Текст книги "Коллекция китайской императрицы. Письмо французской королевы (сборник)"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Наступила минута молчания, как ни тривиально это звучит… Алёна просто оцепенела. У нее даже руки похолодели!

– Амиго Карлос! – закричал невдалеке какой-то турист. – Иди, я тебя сниму на фоне львов!

Громкий голос слегка вернул нашу героиню к жизни.

Она тупо оглянулась.

Кричал невысокий, тощенький, наголо бритый турист в невозможно широченных штанах. О господи, еще один лысый… Карлосом же, которого он сейчас фотографировал на фоне львов, оказался высокий мрачный латинос с длиннющими, ниже плеч, раскосмаченными волосами, которые гораздо больше пристали бы девице. Матерь божья, явный парик…

Неужели тоже трансвеститы?! Прибыли на слет к дому небезызвестного шевалье?!

Но Алёна сразу забыла о них, потому что вспомнила произнесенную Жибе фразу.

– Что? – пробормотала она. – Откуда вы… Что вы говорите, я не пойму!

– Вы отлично все поняли, – усмехнулся Жибе весьма злорадно. И эта его эмоция была вполне объяснима! – Полиция об этом не знает, потому что пропала запись с видеокамеры, которая установлена около конюшни, но я видел, как вы туда входили. И как выходили тоже, причем с видом, который вполне может быть расценен как преступный!

– Ага, и руки у меня были по локоть в крови, а о джинсы я вытирала окровавленный нож, – нагло ответствовала наша героиня, которая и вообще-то реабилитировалась довольно быстро, а в экстремальных обстоятельствах – просто мгновенно.

– Ну, нож у вас вряд ли имелся, да еще окровавленный, потому что тот несчастный был отравлен. А вот вид был весьма подозрительный.

– Да откуда вы знаете?

– Говорю же, видел!

У Алёны на сей счет были очень сильные сомнения, однако делиться она ими не стала, а просто спросила:

– Ну и отчего же промолчали, не выдали меня полиции? И почему не сообщили им заодно, что я приехала из Нуайера?

Жибе моргнул – видимо, растерялся от такой напористости. Алёна же мигом начала закрепляться на достигнутых рубежах, помня, что лучший вид обороны – наступление.

– Вы не могли меня видеть, это исключено. А вот я точно видела, как вы входили в замок. И только потом пошла к конюшне. И уж никаким образом вас не было около нее, когда я оттуда выходила. А раз вы знаете о моем посещении данной хозяйственной постройки, то уж не вы ли имеете отношение к исчезновению видеокассеты? Вы ее припрятали? Почему? Убеждена, что не ради того, чтобы полиция не начала разыскивать меня. Неужели Виктори, в смысле, Виктуар, и там отметилась? И вы боитесь именно за нее? Ну, раз так, мне в любом случае нечего опасаться, свою дочь вы не выдадите!

– Никакая она не Виктори и не Виктуар, а тем паче не Джейби, – уныло сказал Беарн. Вид у него был обреченный. – Ее зовут Николь Вассерман, фамилия по бывшему мужу. Но она издевается надо мной, как может… Когда-то, очень давно, мы спорили о ее… пристрастиях – ну, вы понимаете! – и я говорил, что счастья она не найдет, что ей нужно стать нормальной, иначе я от нее отрекусь. Но она нашла… Луи-Огюста своего…

– Неужели это его настоящее имя?! – изумилась Алёна.

– Самое настоящее, а что? – в свою очередь, удивился ее собеседник.

Надо же, мсье Беарн живет в Тоннере, где находится дом шевалье Д’Эона, у него дочь-трансвеститка, и он спрашивает, почему Луи-Огюст… Ладно, бог с ним. Ничего дальше своего носа не видит, а еще гид в Талле!

– Нашла Луи-Огюста, и что?

– И вполне счастлива с ним. Для нее ничего, кроме игрищ, их безумных игрищ и браслетов заодно, не существует. Да, я верю вам, она и впрямь браслетоманка. А имя Виктори Джейби Николь взяла, чтобы мне напоминать – она меня победила. Виктори Джейби – это Победа над Жибе, понимаете? Кроме того, мою жену зовут Виктуар, и Николь таким образом издевается над нами обоими. Я не знаю, зачем она заходила в конюшню буквально через несколько минут после вас, но она не убийца. И вообще тут никак не замешана. Однако если бы пленка попалась на глаза полиции, стали бы искать и ее. Все вышло бы наружу, моя жена… просто не выдержала бы этого позора… Все же Николь – наша единственная дочь, вы понимаете?

– Понимаю, – пробормотала Алёна. – Но кто-то же еще заходил в конюшню, кроме нас. И это должно быть запечатлено на кассете.

– Да сам Витали и заходил! – воскликнул Жибе. – А после него только вы и Николь. И все! То есть турист был отравлен раньше, в конюшни он пошел зачем-то… ну, может, просто посидеть, отдохнуть, не знаю. И умер там. И вы правы, я не мог допустить, чтобы к Николь цеплялись. Она же моя дочь. Какая ни есть, но дочь!

– Вы с ней, кстати, очень похожи. Необычайно похожи внешне, никто не усомнился бы в родстве, глядя на ваши два портрета. Вот посмотрите…

И Алёна достала из сумки блокнот, в который были вложены рисунки Эсмэ. Развернула их, и Беарн так и ахнул… Еще бы! С одного на него смотрела Виктори Джейби, с другого – он сам. Потому что, когда к лицу Виктори Алёна пририсовала мужскую прическу и добавила морщин, получился вылитый Жибе Беарн, гид из Талле.

– Что это… кто это ри… рисо… – начал заикаться гид.

Конечно, мужчина потрясен сходством, все ясно! Алёна усмехнулась и расплывчато ответила:

– Один знакомый.

Как бы она ни относилась к Эсмэ, но выдавать его не собиралась. Потом еще несчастный Беарн найдет парня и затеет отношения выяснять. От несчастных отцов всего можно ожидать, не каждый же наделен таким дивным чувством юмора, как папаша Моро. Хотя кто знает, может, и тот не был бы столь снисходительным, если бы его Манон не старой девой осталась, а подалась в трансвеститки. А как бы, интересно, это воспринял ее пожизненный жених Жак Бланкет?

Что-то вдруг просвистело, как шальная пуля, в голове писательницы… Мысль, воспоминание? Нет, полетело дальше, не задержалось.

Да и неважно. А если важно, все равно вспомнится потом.

– Тут его инициалы, художника? – прохрипел Беарн, указывая на закорючку в углу.

– Не инициалы, а просто буквы, знак того, что художник учится в Школе Лувра.

– Где он живет? – с неистовым выражением спросил Беарн. – Кто он? Как его имя?

«Имя, сестра, имя!» – вспомнила Алёна бессмертную киношку по любимому роману (в котором, между прочим, этих слов нет) и чуть не прыснула. В самом деле, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться серьезной.

– Да перестаньте, его имя к делу отношения не имеет, парень видел вашу дочь совершенно случайно, – сказала она с досадой. – Он ее знать не знает, просто хорошо рисует и память у него профессиональная. Понимаете, Виктори… Николь… отняла браслет у ребенка и очень огорчила дочку моих друзей, а я девочку люблю, как родную, и хочу, чтобы она перестала страдать. Поэтому и хочу вернуть браслет. Я вас просто по-человечески прошу, помогите мне! У Николь-то браслетов невероятное количество, зачем ей еще один? А я даже заплачу ей за него или любой другой из своих отдам. Да хоть все! Пожалуйста…

– Хорошо, – кивнул Беарн, резко вставая. – Я поговорю, я постараюсь… А теперь мне нужно идти. Через пять минут начинается следующая экскурсия, а я еще должен кое-что сделать в бюро…

Алёна посмотрела на него и поняла, что мужчина готов сделать сейчас что угодно и где угодно, только бы избавиться от нее наконец. Сказала со вздохом:

– Конечно, идите. Надеюсь, Николь… Виктори… Я вам позвоню, узнать…

Она выжидательно замолкла, ожидая, что сейчас мсье Беарн даст ей свою визитку. Ну нелепо же будет, если она примется названивать в экскурсионное бюро замка и всем и каждому объяснять, зачем и почему ей нужен Жан-Батист Беарн!

Видимо, гид это смекнул, потому что с нескрываемым отвращением сунул ей визитку и ринулся куда-то в сторону. Наверное, в бюро.

– До свидания, – сказала ему вслед наша вежливая героиня. И не стала добавлять, что у нее сейчас тоже экскурсия, причем, возможно, в той самой группе, которую поведет он. И без того количество соли, которую Алёна насыпала ему на раны, явно перешло в качество, вон как мужчина расстроился.

Конец XIX века, Китай

Шло время. Молодому императору исполнилось девятнадцать лет, но официальное вступление на трон было отложено до его женитьбы. Цыси занимала резиденцию в окрестностях Пекина. Дворец ее был великолепен – мраморное чудо среди зелени деревьев, окруженное озерами, на глади которых покачивались цветы лотоса. В доме было много украшений из чистого золота – подобную роскошь могли себе позволить немногие монархи. Цыси продолжала по своему усмотрению тратить деньги из императорской казны и вообще вела себя как человек, облеченный верховной, безграничной властью.

А между тем власть уже ушла от нее…

Если она находила в своем саду опавший лист или лепесток, что, как ей казалось, придавало саду неухоженный вид, то приказывала пороть евнухов-садовников, а иногда и отрубать голову. Но это все, на что она была способна! У нее возникало ощущение, будто она лежит в постели с евнухом, у которого нет «дилдо».

Цыси исполнилось пятьдесят пять лет, но ее не устраивала уединенная жизнь в загородном дворце. Она хотела управлять страной через императора, которого сама выбрала. Она надеялась на это! Но Гуансюй был добрым, образованным, прогрессивным человеком, он стремился вывести Китай из изоляции, за которую цеплялась Цыси. Ее ужасало количество иностранцев, которым племянник разрешил жить в стране. Всех их она подозревала в намерении превратить Китай в колонию.

После того как Япония захватила острова Лиучиу, Китай пригрозил Стране Нихон войной. С помощью переговоров военное столкновение удалось предотвратить. Потом японцы попытались захватить Корею, и китайский император двинул в бой военные корабли. Однако флот оказался не просто ослабленным, но пришедшим в упадок – деньги, выделенные на его обновление, были потрачены на обустройство дворца Цыси. Когда император допрашивал военного министра, тот ответил: «Если бы даже деньги были потрачены на флот, японцы все равно разгромили бы нас. А так у императрицы хотя бы появился прекрасный летний дворец».

Самое смешное, что в том дворце стояла огромная золотая модель боевого корабля…

Гуансюй прекрасно понимал, что без поддержки умной, даже мудрой, и хитрой тетушки ему будет трудно править страной. Но он также осознавал, что та никогда не согласится на реформы, которые он хотел бы провести. И император решил упрятать Цыси под замок, таким образом избавившись от ее опеки. Однако он недооценил ту, с которой решил бороться. Случайно его планы стали известны приближенным императрицы, и Цыси ударила быстро. На сей раз не было возможности лелеять и вынашивать утонченный коварный план, пришлось действовать открыто.

Дворец императора был захвачен. Цыси заставила племянника отречься от престола. Его личных слуг обезглавили. Цыси наблюдала за экзекуцией, попивая жасминовый чай… Императора отправили в тюрьму, находившуюся на одном из озерных островов. Многие придворные были уверены, что его ждет судьба Тунчжи и его жены, но Цыси сохранила племяннику жизнь, хотя тот и являлся, конечно, ей соперником. Она была вынуждена делить с ним власть! Возможно, протесты иностранных дипломатов, живших в Пекине, заставили императрицу одуматься: после того как экс-император Гуансюй провел в тюрьме год, ему было разрешено жить под домашним арестом в загородном особняке.

Все думали, что «старая Ай» (как иногда, под строжайшим секретом, называли Цыси – по имени одной злобной легендарной старухи) теперь довольна. Нет, вовсе не так: никогда еще она не ощущала себя столь несчастной. Ведь однажды среди иностранных дипломатов, которые явились к ней просить снисхождения для Гуансюя, Цыси увидела молодого французского консула, графа Талле. Вообще-то, тот служил в консульстве в Мукдене, однако прибыл в Пекин по каким-то делам и был включен в состав протестной делегации, ибо ее организаторы сочли, что на императрицу должно произвести впечатление число дипломатов.

А Цыси при виде его показалось, что перед ней один из Сыновей Неба, которые, по преданию, снисходили к смертным женщинам, чтобы сделать их своими женами или наложницами. И теперь она была готова отдать все, лишь бы привлечь его внимание.

Не как императрица – как женщина!

Но беда в том, что француз оказался женат. Цыси видела графиню, эту бледную, желтоволосую каракатицу, и поняла, что соперница у нее серьезная. Но даже если бы мужчине разонравилась жена, он вряд ли выбрал бы немолодую императрицу, чтобы заменить ее на ложе. Граф ведь не знал, что от любви с Цыси словно слетела шелуха лет, не знал, что она умеет усладить мужчину так, как ни одна из молоденьких глупышек.

А если бы знал?

И Цыси решила сделать ему намек. Но как? Она помнила о своем достоинстве… И мысль пришла – прекрасная мысль!

Если мужчина неглуп, он все поймет. Если он умеет ценить настоящее искусство страсти, то оценит и подарок, и ту, которая его послала.

Если же нет…

Значит, он глуп. А глупец недостоин императрицы. И тогда он поплатится за свою глупость. С иностранными дипломатами порой случаются в таких таинственных странах, как Китай, вещи совершенно необъяснимые!

И Цыси велела позвать к себе Вэймина.

Кто он был такой? О, поистине незаменимая личность. Секретарь императрицы, человек не слишком высокого происхождения, зато очень умный и образованный. (Цыси всегда относилась насмешливо к заслугам предков – в счет идут только собственные заслуги!) Он был молод и честолюбив. И казался бесконечно влюбленным в императрицу.

Учитывая, что Вэймин не был евнухом (эту братию она уже много лет не выносила!), общение с ним необычайно волновало Цыси…

О нет, императрица не тешила себя глупой надеждой на то, что прекрасный юноша – а Вэймин был красив не менее, чем поразивший ее воображение французский граф, хотя совсем по-другому, – в самом деле увлекся ею. Он ведь почти во внуки властительнице годился! Но у него хватало ума играть роль влюбленного так, что у Цыси иной раз слезы выступали на глазах. Ну да, она постарела, стала сентиментальной… А когда ей нужно было обрести уверенность в себе, Цыси звала Вэймина и, глядя в его глаза, эту уверенность обретала.

Итак, она позвала молодого человека и, улыбаясь в ответ на его улыбку, приказала найти лучшего мастера по изготовлению фарфора. Тот был обязан сначала изготовить массу по старинным рецептам для наилучшего, тончайшего фарфора, а потом создать точные копии тех фигурок, которые некогда принадлежали Сливе Мэйхуа. А затем расписать изготовленные фарфоровые фигурки точно так, как были расписаны оригиналы. Они должны быть неотличимы!

– Я помогу ему, – сказал Вэймин, который, кроме всего прочего, был прекрасным художником и увлекался росписью фарфора.

– Я доверю тебе самую дорогую из этих статуэток, только будь с ней особенно осторожен, – намекнула Цыси.

Нет, она не открыла Вэймину тайну статуэтки «Летящий белый тигр», но все же императрице очень не хотелось, чтобы молодой человек случайно погиб. Он был так прекрасен… Например, когда Вэймин узнал, кому предназначается коллекция, то был так любезен, что изобразил приступ ужасной ревности. Цыси пришла в восторг!

Прошло некоторое время, и коллекция копий, сделанных великолепно, почти неотличимых от оригиналов, была готова. Копии оказались настолько точны, что Вэймин, готовя коллекцию к отправке графу Талле, совершил роковую ошибку. Он перепутал две статуэтки! Во дворце осталась копия «Летящего белого тигра», а заветное сокровище Сливы Мэйхуа, которое Цыси считала своим талисманом, которое, как гласит легенда, запечатлел саму Деву Фей в объятиях одного из ее любовников, было отправлено в Мукден.

Когда императрица узнала об этом, ее поразил удар. Она упала и несколько дней находилась между жизнью и смертью.

Потом очнулась… но врачи объявили, что ненадолго, что императрица умирает.

Половина ее лица – правая – онемела, глаз был закрыт, а левый она не сводила с Вэймина, который на коленях стоял у ее постели. Как ни странно, во взгляде Цыси не было угрозы – только мольба…

Наши дни, Франция

Экскурсия, конечно, экскурсией, но Алёна на нее не спешила. Наша героиня точно знала, что ей нужно хорошенько подумать. Например, о том, что мсье Беарн вряд ли врет – ведь очень легко проверить, что он не был в бассейне, а значит, не видел там Алёну с синяком и не мог сообщить об этом дочери. Следовательно, видел и сообщил кто-то другой. Но кто? С кем из тех, кто знал Алёну, могла пересечься Виктори-Николь?

Кстати, а зачем вообще было упоминать о синяке?

Ну, это вопрос второй. Да низачем, просто так. Между прочим, тоже причина. Правда, только для женщин, что некоторым образом сужает круг подозреваемых.

Подозреваемых женщин, но не мужчин…

В самом деле, женщин во всей происходящей истории раз-два и обчелся. Особенно учитывая, что нужная женщина должна была оказаться в бассейне одновременно с семейством Детур и примкнувшей к ним русской писательницей и непременно знать Николь Беарн, ныне Виктори Джейби.

Честно говоря, женщина, подходящая по всем параметрам, наличествовала всего одна, и мысль о ней очень беспокоила Алёну.

Кроме того, было еще кое-что, о чем нашей героине следовало в этой связи поразмышлять: об исчезновении фотографий из холла бассейна, а также о черном телефоне марки «Самсунг», который чуть не упал со стола дежурной. Ну и красный «Ситроен» заслуживал внимания.

И вообще – много чего!

Для того чтобы поразмышлять хорошенько, плодотворно, писательнице Дмитриевой немедленно требовалось оказаться в некоем месте, где ее не будут отвлекать шум и мелькание людей. Она бы ушла в парк, но ворота туда были закрыты.

Алёна рассеянно оглядела двор замка, снова уставилась на здание. И тут ей на глаза попала боковая дверь. Тогда, после экскурсии, ее группа выходила из шато именно через нее. За дверью, помнится, находится одна из боковых лестниц, имеющая всего два выхода на этажи: на второй, в какие-то комнаты, и на третий, в Большую Галерею. Но если экскурсанты по ней выходят, то сейчас, когда экскурсия еще не началась, там точно никого нет. И пройдет не меньше часа, прежде чем кто-то появится.

Самое то!

За час можно многое успеть. А главное – будет время сосредоточиться.

Алёна украдкой осмотрелась и словно невзначай приблизилась к двери. Мало ли что ей нужно! Например, подержаться за историческую латунную ручку, за которую, не исключено, держался сам адмирал Колиньи или, на худой конец, граф Эдуар Талле, некогда служивший посланником в Китае. Или консулом? Да невелика разница!

Алёна юркнула за дверь – и сразу выглянула снова.

Никто не бросился вслед, никто не махал руками, никто не окликал.

Ее не заметили. Вот и замечательно!

Алёна хотела остаться прямо здесь и немедленно начать дедуктивный процесс, но кругом царил довольно сырой полумрак, присесть можно было только на ступеньки, а они здесь, внизу, были неприглядно-серыми и источали вековую, омертвелую стужу. Наша героиня поднялась на один пролет и увидела ту самую дверь, за которой находилась какая-то из комнат, не то парадная столовая, не то малая гостиная, она уже забыла.

Не удержалась и заглянула.

Ага, тут малая столовая, более напоминающая тронный зал, – здесь некогда обедал знаменитый адмирал-гугенот.

И прямо перед собой Алёна увидела карту – ту самую карту Парижа времен Карла IX, которую разглядывала с таким восторгом в прошлый раз. Латинский квартал, остров Сите, предместье Сент-Оноре, Пон-Неф, мост Менял, Малый мост и Сен-Мишель – кстати, по-прежнему с какой-то пошлой красной каракулей посередине. Ну вот, а она-то надеялась, что эту пакость как-то стерли или замазали… Хотя как такое варварство замажешь? Вот и будет оскорблять взгляд неразборчивая загогулина, вариант бессмертного «Здесь был Вася» посреди моста Сен-Мишель! Да еще в сердечке!

И вдруг Алёне показалось, что она сейчас упадет в обморок. Упадет, потому что мысль, нелепая, как шальная пуля, пущенная в одного человека, но попавшая в другого, поразила ее.

Да… это так по-французски… Но почему? Ведь должно читаться иначе!

А, все понятно. Владивосток, говорил Жак Бланкет! Владивосток!

Все понятно… и все еще более запуталось.

Алёна слабо улыбнулась, поражаясь той нелепой версии, которая вдруг родилась в ее воображении.

Вообще это была, конечно, никакая не версия и даже не догадка, потому что она не несла никакой информации. То есть Алёна совершенно ничего не знала, догадка напоминала иголку без нитки. Нитка еще не вдета в игольное ушко, но игла уже впилась в ткань, уже сцепила разрозненные лоскутки… осталось их сшить, закрепить информацией, подтвердить или опровергнуть… Только у Алёны такой нитки-информации не было, она не знала толком, где и что узнавать, и даже не вполне отдавала себе отчет в том, какие вопросы задавать. Кроме главного: каким – черт, черт, черт побери! Сто тысяч чертей побери! – каким образом Виктори Джейби могла узнать про синяк Алёны?!

Да, вот главный вопрос. Остальные… Ну, чуть позже она додумается до их связи и формулировки, а пока… Место, срочно требуется уединенное место! Такое, где можно немедленно и относительно спокойно уложить в голове мысли, которые кололись, и выпирали, и торчали в разные стороны, отчего Алёна снова вспомнила про Страшилу Мудрого с его иголками и булавками.

Нужно было бы подойти поближе к карте, рассмотреть ее толком, но за дверью уж слышались голоса. Вот-вот сюда войдут экскурсанты, поэтому детективщица кинулась наутек. Поднялась на следующий этаж, приоткрыла единственную на площадке дверь – и обнаружила за ней Большую Галерею.

Может, тут пока посидеть? Светло, тихо, несколько стульев у стен для притомившихся туристов… Но здесь запросто может оказаться исправная камера наблюдения, а ей совершенно незачем привлекать к своей персоне внимание охраны. Нет, лучше посмотреть, куда дальше ведет лестница.

Алёна преодолела еще два пролета, испытывая эстетическое наслаждение от того, что ступает по прекрасным беломраморным ступеням, и увидела перед собой очередную дверь. В происходящем было что-то неправдоподобное, сказочное, в том числе и в довольно массивной двери, которую пришлось толкать изо всей силы, чтобы она открылась. Но тут створка с тяжелым стуком врезалась в стену, и писательница мельком подумала, что если бы сейчас с той стороны прятался человек, он грохнулся бы в нокаут от удара средневекового дуба.

Алёна осторожно вошла – и оказалась в совершенно круглой маленькой комнатке. Узкие, длинные, от пола до потолка, окна находились в глубоких нишах, отчего в помещении царил загадочный полумрак. Мебели здесь не было никакой, только к одной из стен прислонялись два огромных, чуть не в рост человека, джутовых мешка, чем-то набитых и очень деловито припорошенных цементом. Почему-то при взгляде на них Алёне вспомнился Николай Васильевич Гоголь, русский писатель… Да при чем тут вообще Гоголь?! Посреди комнаты стоял ящик с песком, в нем громоздился еще один мешок, рядом с ящиком на расстеленном картоне – ведерки с краской… Понятно, здесь идет ремонт.

Да ведь это знаменитая Tour de Ligue – Башня Лиги! Ну да, мсье Беарн еще в прошлый раз говорил, что возникли какие-то проблемы с фресками. Но, судя по количеству стройматериалов, проблемы не только с фресками: расходников тут на изрядный и довольно капитальный ремонт. Правда, рабочих не видно. Вот и хорошо.

Противно как краской пахнет, фу! Не уйти ли? Но куда? Ладно, можно около окна постоять, окна-то открыты.

Алёна взглянула на потолок. В башне царил стойкий полумрак. Наверное, светло здесь бывает, только когда солнце заглянет в одно из стрельчатых окон. Или если электричество включить. Но сейчас лучше этого не делать – вдруг кто-то заметит. А ей свет не особенно нужен. Правда, знаменитых фресок практически не видно. Ну и бог с ними, Алёна ведь не на экскурсию сюда пришла, а думать!

Ага, некая мебель все же имеет место быть: в одной из ниш стоит очень удобный дубовый – не исключено, что клинически-исторический, – табурет. Писательница с удовольствием села на него, достала блокнот, ручку (у нее всегда обострялся мыслительный процесс, когда она хваталась, как утопающий за соломинку, за эти атрибуты своего ремесла – нет, ну в самом деле, не пальцем же голову подпирать!) и начала думать.

Итак, Николь Беарн, она же Виктори Джейби, – и синяк Алёны Дмитриевой.

Начнем снова от печки.

Сказать Виктори о синяке мог только человек, который видел Алёну сначала без «украшения», а потом уже с ним. Причем он должен знать Виктори, а также знать, что она Алёну тоже видела без синяка. Однако в бессинячном состоянии наша героиня была с Виктори и ее любовником (любовницей, нужное подчеркнуть) только в одном-единственном месте: вот в этом самом шато Талле, на экскурсии. Тогда же рядом с ними находилась еще одна знакомая персона – дежурная из бассейна в Тоннере. Да, да! Она – та самая дама маленького роста, с точеным, красивым, недобрым лицом и в полудетской юбочке, на которую Алёна обратила внимание возле туалетной комнаты замка. Сегодня в бассейне она была в брючках, но лицо-то не изменилось. Дама все так же часто, словно испуганно, моргала – то ли от волнения, то ли от удивления. Алёна ее узнала, хоть и не сразу. Оно и понятно – другая обстановка, другая одежда. Толчок воспоминанию дало именно моргание.

Вот дежурная точно видела Алёну сначала без синяка (в замке) и потом с синяком (в бассейне) и могла сказать об этом Виктори.

Между прочим, вполне правдоподобно получается. Ведь если Виктори – дочь Жибе Беарна, живущего в Тоннере, значит, она тоже жила и выросла в Тоннере и наверняка бывала в бассейне, который существует самое малое пятнадцать лет (Эсмэ говорил, что учился там плавать мальчиком) и всегда оставался любимым спортивным заведением всей округи. Если предположить, что дежурная – жена того грубого тренера, о котором упоминал Эсмэ, то она работает в бассейне давно, следовательно, вполне могла знать и помнить Виктори.

Нет, все это может оказаться ерундой, притянутой за уши…

Алёна приуныла.

Но пока все складывается очень логично!

Детективщица приободрилась.

Итак, Виктори, некогда звавшаяся Николь, и дежурная…

А как ее фамилия, кстати?

Алёна написала еще одну эсэмэску Марине, присовокупив к своему вопросу несколько «извини, дорогая», «умоляю, не сердись», «без твоей помощи не справлюсь» – и прочих таких же заискивающих штучек, призванных смягчить сердце подруги, которая будет вынуждена оторваться от семейных забот и заняться выполнением просьбы взбалмошной гостьи из России. Впрочем, Марина как-то раз неосторожно обмолвилась, что это доставляет ей удовольствие…

Ну, короче, Виктори и мадам N – назовем пока дежурную из бассейна так – встретились в Талле и начали болтать.

Стоп! В Талле Виктори общалась только со своим спутником (или, вернее сказать, спутницей?) Луи-Огюстом. Даже отцу не было ею брошено ни слова, кроме издевательских междометий около картины графа Эдуара Талле. Тем более Алёна не замечала приватной болтовни между ней и мадам N. А ведь наша героиня, по известной причине, наблюдала за экскурсантами довольно внимательно.

Ну и ладно, не болтали. Может, друг друга забыли, не узнали или просто некогда поссорились – и не пожелали мириться. Но тогда с какого перепугу мадам N через несколько дней бросается сообщать Виктори о том, что физиономия некой дамы, которая тоже была на экскурсии в Талле, украсилась синяком? О подобном говорят только близким приятельницам, с которыми обо всем уже давным-давно переговорено, больше не о чем, вот и треплются о всякой ерундовской ерундятине. А Виктори и мадам N вряд ли были такими уж подругами. Непохоже! И возраст разный, и…

Раздался мелодичный звон, и Алёна испуганно подскочила, чуть не свалившись с замечательного дубового табурета. Пришла эсэмэска от Марины. Звук раскатисто отразился от стен, словно рядом ударили в колокол, и Алёна поспешно переключила телефон на режим «Без звука». Вдруг кто-нибудь услышит раскатистые переливы и придет проверить, что тут творится? А мыслительный процесс еще далеко не закончен и по-прежнему требует уединения!

Алёна открыла послание – и сначала оторопела. Потом принялась хохотать.

Марина явно хорошо знала дежурную из бассейна. И неудивительно – ведь Детуры посещали писину каждый раз, когда отдыхали в Муляне, то есть каждое лето уже несколько сезонов подряд. Поэтому на вопрос о фамилии дамы подруга ответила сразу.

Фамилия дежурной оказалась Вассерман. Звали ее Мари, а фамилия была – Вассерман.

И чем дольше Алёна вчитывалась в эсэмэску, тем больше ее трясло от смеха. Смеялась детективщица над собой. Потому что – нет, вы сейчас тоже будете смеяться! – ей сразу вспомнилось, как Беарн обмолвился, что фамилия его дочери – Вассерман по первому мужу.

Вассерман!

А еще писательнице вспомнились слова Эсмэ о том, что бывший тренер, жена которого работала дежурной в бассейне, уходил к другой женщине, куда-то уезжал, но вроде бы вернулся в семью, а может, и нет.

Да ведь, судя по всему, Николь и была другой женщиной! Тренер соблазнил молоденькую девушку (а может, это та его соблазнила, обычная история), потом они поженились, но вскоре поняли, что рядом им делать нечего – любовь, как говорится, растаяла в тумане льдинкою. Возможно также, наклонности мсье Вассермана пошли вперекос с извращенными наклонностями Николь. В общем, пара рассталась. Видимо, разрыв был связан с каким-то скандалом, поэтому мужчина уехал.

В любом случае мадам Вассерман вряд ли относится к злодейке-разлучнице Николь (Виктори) настолько дружелюбно, чтобы обсуждать с ней чей-то синяк. Зато понятно, почему они обе даже не смотрели друг на друга, случайно оказавшись в группе туристов. Кстати, вполне вероятно, мадам Вассерман и не узнала Николь в образе юноши, поглощенная созерцанием экспозиции.

Но кто же тогда сказал Виктори Джейби про синяк?

Упираясь в этот вопрос и по-прежнему не находя ответа, Алёна начинала просто-таки бесноваться и потому оставила бесплодные попытки отыскать разгадку. Может быть, удастся подобраться к ней, ответив на другие вопросы?

Например, на те, которые один за другим возникали по поводу мадам Вассерман – в смысле, первой мадам, не Николь-Виктори. Алёна для себя решила их называть Мадам и Виктори, чтобы не путаться.

Так вот, вопросы насчет Мадам. И прежде всего относительно номера телефона, который высветился на дисплее ее «Самсунга».

Алёна заметила всего несколько цифр, но они были как раз те, с которых начинался номер, зашифрованный буквами на автобусном билете. Конечно, возможно, дальше, после увиденных Алёной 06 45 22, шли другие цифры, а не 16 59, но, честно говоря, ей в такое предположение не верилось. А кому поверилось бы?! Вероятность этого предполагала такой уровень совпадений, который казался невероятным даже Алёне Дмитриевой, большой любительнице невероятностей, считавшей, что детектив как литературный жанр основан именно на искусстве совпадений.