Текст книги "Темные истоки карнавала. Суд над Смертью, обряды плодородия и медвежьи пляски"

Глава VI. Германия: шуты фастнахта

Глава рассказывает, что корабль, который гуляки шумной толпой тащили посуху в XII в., ошибочно связывали с карнавалом; что подлинные истоки карнавальных шествий обнаруживаются в старинном Нюрнберге, где устраивали Шембартлауф с участием ряженых вроде человека-дикаря и его женушки-дикарки и дивными передвижными «адовыми повозками»; что знаменитый корабль, набитый шутами и чертями, был навеян одной сатирической поэмой; о том, что не поделили карнавальные шуты и средневековая церковь; и еще об атрибутах швабско-алеманнского шута, о его маске, одеянии, колокольчиках и книге, о его свите из медведей, чертей, ведьм, призраков, а также о фольклорных потусторонних силах.

ЛИЦОМ К ДИКОЙ ПРИРОДЕ

Цель этой книги – проследить историю карнавала до самых его корней, о которых мы не подозреваем. Нас достаточно просветили примеры из средневекового Рима, поскольку в его празднествах практически невозможно распознать нечто похожее на карнавал. Обратившись к Венеции, мы обнаружили малоизвестные средневековые обычаи, от которых пробирает дрожь, и узнали, что маски у венецианцев были в ходу исстари.

Позже балы-маскарады по венецианским лекалам прижились везде, где проводятся карнавалы, но невозможно, чтобы единственный в своем роде город на воде с каналами вместо улиц сумел создать целостный и универсальный прототип карнавальных празднеств.

В этой главе мы обсудим исторические традиции карнавальных гуляний в Германии, выясним, откуда берут начало ежегодные парадные шествия и как они помогли карнавалу обрести знакомый нам облик.

Мне, кроме того, хотелось бы показать, как я очарован всем преувеличенно безобразным, гротескным и фантастичным. В предыдущих главах это просачивалось слабыми струйками, но в рассказе о Германии просто хлещет фонтаном. В полный рост встает фигура получеловеческой природы – дикарь из леса. Он вступает в перекличку со зверями, которые в Темные века фигурировали на празднованиях календ. В Германии мы увидим, как появляется карнавальный шут – персонаж, пародирующий и выворачивающий наизнанку бесспорные добродетели, все благопристойное, благоразумное и умеренное.

В отличие от чисто городских праздников в Риме и Венеции, в Германии (особенно в юго-западных землях) карнавал демонстрирует пока не встреченную нами связь с сельскими обычаями и фольклором. Абсурдные выходки шута, восходящие к средневековой традиции, высмеивают навеянный эпохой Просвещения аристократизм Венецианского карнавала и его интриги в масках.

ЯЗЫЧЕСКИЕ ПОВОЗКИ

Фольклорные (то есть обращенные в глубь веков) черты немецкого карнавала сподвигли ученых искать его истоки в языческих традициях Античности. Древнеримский историк Тацит (56/58–117/120) в трактате «О происхождении и местоположении германцев» (De origine et situ Germanorum)[51]51
  Публий Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии. М.: Нобель Пресс, 2026. Прим. ред.


[Закрыть] дал описание, в котором мы можем подозревать прототип карнавальных парадов.

Сами по себе ничем не примечательные, они все вместе поклоняются матери-земле Нерте, считая, что она вмешивается в дела человеческие и навещает их племена. <…> После этого и повозка, и покров, и, если угодно поверить, само божество очищаются омовением в уединенном и укрытом ото всех озере[52]52
  Публий Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии. Цит. по: Публий Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. 1. Анналы. Малые произведения. М.: Ладомир, 1993. Прим. ред.


[Закрыть].

Мать-земля, именуемая Нертой, не упоминается ни в одном другом источнике. Пока есть только гипотеза, что Нерта – это вариация имени какой-то известной богини. Однако есть и доказанный факт: германские племена использовали повозки в ритуальных целях. Это подтвердили археологические находки, например в Дейбьерге, в торфяных болотах на западе Дании.

Как ни печально, но религиозное шествие Нерты по землям германских племен имеет маловато общего с карнавальными парадами. Они появились в Германии только в XIV в. – примерно через 13 столетий. Но пищу для сравнений иногда дают документы из этого периода.

^{Карнавал разворачивается на площади Меир в Антверпене. Эразмус де Бие, ок. 1670 г.}

^{Любезно предоставлено Музеем Фландрии, Кассель, Франция}

Франкский историк VI в. Григорий Турский (538/539–593/594) в трактате Gloria confessorum («О славе блаженных исповедников») описал, как бургундский епископ [Симпликий] встретил процессию селян, которые везли в повозке статую богини Берекинты, и «взирал на то, как они поют и пляшут перед статуей»[53]53
  Турский Г. О славе блаженных исповедников. URL: https://bogoslov.ru/materials/article/o-slave-blazhennikh-ispovednikov. Прим. пер.


[Закрыть], прося «о сохранении своих полей и виноградников»[54]54
  Турский Г. О славе блаженных исповедников. Прим. пер.


[Закрыть]. Автор соотносит это событие (возможно, ошибочно, но, может, и нет) с историческим анекдотом о давно утраченной статуе берекинты (представительницы одного из фригийских племен), которую отождествляли с богиней Кибелой, известной у римлян как Великая Матерь. Для нашего контекста версия соблазнительная, но она не слишком вяжется с другими германскими обычаями и еще меньше – с карнавалом.

Фламандский аббат, сочинитель и хронист Рудольф из Сент-Тронда (ок. 1070–1138), автор хроники Gesta Abbatum Trudonensium («Деяния аббатов Тронда»), приводит заманчивый для нас исторический анекдот, имеющий отчетливый карнавальный привкус. Автор описал «дьявольскую плутню», совершенную в 1135 г. по наущению неназванного немецкого «деревенщины».

Втершись в доверие к городскому магистрату, при пособничестве бездельников, охочих до шуток и новых проделок, он построил в близлежащем леске корабль и приделал ему колеса, сделавши его движимым по земле. И также добился от властей разрешения, чтобы городские ткачи на перекинутых им через плечи веревочных лямках тащили [тот корабль] из Корнелимюнстера в Ахен.

Ткачи волокли корабль из Корнелимюнстера в Ахен 11 км, а потом еще 40 км – через границу в Голландию. Там на корабль установили мачту с парусом и после тащили еще 74 км – уже по территории Бельгии до городка Синт-Трёйден. Настоятеля монастыря, к коему принадлежал сам хронист, своевременно известили.

Заслышав, что к нашему городу приближается корабль, собранный столь неподобающе, ни мачтой, ни веслом не влекомый, выказывая сим вопиющий паганизм, [он] проповедовал горожанам со всем пророческим пылом, чтобы сторонились [корабля], ибо через него уловлены будут в сети лукавства злого духа.

Настоятель не единожды предостерегал горожан и высказывал недобрые предчувствия относительно этого «идола зла». Горожане пропустили слова пастыря мимо ушей и, исполнившись восторженного пыла и рвения, установили губительного «троянского коня» посреди городской площади. Местные ткачи получили приглашения немедля явиться на кощунственные бдения у идолища. Настоятель, созерцая эту картину, заявил, что корабль является…

…Невесть чьим обиталищем – то ли Бахуса, то ли Венеры, то ли Нептуна или Марса, а вернее того, думаю, всего сонма злых духов – сборища разношерстных певунов, горланящих богомерзкие песенки, недостойные христианского учения.

Ближе к ночи, едва только луна поднималась в небе, привлеченные шумом и гамом женщины толпой сбегались на площадь. Полуодетые, некоторые в одних рубашках, забыв стыд и распустив волосы, они вливались в гулянье. Без всякого стеснения они присоединялись к тем, кто предводительствовал толпой в хождениях вокруг корабля. Бывало, народу скапливалось с тысячу человек обоего пола, и все до полуночи распевали хором возмутительно непристойные песни матросни.

Гульба продолжалась более 12 дней, пока магистрат категорически не потребовал убрать корабль. Новоявленные почитатели вознамерились перетащить его в Лёвен, но тамошние власти запретили даже входить в город. Далее автор свернул повествование на конфликты между Лёвеном и его соседями, и мы, к своему огорчению, больше ничего не услышали о дьявольском корабле.

Слабо представляю себе, чем нам может быть полезен этот случай, если такое, конечно же, случилось в действительности. По утверждению хрониста, корабль был чем-то вроде языческого храма на колесах, но незаметно старание автора растолковать, в чем же он усматривает дьявольское наущение. Или это гильдия ткачей хватила через край со своей безумной затеей?

В тексте карнавал не упоминается, но, как мы знаем, ремесленные гильдии брали на себя расходы и организацию карнавальных увеселений – правда, мероприятия проводились с ведома и одобрения городских властей и не имели ничего общего с импровизированным путешествием в один конец. Во всяком случае, в тот раз ткачи, похоже, повеселились на славу.

ФАСТНАХТ И ФОЛЬКЛОР

Разные слова, обозначающие карнавал в различных областях Германии, указывают на манеру его праздновать. Латинизированное Karneval употребляется главным образом на западе исторической Рейнской области[55]55
  В современных реалиях включает в себя две федеральные земли – Северный Рейн-Вестфалия и Рейнланд-Пфальц. Прим. пер.


[Закрыть] (за исключением земли Саар на юго-западе). Восточнее используют слово Fasching (Фашинг), производное от Fastnacht (Фастнахт). Сегодня лингвисты спорят, но до XX в. считалось, что слово Fastnacht образовано от двух корней: Fastenzeit (время поститься) и Nacht (канун). Словом Фастнахт карнавал называют в разных регионах Германии, но каждый местный диалект отстаивает свой вариант: Fasnacht (Фаснахт), Fassenacht (Фасенахт) и особенно Fasnet (Фаснет).

В областях, где употребляется слово Фастнахт или его вариации: на юго-западе (в особенности в Баден-Вюртемберге), во Франконии на севере Баварии и в Гессене, а также в немецкоговорящей части Швейцарии и на западе Австрии – немецкие карнавалы имеют исключительно фольклорный характер. Данный стиль карнавальных празднеств (главный объект изучения в этой главе) называется Швабско-алеманнский фастнахт – по населявшим эти земли германским племенам швабов и алеманнов.

^{Снегопады не помеха Фастнахту в Ротвайле.}

^{Фото Арнульфа Хеттриха любезно предоставлено компанией Alamy. Фотография со стока}

Характерная особенность карнавалов в Рейнской области – марширующие в военизированной униформе оркестры и передвижные платформы с инсталляциями в жанре острой социально-политической сатиры. Визитная карточка Швабско-алеманнского фастнахта – резные деревянные маски дикарей, ведьм, дьяволов и иных существ из легенд и преданий. Зато карнавальный шут неизменно присутствует во всей Германии – на Фашинге, Фастнахте или карнавале.

В XIX в. в областях, где проводился карнавал, преобладало влияние Пруссии с ее любовью к порядку и единообразию. Швабско-алеманнские обычаи отражали сугубо местные народные традиции, сохранявшиеся в аграрных регионах. На карнавальную эстетику повлияли свойственное романтизму увлечение «примитивными» культурами допросвещенческой поры, возросший интерес к фольклору и, несомненно, первые собиратели народных сказок и преданий, как, например, братья Гримм[56]56
  Немецкие языковеды и исследователи немецкой народной культуры: Якоб Гримм (1785–1863) и Вильгельм Гримм (1786–1859). Прим. ред.


[Закрыть]. Швабско-алеманнский карнавал редко подхватывал традиции прошлого, однако с воодушевлением и пылом впитывал их элементы.

«ГРОТЕСКНЫЕ ИГРЫ»

Самое раннее упоминание Фастнахта (в написании Vasnaht) мы находим в стихотворном рыцарском романе «Парцифаль»[57]57
  Эшенбах В. фон. Парцифаль. М.: Русский путь, 2004. Прим. ред.


[Закрыть] (1200–1210) видного поэта немецкого Средневековья Вольфрама фон Эшенбаха (ок. 1170 – ок. 1220). Важная для нас глава[58]58
  Русскоязычные переводы сделаны с сокращениями, в них, в частности, опущены названия глав. Прим. пер.


[Закрыть] называется «Как женщины вокруг замка графов Хиршберг-Дольнштайн изображали гротескные игры».

В тексте есть следующий комический эпизод с участием друга и соратника Парцифаля – рыцаря Гавана. Он увивается за сестрой короля Антиконией, но в самый неподходящий момент жаждущие мести жители Шанпфанцуна идут на штурм замка. Гаван с Антиконией укрываются в одной из башен. Разъяренная чернь добирается и туда, и Гаван, оставивший меч в пиршественной зале, «взамен меча засов железный / рукой могучею берет / и обезумевший народ / по спинам лупит хорошенько»[59]59
  Эшенбах В. фон. Парцифаль. М.: Русский путь, 2004. Прим. ред.


[Закрыть].

Антикония тоже не растерялась: «Тяжелой шахматной доской / (что оказалась под рукой) / разгневанная королева / направо лупит и налево…», и «то не каменья полетели / на тех, кто злобен чересчур, / а глыбы шахматных фигур: / ладьи, и ферязи, и пешки…»[60]60
  Эшенбах В. фон. Парцифаль. М.: Русский путь, 2004. Прим. ред.


[Закрыть] Автор восхищается Антиконией: «Так от погибели и зла / дева рыцаря спасла»; «по-рыцарски она сражалась»[61]61
  Эшенбах В. фон. Парцифаль. М.: Русский путь, 2004. Прим. ред.


[Закрыть] с запалом и страстью, каких не выказывали на Vasnacht торговки Дольнштайна. Они дрались ради забавы и напрягались без всякой на то благой причины.

Фон Эшенбах дает отсылку, видимо, к потешным битвам или играм, в которых участвовали только женщины определенного сословия (торговки деревенским товаром), и это определенно отражает свойственный карнавалу дух противоречия. Как мы видим, женщины в этом случае играли не свойственную им в средневековом обществе агрессивную роль. Баварская община Дольнштайн, почитая упомянутых в романе фон Эшенбаха женщин как местных героинь, увенчала скульптурой торговки фонтан на городской площади.

В современной Германии сохраняется исключительно женский карнавальный обычай – вайберфастнахт (Weiberfastnacht – Бабий четверг). Согласно швабско-алеманнским традициям, каждая область определяет его дату самостоятельно. В Рейнской области, к примеру, это четверг, предшествующий Пепельной среде. В вайберфастнахт женщины обрезают на улицах галстуки у встречных мужчин. Обычай сохраняется и в наши дни при повальном увлечении повседневно-непринужденным стилем одежды. Мужчины же только рады, что могут повязать «удавку» для такого случая!

ШЕМБАРТЛАУФ

В XIV в. в Нюрнберге впечатляюще расцвели карнавальные торжества Шембартлауф (Schembartlauf, букв.: «бег по бороде Шембарта [Маскарада]», «ход ряженых»).

Яркие костюмированные парады документировали в ежегодных летописях с красочными миниатюрами и эскизами – «книгах шембарта» (Schembartbuch), 80 таких книг сохранились в музейных архивах, что позволило позаимствовать из них иллюстрации к этой главе.

Вторая часть слова Schembartlauf (lauf) означает «бежать» или «идти». Первая часть (Schem) происходит от Schemen – «силуэт», «тень» или «призрак» – и относится к маскам участников шествий. (От Schemen происходит и название карнавального парада в австрийской общине Имст в Тироле – Schemenlaufen.) Bart в слове Schembart (шембарт – маскарад), как и в современном немецком языке, означает бороду. Слово Schem также соотносят со старонемецким словом Larve, образованным от латинского larva – маска, личина, призрак (в немецко– и италоязычных регионах так обозначают исключительно резные деревянные маски). Но, судя по дошедшим до нас старинным изображениям, маски в те времена редко украшали бородами, так что вопрос происхождения названия Шембартлауфа остается открытым.

Подобно тому, как на гильдию ткачей возложили ответственность за таинственный корабль на колесах, с гильдией мясников Нюрнберга связывают первый театрализованный маскарад-шембарт (Schembart), представлявший собой массовые танцы на городской площади. Судя по иллюстрациям, несколько десятков его участников выстраивались в длинную цепь и брались руками за колечки – воображаемые круги колбасы. Замыкающие цепь с обеих сторон держали флаги с изображениями быка и овцы – символами ремесла мясников.

^{Карнавальный турнир и сопровождающие его шуты. Иллюстрация из «Турнирной книги с семейной хроникой за период с 1506 по 1511 г.», Маркс Вальтер.}

^{Любезно предоставлено Баварской государственной библиотекой}

На некоторых иллюстрациях присутствуют ножовщики, без чьих изделий невозможна работа мясников, – мастера выступают гордо, похваляясь своими изделиями. Есть также ряженые в костюмах барана, единорога; кто-то вроде осла с гусем в пасти, а также человек с яблоней или райским древом.

Предположительно, первый подобный массовый танец был поставлен в 1349 г. в благодарность мясникам за их лояльность. По одной версии, во время восстания нюрнбергских ремесленников мясники предупредили членов магистрата, что их собираются убить. Согласно другой версии, какой-то мясник укрыл от разъяренной толпы одного из членов магистрата. К спасителю присоединились другие мясники, и вся гильдия подавляла восстание.

Рассказывают, не пожалевшим живота мясникам даровали право плясать на городской площади. Это представляется довольно обременительной платой за привилегию устраивать городу публичные увеселения, и более чем вероятно, что байку распускали специально, таким образом поощряя лояльность нюрнбержцев.

Более правдоподобной выглядит гипотеза о связи Шембарта с Великим постом. Перед грядущим длительным воздержанием в еде возрастал спрос на мясо и почтение к мясникам, что, соответственно, увеличивало их доходы. Желая выразить признательность горожанам за свои сезонные сверхприбыли, а также в заботе об укреплении реноме, мясники могли выделять средства на общегородские развлечения.

Правда, возможно и обратное: гильдия мясников устраивала праздник, чтобы в последние дни перед неизбежной потерей доходов подхлестнуть спрос на свой товар. В более поздних источниках, кстати, говорится, что люди в маскарадных костюмах собирали с гуляющих деньги.

Первоначально танец мясников отличался простотой и не предполагал маскарадных персонажей (в театрализованных представлениях Шембартлауфа они стали преобладать позже). К середине XV в. на первый план выдвинулись бегуны-ляйферы (от Läufer, то есть участники Lauf – бега). Им поручалось сдерживать зрителей, не допускать безобразий и расчищать площадь для танца мясников.

Великолепное средство, чтобы рассеять толпу, – петарды. Ляйферы запускали в гуляющих снопы искр из пиротехнического устройства «Артишок». Некоторые исследователи полагают, что эти «орудия» представляли собой пучки зеленой листвы со спрятанной в них пиротехникой. (Мне это кажется более чем неправдоподобным, но, если кто-то возьмется объяснить, как возможно начинить связку листьев порохом, воспламенить его, а после еще и перезарядить, я с удовольствием выслушаю.)

Таинственные «Артишоки» представлены в книгах шембарта. Устройства бросаются в глаза даже больше, чем маски, которые при беглом взгляде кажутся лицами. Только через некоторое время становится заметно, насколько они все единообразно-невыразительны.

Костюмы ляйферов на первых порах не были вычурными: простая белая одежда, на поясе и под коленями перехваченная ремешками с бубенцами. Принадлежность к гильдии мясников обозначалась небольшим мясницким тесаком на груди, что известно из многочисленных изображений. В качестве издевательского напоминания о скором длительном воздержании от мяса бегуны несли корзинки с рыбой или крабами и предлагали гуляющим засоленных селедок. В нескольких книгах конца 1450-х гг. ляйферы изображены с копилками – очевидно, для пожертвований на гильдию.

К середине XV в. в Шембартлауфе пожелали поучаствовать горожане, не состоящие в гильдии мясников. Молодые люди из аристократических семейств покупали себе такое право и мерились изощренностью маскарадных костюмов.

«Мажоров» на страницах книг шембарта легко узнать по фамильным гербам. Молодые люди часто держат «Артишоки», а также копья, необходимые, очевидно, при маршировке. На их изначально белых льняных костюмах со временем появляются росписи: розетки, перевитые зеленые ветви, ромбовидные узоры, полосы, изображения солнца, луны и звезд, трилистники, факелы и чертополохи.

Еще более необычный вид имеют костюмы с нашитыми орехами или игральными костями, трепещущими павлиньими перьями, а также покрытые листками-индульгенциями с восковыми печатями: наряд из-за этого выглядит прямо-таки лохматым. Среди мифических персонажей – волосатый дьявол с его дьявольским отродьем, щетинистое чудище с кабаньей головой, существо с птичьей головой и женской грудью. Особо выделяются лесные существа – дикие мужчины и женщины. Дикарь с окладистой бородой перепоясан плющом и с ног до шеи покрыт мхом. За ветви вырванного с корнем дерева, перекинутого через плечо, цепляется крохотный человечек, – его миниатюрность подчеркивает гигантский рост и мощное телосложение дикаря. Дикарка тоже мохнатая, с венком из плюща на талии, но почему-то в женском чепце. Она по-матерински нежно прижимает к себе младенца.

Лесные обитатели фигурируют в легендах многих стран, но для Германии XIV–XVI вв. особо важны образы дикаря и дикарки. Немецкий фольклор насыщен косматыми, покрытыми листьями или мхом мифическими лесными обитателями (Schratten – лешими; Holzleute – «древесными людьми», духами деревьев; Moosleute – «мшистыми человечками»). Однако дикарь и дикарка (Wildeleute – «дикие люди») не воспринимались как обитатели сказочной реальности – они казались скорее другим племенем или иной человеческой расой. Благодаря легендарной силе образы дикарей нередко использовались в немецкой геральдике, однако их наделяли качествами, присущими человеку, о чем свидетельствует заботливость дикарки, баюкающей младенца.

В культуре Северного Возрождения дикие люди представлялись чистой райской расой. Немецкий поэт и драматург Ганс Сакс отобразил это в иллюстрированном листке со стихотворным текстом «Плач диких людей по неверующему миру» (1545). Автор перечислил дурные наклонности человечества и показал, что лесные расы когда-то принадлежали цивилизованному миру, но потом разочаровались и удалились в леса, чтобы не быть запятнанными человеческими пороками. Сакс жил в Нюрнберге, когда там проходили Шембартлауфы, и писал пьесы для карнавала. (Легко представить актера, который для исполнения стихотворения позаимствовал у одного из бегунов костюм из мха и накладную бороду.)

^{Дракон и великан-дурак: повозка «ад» из Нюрнбергской книги шембарта, ок. 1590–1640-х гг.}

^{Любезно предоставлено Бодлианской библиотекой, Оксфорд}

Но, конечно, «дикие» не были образцом добродетели. В 1469 г. бургомистр и магистрат Нюрнберга распорядились, чтобы «никогда больше ни дикари, ни кто другой не гонялись за горожанами, не выпрашивали у них деньги, не выискивали тех, кто побогаче, и не применяли силу».

Бургомистр выразил недовольство и другими действиями ляйферов (необязательно в костюмах дикарей) и осудил их «безнравственное, нескромное и нецивилизованное» поведение, в том числе «шуточки и стишки» с употреблением «неучтивых слов и жестов». Вероятно, безобразия могли происходить в кабаках или других местах, куда бегуны имели обыкновение заглядывать в свободное от мероприятий на площади время. На одной из иллюстраций мы видим, что ляйфер задрал голову к балкону и явно изготовился зашвырнуть туда яйцо, являя нечто вроде немецкой разновидности итальянской giuoco degli ovi.

ПУТЬ В ПРЕИСПОДНЮЮ

С 1475 г. бегуны на Шембартлауфе стали тащить за собой повозки-платформы с впечатляющей декоративной архитектурой, и это ознаменовало начало золотой поры карнавала. На первой платформе установили гигантскую фигуру огнедышащего дракона, в которую вмонтировали пиротехнику. За спецэффекты и манеру изображать нечто жуткое повозки с декорациями называли Höllen – «ад». В книгах шембарта декорации на платформах Höllen изображают, например, дьявола: он пожирает женщин и сжимает в руках чью-то уже откушенную голову; людоеда, жрущего детей; гигантского шута, который заглатывает крохотные фигурки клоунов в забавных костюмчиках.

На других иллюстрациях фигуры чудовищ на платформах помещены на крыши замков, и это подчеркивает колоссальную величину персонажей. Зрелищность платформ (кроме пиротехнических эффектов) усиливали движущиеся элементы или марионетки. Наряженные дьяволами участники Шембартлауфа иногда сразу ехали на «адовой» повозке, иногда шли рядом и усаживались, когда ее втаскивали на площадь.

Помимо откровенно инфернальных сюжетов, на карнавальных платформах мог быть, например, боевой слон, из башенки на спине которого палили пушки. Мог быть «фонтан молодости» с настоящей водой; ветряные мельницы и башни; пушка, стреляющая старухой. Иногда на платформе строили что-то вроде игровой площадки с деревьями, между которыми кувыркались акробаты, и печью, в которую шуты запихивали детей.

Как минимум дважды за историю Шембартлауфа на площадь прикатывали корабль на колесах с командой из шутов и чертей.

На одной иллюстрации корабль осаждают солдаты и конные рыцари, а разношерстная команда в вороньем гнезде[62]62
  Бочка для наблюдателя или корректировщика огня над марсовой площадкой фок-мачты парусного судна. Прим. пер.


[Закрыть] отбивается метательными снарядами. На подмогу рыцарям прибежали дикари с дубинами – стволами деревьев.

В подобных сражениях использовали фейерверки, а перед Пепельной средой (началом Великого поста, в Жирный вторник) «адовы» повозки сжигали или взрывали перед зданием магистрата. И это был заключительный аккорд Шембартлауфа.

Многие повозки-платформы строились как театральные подмостки (для исполнения пьес), и этим, возможно, объясняется отсутствие драконов и людоедов – только мирные объекты вроде «фонтана молодости», домика с садиком или рыночной площади. В 1518 г. для инсценировки мифа о Тангейзере на Шембартлауфе появилась платформа с горой Герзельберг (Венериной горой). По известному сюжету, направлявшийся на состязания певцов рыцарь пленился чарами Венеры, и та семь лет удерживала его в своем гроте, царстве любовных наслаждений. В одной из книг шембарта упоминаются шесть десятков связанных персонажей, которые, по всей видимости, и разыгрывали представленную на карнавал пьесу о Венере.

ОДИН АД НА ВСЕХ

Беда пришла откуда не ждали. В 1539 г., после вынужденного 14-летнего перерыва из-за войны и чумы, стало возможно опять провести Шембартлауф. Количество исполнителей оказалось рекордным – полторы сотни! Устроители питали самые радужные надежды. Однако двумя десятками лет ранее, в 1517 г., Мартин Лютер инициировал Реформацию[63]63
  Религиозное, общественно-политическое и идеологическое движение в Западной и Центральной Европе, направленное на преобразование Римско-католической церкви и приведшее к возникновению протестантизма. Прим. ред.


[Закрыть]. За прошедшие годы она приобрела в Нюрнберге немало сторонников, и многие члены магистрата вовсе не жаждали возрождения старинного карнавального обычая с его отчетливыми отсылками к католичеству.

Однако в Нюрнберге так считали далеко не все, и на городскую площадь выкатили повозку с излюбленным сюжетом: корабль с шутами и дьяволом на борту. Среди команды выделялся ученый в длинной черной мантии. Все указывало, что он и есть капитан. Ученый-дурак был любимым народом комическим типажом; прежде он появлялся на палубе среди шутов с ворохом книг, глобусом и астролябией, но на сей раз выглядел иначе.

Персонаж изображал богослова, причем явно лютеранского толка. Пересказы дальнейшего расходятся: капитан читал команде комическую проповедь и чем-то размахивал – то ли Библией, то ли доской для игры в триктрак. Как бы там ни было, но зрители сразу узнали в капитане-ученом Андреаса Озиандера (1498–1552), самого видного лютеранского проповедника Нюрнберга.

Устроители Шембартлауфа допустили крупный просчет, придав маске буквальное сходство с Озиандером. Позиции карнавала и так были весьма шаткими, а проповедник славился непримиримостью, и это раскололо горожан. Следующие дни радостные бюргеры хором распевали издевательские куплеты об Озиандере, а сам он давил авторитетом: бранил городской совет за попустительство и требовал пресечь католические фривольности. Жители прознали, что городской совет намерен навеки запретить их драгоценный Шембартлауф, и дом Озиандера осадила разъяренная толпа. Для разгона бунтовщиков пришлось привлечь солдат.

Некие подобия карнавальных увеселений в Нюрнберге продолжились, но город больше никогда не увидел столь же красочных, веселых и захватывающих зрелищ, как Шембартлауф.

«КОРАБЛЬ ДУРАКОВ»

Повозки Шембартлауфа, изображавшие шутовской корабль, художественно воплощали аллегорию, общеизвестную благодаря сатирической поэме «Корабль дураков»[64]64
  Брант С. Корабль дураков. М.: Альма матер, 2025. Прим. ред.


[Закрыть] (1494) швейцарского гуманиста и ученого Себастьяна Бранта (1457/1458–1521).

Образ корабля и мотив дураков[65]65
  В Средние века корабль ассоциировался с народными праздниками, карнавальными играми и гуляньями; дурак был синонимом поврежденного в уме. Прим. пер.


[Закрыть] были хорошо известны, когда Брант приступил к поэме. Их-то он и взял за отправную точку для серии сатирических стихотворений, бичующих человеческие пороки и слабости. Корабль упоминался лишь в некоторых, но читатель понимал, что сотня дураков плывет в аллегорическую страну Наррагонию[66]66
  Название страны образовано от нем. Narren – «дурачье». То есть дураки плывут в Глупландию. Прим. пер., ред.


[Закрыть] (рай дураков). Следуя пристрастию к игре слов, Брант придумал святого Гробиана (от grob или grop – «грубый, вульгарный»), покровителя пошлых и неотесанных людей. Книга щедро иллюстрирована и содержит более сотни ксилографий, примерно две трети которых приписывают нюрнбержцу Альбрехту Дюреру (1471–1528).

Изданная в Базеле поэма мгновенно стала популярной, вскоре ее напечатали еще в нескольких городах Германии, а в следующие четыре года перевели на латынь, французский и английский.

Доподлинно неизвестно, поэма Бранта вдохновила голландского художника Босха (1450–1516) на создание одноименной картины или наоборот – книга швейцарского сатирика была навеяна картиной Босха. Эльзасский проповедник Иоганн Гейлер фон Кайзерсберг (1445–1510) строил свои проповеди на основе поэмы, а его земляка, францисканского монаха и поэта-сатирика Томаса Мурнера (1475–1537) на создание стихотворных «Заклятия дураков» и «Цеха плутов» (1512) вдохновила картина.

ШУТЫ-ДЬЯВОЛЫ, ДЬЯВОЛЫ-ШУТЫ

Озорные дурачества, о которых думаешь при упоминании карнавального шута, далеко не полностью характеризуют этого персонажа. В средневековой Германии у него была и темная подоплека (как у много чего другого немецкого): шута ассоциировали с дьяволом.

Узнав в повозке Шембартлауфа корабль дураков из поэмы Бранта, горожане нисколько не удивились, что команда состоит из шутов с дьяволами. Между теми и другими существовала всем очевидная связь: в шутах присутствует дьявольское начало, а в дьяволах – шутовское.

Кажется, что почитание шута приветствует также и сатанинское влияние, а хаос и сумятица карнавала представляют угрозу для общественного порядка и христианской души. Оправдать разгул непослушания могла бы и светская логика: энергию масс необходимо выпустить, ведь в противном случае она опасна. Но средневековые мыслители открыли иную ценность карнавала: в его собственных безумствах они рассмотрели богословский метод борьбы с безумием.

В Германии карнавал называют Narrenzeit, буквально – «шутовское время». Средневековые мыслители говорили и о mundus inversus – «перевернутом мире». Нормальный мир, в котором все подчинено божественному порядку вещей, Блаженный Августин (354–430) уподобил Граду Божьему (Civitate Dei), противопоставив ему град дьявола (Civitas diaboli). Когда наступает время перевернутого мира, Град Божий ниспровергается, а град дьявола возвышается. Но это ложное и преходящее явление, мимолетное представление театра масок и маскарадных костюмов, нечто вроде коллективной мистерии, вовлекающей в действо всю общину.

^{Танец Смерти: Смерть и шут. Копия с базельского варианта «Пляски Смерти». Жак-Антони Шовен (приписывается), 1720–1776 гг.}

^{Любезно предоставлено Библиотекой Уэллкома в Лондоне}

Сожжение чучела карнавального короля в канун Пепельной среды неизбежно завершает правление дьявола. Пепельный крест, который священник наносит на лоб христианину в Пепельную среду, напоминает: он прах и во прах возвратится, посему должно уповать на вечный Град Божий, а не на преходящие соблазны иллюзорного града дьявола.

В искусстве того времени грехопадение Евы, поддавшейся дьяволу, рассматривалось как порок и недалекость. В этой логике она стала прототипом женского персонажа Narrenmutter – шутовской матери, символического воплощения глупости, которая наследуется вместе с первородным грехом или, как говорится, передается «с материнским молоком».