившееся дыхание слуги и его взволнованный голос:

– Господин мой! Царица…

Что там еще с этой вздорной бабой?!

Салтанкул в ярости обернулся – и едва не рухнул, увидев нагонявшую его сестру.

Аллах! А ведь женские покои уже остались позади, они уже вбежали в сени, переходившие прямиком в царские палаты. Как ни был возбужден Темрюкович, как ни спешил, он прекрасно понимал, что сделает с ним царь, когда узнает, что Салтанкул вытащил распатланную, кое-как одетую – не в чинном русском платье с фатой, а в обтягивающем черкесском бешмете! – простоволосую царицу на всеобщий погляд, на потеху ротозеям. При виде ее небось и про посланника от Курбского все позабудут, станут разглядывать шальвары Кученей, приманчиво выставляющие ее длинные ноги, начнут мысленно облизываться на царево добро…

Как бы не расстаться с головой царицыну братцу. Как бы и ей самой не залиться кровью. И кто осудит мужа, на месте прикончившего позорницу-жену?

– Вернись, немедленно вернись! – крикнул Салтанкул так злобно, как никогда не решался говорить с сестрой.

Что об стенку горох. Налетела на него грудью, бьется, словно птица о прутья клетки; глаза вытаращенные, безумные. Ошалела от любопытства? Чует кровь… да, его сестра всегда самозабвенно любила вкус и запах кровушки человеческой!

Нет, так просто ее не остановить. Темрюкович схватил царицу за плечо, отстранил от себя и, подавив короткий вздох сожаления, рубанул ее по горлу ребром ладони. Слегка, жалеючи… но для ее тонкой шейки хватило.

Глаза обесцветились, лицо вмиг побледнело и покрылось потом. Хватая широко раскрытым ртом воздух, завалилась назад, но Хаким успел подхватить. Ничего не понимая, уставился на господина.

– Неси ее в покои, – шепотом крикнул Салтанкул. – Скажи – сомлела-де, а пикнешь кому правду… простись с головой!

– Ни слова, господин, – бормотал Хаким, с усилием перехватывая худощавое, но отнюдь не легонькое, еще утяжеленное беспамятством царицыно тело. – Клянусь бородой пророка!

Салтанкул против воли ухмыльнулся. Уже который год, как и семья его, и приближенные, и слуги крещены, а в тяжелые минуты все еще приходят на язык прежние мусульманские клятвы, впитанные с материнским молоком. Ну что ж, эта божба куда крепче, чем упоминание святых апостолов или пророка Исы, возведенного православными в высокий чин сына Божия. Хаким будет молчать, можно не сомневаться.

И, мгновенно забыв о сестре, Темрюкович широкими шагами поспешил на парадное крыльцо, где уже было не протолкнуться от народу.