Текст книги "Сколько стоит корона (СИ)"

Автор книги: Екатерина Коновалова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И все-таки за последние годы Дойлу удалось навести в столице относительный порядок. Больше не было открытого разбоя и грабежей, жители могли спокойно спать в своих домах, не опасаясь того, что в их двери вломятся посреди ночи. Шило и его люди стали приятной альтернативой диким бандам, рыскавшим по Шеану до и во время войны.

Дойл любил этот собственноручно наведенный порядок. Любил саму мысль о том, что, благодаря ему, Шеан из болота, кишащего неведомыми тварями, превратился пусть не в благоухающий сад, но в светлый лес, прогулка по которому приятна и довольно безопасна.

Но сейчас, верхом сопровождая маленькую карету леди Харроу, ловя взглядом собственную вытянутую тень, порожденную дрожащим светом закрепленных на крыше кареты факелов, он отчаянно ненавидел это спокойствие. Более всего он желал – и эта мысль страшила его, потому что противоречила всем его устремлениям, – чтобы этой ночью Шеан перестал быть таким тихим, и всем существом прислушивался к посторонним звукам. Не скрипнет ли где арбалет? Не заржет ли где конь? Не стукнет ли по брусчатке каблук окованного железом сапога?

Разговор с леди Харроу взволновал его, заставил его кровь забурлить, и теперь он с мальчишеским безрассудством желал опасности – чтобы мечом доказать и себе, и леди собственную мужественность.

Но город спал. А те улицы, где кипела жизнь, были далеко, и никто из их обитателей не вышел навстречу и не прельстился скромной каретой, сопровождаемой вооруженным всадником, пусть и одиноким – теней он оставил с королем.

Дом леди Харроу показался непозволительно скоро. Дойл спешился вовремя – как раз когда вышедший слуга открыл дверцу. Жестом велев слуге отойти, Дойл сам предложил женщине руку и помог выйти. Она оправила платье и снова присела в реверансе, склоняя свою гордую голову.

 – Спасибо, что проводили меня, милорд Дойл.

Он отвел взгляд, не зная, что именно ответить, и, наконец, произнес:

 – Наймите себе охрану, леди. Вам не следует ездить в одиночку.

 – Я не боюсь, милорд, – ответила она как-то грустно и прибавила: – уже не боюсь. И у меня в карете есть арбалет. К тому же, кучер – надежный старый слуга. Он не побоится защитить меня.

 – Ваш кучер справится с одним, вы, если только найдете в себе смелость достать арбалет, еще с одним, – сказал Дойл, которому вдруг очень явственно представилась леди Харроу, вооруженная арбалетом, но бессильная против пятерых или шестерых рослых, небритых мужланов, возжелавших золота. – Перед остальными вы будете беззащитны.

Она улыбнулась:

 – Я полагаюсь на милость Всевышнего, милорд, и он не оставит свою дочь.

Мелькнула мысль о том, что она так отказывается от охраны, потому что ей – вдове – не найти на нее денег, и Дойл резко предложил:

 – Я мог бы прислать к вам своих людей, надежных и верных.

Она посмотрела на него пристально, как будто заглядывая в душу, и сказала очень тихо:

 – Я думала было возразить, что преданы они будут только вам, но этим нанесла бы вам новое оскорбление. А я не хочу делать этого не только словами, но даже в мыслях. Я благодарна за вашу... – она прервалась, выискивая слово, – за ваше беспокойство. Но я не хочу охраны – следуя за мной, она будет заставлять меня только больше бояться. Я уже... – снова пауза, – боялась в своей жизни. И я не хочу бояться снова. Доброй ночи, милорд.

Она протянула руку, на короткое мгновение сжала его пальцы и, развернувшись, скрылась в доме. Дойл остался стоять – пораженный и смущенный этим жестом и взволнованный ее словами. Ему было дико, болезненно тяжело думать, что этой женщине доводилось бояться, плакать, спасать свою жизнь. Земли Харроу были только маленьким клочком земли на границе с Остеррадом, словом на карте, над которой они с Эйрихом так часто склонялись во время войны.

"Пусть лучше перемелют в пыль Харроу, чем доберутся до Риенса и его полей", – так говорил Дойл когда-то, указывая пальцем на кривой отросток, каким выглядело Харроу на карте. Это была стратегическая точка – не более того. Отступая за него, и Дойл, и Эйрих преследовали совершенно определенные цели: нужно было спасти плодородный Риенс, засеянный льном Рэнк – те земли, которые кормили Стению. Какое им было дело до каменистого, бесплодного, бедного Харроу?

Они выиграли эту войну. "Мы ее выиграли", – напомнил себе Дойл, невольно ощущая, что его переворачивает от слишком ярких образов, которые создавало его воображение. Он видел как наяву решительную, справедливую леди Харроу – тогда еще совсем юную девочку, только ставшую замужней женщиной, – которая отдает все силы, всю себя на защиту бедняков, крестьян и черни. Он уже немного узнал ее и не сомневался, что она не пряталась за стенами замка. Она ходила по деревням с корзиной еды, сама не ела мяса, когда его не могли есть ее разоренные люди. А может, набрав тряпья, она делала повязки уцелевшим в жерновах войны.

Мотнув головой, Дойл велел слезавшему с козел кучеру подсадить его в седло и сразу же пустил коня рысью. Завтра ему предстояло присутствовать на суде над милордами-предателями, и нужно было быть готовым к любым неожиданностям, а для этого – как следует выспаться, дать измученному телу и не менее уставшему уму столь необходимые часы отдыха.

Кажется, это была опасная мысль – стоило ему подумать о сне, как челюсть невольно начало выворачивать в зевке, глаза стали слезиться и закрываться. В свои комнаты – где, по счастью, было жарко и тихо, – он вошел, на ходу освобождаясь от плена неудобного камзола. Меч бросил на кровать, сам упал рядом, решив, что Джил как-нибудь догадается снять с него сапоги и штаны. И, возможно, укрыть одеялом – но это было уже не так важно.

Веки потяжелели, но сквозь подступающий сон Дойл услышал негромкое:

 – Милорд!

Захотелось протянуться за мечом и наотмашь ударить – и пусть кровь растекается лужей по полу.

 – Милорд, это важно!

Сцепив зубы, Дойл поднял тяжелую, словно набитую железом голову, раскрыл глаза и обнаружил стоящего возле кровати Джила. Будь у него чуть больше сил, он схватил бы паршивца и оттаскал бы за волосы, а так просто прохрипел:

 – Проклятье, что?

 – Милорд, вас хотят убить!

Эти слова подействовали не хуже ведра ледяной воды. Дойл подскочил на ноги, от недавней сонливости не осталось и следа.

 – Говори!

Джил достал из-за пазухи мешочек монет, протянул их Дойлу и пробормотал:

 – Вот, милорд. Мне это дали сегодня, чтобы я вонзил вам ночью нож в сердце.

В глазах у мальчишки почему-то стояли слезы. Дойл взвесил на руке мешочек, определяя стоимость – похоже, кто-то не поскупился.

 – И обещали дать столько же? – предположил он. Джил кивнул.

Дойл сглотнул. В сущности, это было просто и очень естественно. Как бы он ни был могущественен, он зависел от простого мальчишки – собственного слуги. И именно поэтому вместо какого-нибудь опытного человека Дойл взял долговязого и нелепого Джила – потому что тот был обязан ему всем.

 – Милорд, – продолжил он уже смелее, – я попытался выяснить, кто это, но не смог. Меня остановили после пира, позвали в темноту. Это была женщина. Кажется, немного выше меня. И... – он замялся.

 – И что?

 – Какая-то леди – говорила по-благородному.

Некоторое время Дойл размышлял о недолговечности собственной жизни и жизни вообще, потом протянул кошель мальчишке. Тот отпрянул, словно золото в нем было ядовитым.

 – Никогда, милорд. Не коснусь денег, которые... которыми вашу кровь купить хотели, – его глаза расширились от ужаса.

Дойл не убрал кошелька и все-таки сложил его в руку слуге.

 – Не хочешь брать – раздай бедным, – и добавил: – от моего имени. Мне они уж точно не нужны. Не та сумма.

После этих слов Джил успокоился и спрятал кошель. Дойл снова опустился на кровать и уже собирался опять попробовать заснуть, но прежде, чем закрыть глаза, сказал в пустоту:

 – Ты далеко не так бестолков, как кажешься.

Вполне вероятно, мальчишка что-то ответил, но Дойл этого уже не слышал, провалившись в сон. Однако утомленный разум не позволил ему насладиться блаженным покоем, и коварный бог Фио из старых легенд завладел им, насылая один за другим чудовищные кошмары. Дойлу снова снилась война – показавшиеся вечностью дни плена у короля Остеррада; искаженное яростью лицо Эйриха, проносящегося мимо него – в самую гущу врагов; десятки трупов под ногами; сломанный меч...

Под конец приснилась леди Харроу. Она вновь была обнажена, только волосы ее теперь были не отведены назад, а струились по нежным грудям до бедер, окутывая все тело сиянием солнца. Она стояла посреди спальни Дойла, гордая и величественная в своей наготе. Сам он лежал на постели – точно так же, как когда засыпал. Так же рядом лежал меч, который он сразу же, едва увидел, столкнул на пол. Так же на нем были только штаны и смятая рубаха. Склонив голову и позволив волосам еще ниже упасть, закрывая лицо и лаская живот, леди Харроу сделала короткий шаг вперед. Дойл хотел было подняться ей навстречу – но не сумел. Она улыбнулась кончиками губ, оперлась о кровать коленом, заставляя едва заметно смяться тонкую перину, и в этот момент оцепенение спало. Дойл рванулся вперед, здоровой рукой обхватывая ее за плечи и утягивая за собой. Впился губами в ее губы – они были солеными на вкус, как будто кровавыми, но ему было все равно. Усилие, оказавшееся таким незначительным во сне, и он навис над ней, ее волосы разметались по простыне, розовые губы раскрылись, и он снова прижался к ним, левой рукой скользя по ее тонкой, мягкой коже, касаясь тяжелой, налитой соком груди. Она тихо вздохнула, почти всхлипнула – и вдруг Дойл оказался отброшен в сторону и едва сумел удержаться за столбик кровати. Сила, отшвырнувшая его, била ключом из груди леди Харроу, но не причиняла ей боли. Она засмеялась – радостно, с наслаждением – раскинула руки и обратилась в птицу, которая взмыла под потолок, сделала круг по комнате и вырвалась в окно, а Дойл проснулся.

В паху болезненно тянуло неудовлетворенное желание, сердце бешено билось, но не только от возбуждения, но и от чего-то, сравнимого со страхом.

Окно действительно было открыто, но за ним было еще темно. Дойл подтянул повыше одеяло, которым его накрыл Джил, и заставил себя уснуть снова, невзирая ни на что – на суде ему потребуются все силы.

Вопреки его опасениями (и, в некотором роде, надеждам), больше леди Харроу ему не снилась, и, когда Джил разбудил его через час после рассвета, он чувствовал себя отдохнувшим и бодрым.

Решив, что поиском своего неудачливого убийцы – очередного – он займется позднее, Дойл оделся и направился в подвал – нужно было проследить, чтобы все милорды были доставлены вовремя и были готовы отвечать на вопросы короля. А также, чтобы они не выглядели слишком уж изувеченными: хотя пытки к ним применялись щадящие, заключение и допросы отразились на их лицах. Чего нельзя было допустить среди прочих придворных – так это сочувствия к заговорщикам.

Глава 21

Утро оказалось неожиданно солнечным и мягким – словно на город не надвигались зимние холода и затяжные дожди. В свете солнечных лучей большой тронный зал казался не просто парадным, а торжественно-праздничным: из узких высоких окон струились потоки желтого света и окрашивали золотом гранитные плиты пола и стен. Эйрих, восседавший на троне в парадном облачении, – в золотых доспехах, в высокой короне, – казалось, и сам излучал сияние, доказывая тем самым, что король на земле подобен солнцу на небе: греет, освещает и разгоняет ночную тьму, даруя блага всему живому.

Менее блестящая, но не менее блистательная свита расположилась у стен. Не раздавалось ни единого отзвука разговоров, не проносилось по залу ни единого шепотка – придворные затаив дыхание ждали того, чем обернется сегодняшний суд, и предчувствовали скорую беду.

Дойл, без которого сегодняшний суд не состоялся бы, тем не менее, казался на нем лишним. В парадном камзоле он напоминал уродливое кривое отражение брата – и отлично осознавал это, равно как и то, что все в зале – за редким, возможно, исключением – мысленно проклинают его. Милорды совершили предательство, но они были своими, частью придворной клики, и их желали бы простить – Дойл же, как их притеснитель, вызывал всеобщую ненависть.

Он сидел на стуле с мягкой спинкой чуть позади Эйриха и почти не двигался – только постукивал пальцами правой руки по колену в неровном ритме. Он и сам не мог сказать, что заставляло его нервничать, но он ощущал тяжелое, давящее напряжение в груди. Эйрих выглядел спокойным и безмятежным, пока разбирал мелкие дела – Дойл едва вслушивался в них, оставляя земельные тяжбы и прочие сутяжные разборки брату. Но наконец длиннолицый герольд подал Эйриху свиток белой бумаги с личной печатью Дойла.

Для порядка Эйрих просмотрел его сверху вниз, словно бы знакомясь с содержимым, а потом провозгласил:

 – Введите предателей.

Все семеро выглядели если не здоровыми, то и не изможденными. Все были одеты в дорогое платье – пока перед королем предстали милорды, члены королевского совета. Лишить их всех званий мог только Эйрих. Дойл с удовлетворением отметил, что, одевая преступников, тени не забыли ни колец, ни ножен – пусть и пустых, но необходимых по статусу. В толпе придворных прошел легкий вздох удивления – Дойл не сомневался, что они ожидали увидеть замученные полутрупы.

Король наградил каждого из семерых тяжелым, пронизывающим взглядом и приказал:

 – На колени.

По одному милорды тяжело опустились на пол и склонили головы.

 – Милорд Трэнт, – произнес Эйрих, – милорд Грейл, милорд Ойстер, милорд Рэнк, милорд Арвинт, милорд Стоу, милорд Ройс, – называя имя, он медленно переводил взгляд с одного на другого. – Наши ближайшие соратники, члены нашего совета, которым мы доверяли и на которых полагались, как полагаемся на родного брата. Стали предателями.

Дойл стиснул зубы от напряжения – Эйрих говорил хорошо, властно и жестко, даже невиновным становилось не по себе.

 – Ваша вина доказана, милорды, поэтому мы не будем спрашивать, что вы можете сказать в свое оправдание. Мы зададим другой вопрос. Что именно: жадность или глупость заставила вас отравлять источник, из которого пьете сами?

Ответом закономерно была тишина – все, что могли, милорды уже сказали на допросах.

 – Если бы вы покушались только на нашу жизнь... – продолжил Эйрих негромко, – мы, возможно, даровали бы вам прощение, изгнали из столицы, но сохранили бы ваши жалкие жизни, милорды. Но вы подняли руку на самую суть Стении, на ее королевскую власть, задумав лишить страну ее короля, а со временем и наследника. И потому вы хуже захватчиков, хуже северных мятежников. Мы не желаем слушать ваших оправданий и мольбы, и властью, данной нам Всевышним, повелеваем...

Теперь тишина стала полной.

 – Лишить милордов Трэнта, Грейла, Ойстера, Рэнка, Арвинта, Стоу и Ройса всех их титулов и земель, после чего предать смерти. Рэнк и Арвинт, чья вина в молчании, а не в злоумышлении, будут выпороты плетьми и обезглавлены, остальные – повешены и четвертованы, тела их будут преданы огню, а пепел развеян по ветру. Казнь состоится сегодня на закате. Таково наше решение.

Дойл сделал со своего места знак теням, и милордов – уже бывших – увели. Вечером на площади они предстанут в своем истинном обличье – без драгоценностей, в одних рубахах, без ножен. И для всех, кто увидит казнь, это будет неплохим напоминанием о безусловности королевской власти и королевского слова.

Едва милордов вывели за двери, неприятное чувство в груди Дойла пропало – теперь можно было расслабиться. Он разогнул и вытянул вперед праву ногу, размял колено и негромко удовлетворенно выдохнул. А потом встретился взглядом со стоящей в толпе, мрачной, рассерженной леди Харроу.

Как только закончился суд, Дойл, сам понимая, насколько глупо поступает, бросился в толпу и успел перехватить рыжеволосую леди до того, как она покинула замок. Она остановилась – но глаза ее метали молнии.

 – Приветствую вас, леди Харроу, – Дойл обозначил поклон, но не стал мучить спину, кланяясь по-настоящему. Она присела в реверансе, а поднявшись, спросила тихо:

 – Неужели кровь – это плата за ошибку?

 – Вы собираетесь обвинить меня в том, что я отправил в руки палача тех, кто пытался убить короля? И меня заодно? – уточнил Дойл спокойно.

Леди Харроу качнула головой:

 – Нет, милорд, я знаю, что вы не могли поступить иначе. Но разве вина тех, кто замыслил зло, и тех, кто только знал о нем, равна?

Дойл, бросив взгляд на кружащих вокруг придворных, указал здоровой рукой на длинную галерею, опоясывавшую большой тронный зал. Леди Харроу пошла первой, он последовал за ней, отставая на полшага.

 – Их наказание не равны, – сказал он, когда лишних ушей в округе не осталось.

 – Смерть, милорд, это всегда смерть – не важно, как она пришла, – заметила леди Харроу.

 – Не соглашусь с вами, леди. Лучше умереть в бою, когда кипит кровь, когда отступает боль, чем на плахе – час за часом ожидая конца. И лучше умереть от короткого удара топором по шее, чем в долгих мучениях.

Некоторое время они молчали, потом леди Харроу сказала:

 – Итог все равно один – жизнь тела прерывается, а душа возвращается к Всевышнему.

Дойл позволил себе короткую улыбку:

 – Вы так говорите, потому что, хвала Всевышнему, никогда не испытывали настоящих страданий плоти. Боль – это то, что страшит сильнее смерти. Вы правы: смерть – это возвращение, надежда на, возможно, новую жизнь. А боль не дает даже отзвука надежды.

 – Вы много думали об этом, – произнесла она резко, кажется, имея в виду его методы допроса, но тут же осеклась, замерла, сбившись с шага, на щеках проступил румянец стыда. Дойл постарался поднять голову выше, встретился с ней взглядом.

 – Действительно, много, – и первым снова пошел вперед.

В самом деле, размышления о боли были его частыми гостями – нельзя не думать о том, что ощущаешь ежечасно и ежедневно на протяжении всей жизни. Но меньше всего на свете он хотел, чтобы леди Харроу думала об этом и жалела его. В конце концов, даже ее злость, презрение, пусть ненависть – предпочтительней, чем жалость.

Услышав, что она идет за ним, Дойл заметил:

 – Возможно, вам будет приятно услышать, что один из осужденных будет помилован.

 – Кто именно?

 – Это решит король.

Галерея была длинной и очень красивой в летнее время – через широкие арки виднелся королевский сад, пахло цветущими розами и травой. Сейчас же, несмотря на солнце, на улице было серо, грязно и скучно.

 – У меня дома в это время трава еще зеленая, – произнесла леди Харроу, каким-то удивительным образом угадав мысли Дойла. – Здесь зима наступает быстрее.

 – Скоро зарядят дожди, – согласился Дойл. – И, кто знает, может, пойдет снег.

 – Казнь обязательно должна быть публичной?

Леди Харроу опустила глаза.

 – Обязательно. То, что произошло, не должно повториться. Но... – Дойл осекся, а потом все-таки продолжил: – но вам не обязательно присутствовать и смотреть. Оставайтесь дома.

 – Это... ваш приказ?

Дойл хмыкнул:

 – Мой совет.

Она не сказала, последует ли ему, и дальше они снова шли в молчании. Галерея сделала еще один поворот – и они снова вышли к дверям тронного зала. Толпы придворных уже не было – только стража и несколько теней дежурили в просторном холле.

 – Надеюсь, вы приехали не одна?

 – Меня ждет служанка в карете.

Дойл был этому и рад, и нет – в глубине души он хотел услышать, что она одна и нуждается в сопровождении.

Оставшееся время до казни Дойл провел в безумной суете – нужно было слишком многое подготовить, проследить, чтобы эшафоты были возведены к сроку, чтобы все семеро осужденных получили возможность поговорить со священником – в качестве жеста милосердия Дойл согласился, чтобы это был не отец Рикон, – и сделать еще сотню мелких дел. Поэтому к тому моменту, когда пришло время следовать за Эйрихом на балкон, с которого открывался отличный вид на Рыночную площадь, Дойл уже готов был собственными руками заколоть всех семерых, чтобы только побыстрее закончить казнь.

Вокруг эшафота уже собралась огромная толпа – придворные смотрели в основном с балконов домов, а чернь бурлила внизу, надеясь оказаться как можно ближе и увидеть, как будут казнить милордов, во всех подробностях.

Выход Эйриха встречали радостным воем восторга. Дойл остался в тени. На казни он смотреть не любил – и, если бы мог, с удовольствием последовал бы собственному совету, данному леди Харроу. Но, разумеется, он не имел на это права – равно как и на то, чтобы, по примеру Эйриха отвести взгляд. Поддерживая свою репутацию, он был обязан не отрываясь смотреть за работой палачей – даже притом, что знал всю процедуру досконально.

Когда большие башенные часы пробили четыре раза, толпа, подобно воде, рассекаемой носом корабля, расступилась перед процессией из стражи, святых отцов и осужденных. В этот раз милорды предстали в одних рубахах, босые, с непокрытыми головами. Руки всех семерых были связаны за спиной. Чернь заревела, в осужденных полетели какие-то огрызки, очистки, комья грязи. Дойл увидел, как побелели пальцы Эйриха, лежавшие на рукояти меча. Будь они одни, Дойл сказал бы что-то о необходимости, но на балконе стояли невиновные члены совета, и Дойл промолчал.

 – Ваше величество, – пробормотал милорд казначей, – через неделю светлый праздник солнечного поворота.

Эйрих дернул бровью и велел:

 – Выразитесь яснее.

 – Простите, ваше величество, но, возможно, вы будете милостивы и, во имя солнца...

Поймав взгляд Дойла, казначей умолк. Эйрих ничего не ответил, только чуть опустил подбородок, показывая, что услышал.

Осужденных тем временем возвели на эшафот. На шеи пятерым надели петли, двоих поставили возле деревянных чурок. Герольд начал читать приговор, святые отцы забормотали молитвы. Наконец, герольд закончил, и все затихло. Эйрих сделал шаг вперед, к ограждению балкона, и поднял руку.

 – Во имя солнца, в честь светлого праздника солнечного поворота... – толпа охнула, а осужденные задрожали так явственно, что Дойл увидел это со своего места, – мы даруем осужденным предателям нашу милость. Бывшие милорды Трэнт, Грейл, Ойстер, Стоу и Ройс за свою измену заслуживают самой страшной казни и забвения, сами их имена должны быть уничтожены вместе с телами. Во имя солнца, с благословления Всевышнего, мы даруем им свою милость – их тела не будут сожжены, и их родственникам будет разрешено похоронить их.

Это заявление было встречено восторженным ревом – в этот момент, очевидно, Эйрих казался воплощением прощения, доброты и великодушия. Но он еще не закончил.

 – Бывший милорд Арвинт за умолчание заслуживает порки, а за участие в измене – смерти. Мы даруем ему свою милость – он умрет сразу на плахе, не будучи опозоренным.

Рев стал настолько громким, что заболели уши. А Эйрих снова поднял руку и объявил:

 – Бывший милорд Рэнк, твои молитвы услышаны Всевышним. Ты получаешь из рук короля прощение, жизнь и титул.

Рэнк упал на колени и сложил руки в молитвенным жесте, чернь, кажется, заплакала от умиления и восторга. Но длилось это недолго. Едва Рэнка две тени под руки убрали с помоста, Эйрих опустил руку, и палач толкнул в спину Арвинта. Тот встал на колени, громко произнес:

 – Всевышний, спаси мою душу, – и положил голову на плаху. В свете заходящего солнца блеснул топор – голова со стуком упала на дощатый эшафот, брызнула кровь. Палач наклонился и поднял за волосы голову, на лице которой застыло выражение ужаса.

Остальным осужденным права на последнее слово не дали – Дойл совершенно не желал слушать, что они скажут. Пять тел заболтались в петлях одновременно, пять глоток захрипели, десять ног задергались в безумном предсмертном танце – но это был еще не конец. Ударом топора палач обрубил веревки – и осужденные повалились на помост, еще живые. Помощники палача растащили их из кучи, распластали на досках и сорвали с них одежду под рев черни. Снова сверкнул топор – и Ойстер заорал от боли: ему отрубили правую руку. Следом левую. Обе ноги – на первой он перестал кричать. А потом палач показал его отсеченную голову – с впавшими щеками и дорожками слез.

Эйрих смотрел куда-то на небо, за часовую башню, остальные милорды прятали глаза и искали что-то увлекательное на полу просторного балкона. А Дойл по-прежнему не отводил взгляда и видел каждую отсеченную конечность, слышал каждый крик безумной боли. Он ощущал зуд в собственных руках и ногах, но не чувствовал тошноты. В конце концов, он сделал то, что должен был сделать. И, если бы потребовалось, сам стал бы палачом.

Глава 22

Уже на утро о казни не напоминало ничто. Рыночная площадь снова была полна торговцев и покупателей, а также шутов, пытающихся нехитрыми куплетами выманить как у первых, так и у вторых мелкую монетку. Двор тоже о казненных милордах старался не упоминать – в отличие от Эйриха.

Придя к нему на следующий день, Дойл застал его в скверном расположении духа и в компании с двумя пустыми и одним ополовиненным кувшинами вина.

 – От королевского совета остались ошметки, – рявкнул Эйрих, едва увидев брата.

 – Новый соберешь, – отозвался Дойл и, немного подумав, взял себе кубок и тоже плеснул вина.

 – Из кого? А, проклятье, – Эйрих грохнул кубком о стол и откинулся на спинку стула, – Грейл со мной воевал плечом к плечу. Ойстер еще отцу служил, меня на своем коне катал, когда я едва ходить умел... Из кого собирать, если самые верные предают?

 – До весны все равно об этом думать бесполезно, – Дойл дернул плечом, – а то и до лета. После солнечного поворота Шеан заполонят бездельники всех мастей, не до того будет.

 – А до весны предлагаешь всемером заседать?

 – Ввосьмером. Ты забыл Рэнка.

Эйрих, кажется, даже протрезвел.

 – Ты хочешь вернуть Рэнка в совет?

 – Не хочу, а настаиваю. Веры ему нет и не будет, но он нужен мне под рукой, – Дойл скептически заглянул в кувшин, обнаружил, что в нем остается еще многовато, и решительно отставил на пол.

Какое-то время они молчали – Эйрих лениво искал взглядом, где бы взять еще вина для успокоения разбушевавшейся совести, а Дойл лениво постукивал пальцем по колену. Потом король спросил:

 – Чем займешься теперь?

 – Вопрос ведьмы все еще не решен. А кроме того, мне нужно найти одну излишне щедрую персону.

Эйрих приподнял одну бровь.

 – Обнаружилась персона, предположительно женщина, которая желает обеспечивать безбедную жизнь моего слуги, – пояснил Дойл.

 – В обмен на некие услуги?

 – Всего на одну – устранение его хозяина. И мне очень интересно... кто эта персона.

 – Тебя хотели убить? – Эйрих поднялся со стула и сделал несколько широких шагов по комнате. – Проклятье, и я узнаю об этом совершенно случайно? Когда это было?

 – Позавчера. Мальчишка принес мне деньги и описал как мог того, от кого их получил. Отец Рикон уже начал поиски, так что мне остается разве что помочь ему. Или дождаться результатов.

 – Не забудь сообщить об этом мне, – велел Эйрих. В ответ Дойл только пожал плечами – он был убежден, что справится с этим вопросом самостоятельно.

И не ошибся. Когда спустя два дня люди Рикона сообщили, что щедрость проявила вдова милорда Стоу, Дойл просто наведался к ней и достаточно доступно объяснил, чем в следующий раз для нее и для ее сына обернется подобная инициатива. Вдова рыдала, умоляла не трогать "бедного мальчика" и, по итогам, получила прощение – с оговоркой, что мальчик будет не позднее весны представлен королю и немедленно по достижении им четырнадцати лет отправится на военную службу в гарнизон. От послушности вдовы зависело, будет это северный гарнизон, который то и дело атакуют чудовища из-за гор, или спокойный южный. Вдова поняла.

Постепенно приближался праздник поворота солнца. Шеан украсился лентами и ветками вечнозеленых кустарников, замок постепенно снова начал наполняться гостями со всей Стении и из-за границы. Прибыли остеррадские послы – с дарами, вежливые и какие-то напуганные. Эмирцы как обычно прислали дары.

Дойл разрывался между необходимостью проверять каждого новоприбывшего, сверяться со своими карточками на всех дворян и собирать бесконечные слухи, сплетни и разговоры, чтобы обеспечить хотя бы видимость безопасности, и желанием закрыться в своих комнатах и не выходить до тех пор, пока это праздничное безумие не закончится.

Разумеется, необходимость перевешивала – и он появлялся на каждом пиру, радуя своих и чужих вельмож собственной недовольной физиономией и редкими, но ядовитыми замечаниями. В добавок ко всему, леди Харроу уже который день в замке не показывалась – что лишало Дойла последней надежды на то, чтобы получать от застолий и празднеств удовольствие. Впервые заметив ее отсутствие, Дойл даже задумался о том, чтобы послать к ней Джила с запиской или устным вопросом – но решительно отказался от этой мысли. Он не желал выглядеть глупо, поэтому ограничился тем, что через людей Рика убедился в том, что она в порядке и находится в своем доме в столице.

Наконец, наступил праздничный день. Словно в насмешку над Стенией и всеми торжествами, солнце решило не показываться – небо с утра было затянуто серыми облаками, из которых сыпал мелкий дождь вперемежку со снегом. Впрочем, это не помешало Эйриху объявить, что, несмотря на погоду, торжественная процессия пройдет по городу – к радости всего двора и к искреннему неудовольствию Дойла. Он был готов мокнуть под дождем ради блага страны, но никак не во имя древних традиций.

Эйрих, кажется, угадал его недовольство, потому что прежде, чем выйти из зала, обернулся и ободряюще сжал его плечо. Дойл закатил глаза, надеясь, что Эйрих угадает также и ответ: да, он будет в полном порядке, когда праздник закончится. И в еще большем порядке, когда, к концу зимы, вся придворная свора разъедется по своим имениям до начала осени.

Между тем, длинная конная процессия во главе с Эйрихом выползла на главную улицу и неторопливо поползла вперед. Дойл ехал рядом с братом, чуть отставая, но был совершенно спокоен – тени и стража оцепили всю столицу, проверили каждую крышу, каждое чердачное окно – если после этого откуда-нибудь вылетит шальная стрела, можно будет с уверенностью сказать, что ее выпустил сам Всевышний или враг его. Людям на это не оставили никакой возможности.

Эйрих ехал гордо, то и дело приветственно вскидывая руку вверх. Народ толпился по краям улиц и высовывался из окон, чтобы увидеть своего короля во всем великолепии.

 – Блестишь, как новенькая монета, – тихо сказал ему Дойл, чтобы никто посторонний не услышал.

 – А ты мрачен и черен, как головешка, – шепнул в ответ Эйрих. – Учти, если вечером сегодня будешь сидеть с таким же лицом, я все-таки сумею тебя напоить допьяна.

 – Придется пить одну воду, – отозвался Дойл, внутренне содрогаясь от этой угрозы. Как показывали многочисленные попойки еще до войны, будучи пьяным, Дойл был способен на многое – в основном на то, за что потом бывает очень стыдно.