Текст книги "Шёпот колокольни (СИ)"

Автор книги: Екатерина Русакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 10. Маска короля.

Праздник шутов в Париже взорвал город красками и криками. Площадь перед ратушей, обычно мрачная от теней высоких зданий, теперь кишела людьми в пестрых костюмах. Деревянные подмостки, украшенные гирляндами из лука и чеснока (символы против злых духов), трещали под ногами пляшущих скоморохов. Воздух был густ от запаха жареных каштанов, медовухи и пота – сладковато-кислый коктейль, щекочущий ноздри. Над толпой колыхались чучела из соломы, одетые в лохмотья судей и епископов, а дети, вымазанные сажей, бегали с погремушками из тыкв.

Квазимодо стоял в тени арки, его пальцы сжимали деревянную маску – лицо короля с улыбкой, застывшей между насмешкой и болью. Маска, вырезанная им ночами, пахла свежей краской и сосновой смолой. Под плащом из грубой мешковины дрожала рубаха, пропитанная запахом колокольной бронзы. Он боялся выйти. Боялся, что маска сорвётся, и толпа увидит его лицо – изуродованное, как лицо каменного горгулья.

– Она сказала: «Ты должен»,– напомнил он себе, вспоминая, как Эсмеральда вплела в его волосы алую ленту.

– Ты должен, – сказала тогда Эсмеральда, её голос звучал как шелест шёлка, смешанный с звоном колокольчиков на её запястьях. – Не прячь своё сердце за камнями. – Её пальцы, пахнущие ладаном и гранатом, скользнули по его виску, оставляя след тепла. Квазимодо замер, чувствуя, как её дыхание, сладкое от мёда и терпкое от полыни, касается его шеи.

– Они боятся того, чего не видят. Покажи им огонь, что горит под твоей кожей. – Она прижала ладонь к его груди, и он почувствовал, как её ноготь, острый как коготь совы, слегка впивается в ткань. – Твой гнев – это твой голос. Пусть услышат. Пусть увидят не тебя, а твой гнев. Гнев против их лжи. – сказала девушка, касаясь шрама на его щеке.

Из толпы донесся грохот барабанов. На помост взбежал шут в костюме паяца, лицо его было выкрашено в синий и золотой – цвета королевского герба.

– Народ! – завопил он, размахивая бубном с колокольчиками. – Сегодня законы пишут безумцы! Сегодня король – тот, кто осмелится стать им!

Толпа взревела. Квазимодо вдохнул полной грудью, и запах страха смешался с запахом свободы. Он надел маску.

Мужчина вышел медленно, как тень, вытягивающаяся при закате. Сначала его не заметили. Но когда он взобрался на колокол Жанна, висевший на временной перекладине, воздух дрогнул. Удар колокола – низкий, яростный, как рёв медведя – заставил смолкнуть толпу.

– Кто ты?! – закричал кто-то.

Квазимодо дёрнул цепь снова. Звук покатился волной, сбивая с ног ворон на крышах.

– Я – Король Без Лица! И сегодня вы будете судить не меня, а себя!– под маской его голос прозвучал глухо, но властно.

Он спрыгнул на помост, его плащ взметнулся, открывая тело, обмотанное цепями – символы пут, которые город наложил на отверженных. Толпа замерла, заворожённая. Даже дети перестали бросать гнилые яблоки в чучела.

Эсмеральда стояла у фонтана, её пальцы сжимали медный амулет – тот самый, что Квазимодо подарил ей в катакомбах. Её платье, сшитое из сотни лоскутов, переливалось всеми оттенками заката. Каждый лоскут был в память о спасенной жизни. На запястьях звенели браслеты с колокольчиками, отлитыми из расплавленных монет – подарок цыганских кузнецов. Она наблюдала, как Квазимодо двигается – неловко, но с неожиданной грацией, будто колокол диктовал ему ритм.

– Ты видишь? – прошептала она, обращаясь к старику Раулю, присевшему на корточки рядом. – Он не прячется.

– Прячется, – хрипло ответил старик, пуская кольцо дыма из трубки. – За маской. Как все мы.

– Нет. – Она покачала головой, и в её глазах вспыхнули искры. – Маска – это его правда.

Квазимодо вёл толпу к собору. Люди, охмелевшие от свободы, пели ппохабные песни, но их голоса сливались с гулом Жанны, превращаясь в гимн. У ворот Нотр-Дама он остановился, подняв руку.

– Здесь! – его голос прорвался сквозь маску. – Здесь судили невинных!

Толпа затихла. Кто-то бросил камень в витраж с изображением святого. Стекло рассыпалось алмазным дождём.

– Прекрати! – из толпы вырвалась женщина в платке, лицо её было искажено яростью. – Это святое место!

– Святое? – Квазимодо сорвал с чучела судьи треуголку и швырнул её в толпу. – Здесь свято только лицемерие!

Эсмеральда пробилась к нему, её браслеты звенели тревожно. Она взяла его за руку, и он почувствовал, как её пальцы дрожат.

– Ты переходишь черту, – прошептала она. – Они могут узнать тебя.

– Пусть узнают! – он дёрнул цепь, и Жанна взвыла. – Пусть увидят, что их страх – всего лишь маска!

Она прижала его ладонь к своей груди, где под тканью билось сердце.

– Ты прав, – сказала она громко, чтобы слышали все. – Но гнев должен родить не хаос, а перемены. Покажи им, какой ты король!

Толпа зашумела. Кто-то засмеялся, кто-то завыл. Квазимодо, глядя в её глаза, увидел в них не страх, а гордость.

– Хорошо, – он повернулся к толпе. – Сегодня вы будете судить меня!

Он сорвал маску.

Тишина ударила громче колокола. Квазимодо стоял, подняв голову, его шрам на щеке блестел в свете факелов, как влажный рубин. Женщина в платке ахнула, прикрыв рот ладонью, от которой пахло луком и страхом. Ребёнок заплакал, и его всхлипы смешались с треском догорающих факелов.

– Урод… – прошипел кто-то из толпы, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец.

Эсмеральда шагнула вперёд. Звон её браслетов разрезал тишину, как нож масло.

– Да! Урод! – её голос звенел, будто тысячи осколков витражного стекла. – Тот, кто звонил в колокола, когда ваши дети задыхались от лихорадки! – Она сорвала с себя шаль – пурпурную, как закат, пахнущую дымом и шафраном и накинула её на его плечи. Ткань, мягкая словно лепестки мака, обволокла его, а её пальцы, горячие от гнева, сжали его ладони. – Его лицо вы видите. А своё – нет. Вы называете его монстром? – её смех звенел, как разбитое стекло. – Тогда я – его ведьма.

– Ты… не боишься? – прошептал Квазимодо, глотая комок в горле. Его пальцы дрожали, цепляясь за её рукав, расшитый серебряными нитями, холодными на ощупь.

– Боюсь, – она улыбнулась, и в уголках её губ заплясали искорки. – Но не тебя. – Её рука скользнула по его щеке, шрам под пальцами казался шершавым, как кора старого дуба. – Видишь? Твоя боль – как эти цепи. – Она дотронулась до железного обруча на его запястье, от которого пахло ржавчиной и потом. – Но сегодня мы их разобьём. Вместе.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Не в лоб, не в щёку – в губы. Долго, нежно, словно выдыхая в него всю свою ярость и нежность. Толпа ахнула.

Квазимодо закрыл глаза, боясь, что это сон. Её губы пахли гранатовым мёдом и полынью, а руки, обвившие его шею, дрожали, но не отпускали.

–Теперь ты мой король, – прошептала она, отстраняясь. – А я – твоя правда.

Праздник разошёлся к утру. На площади остались лишь клочья бумаги да потухшие факелы. Квазимодо сидел на ступенях собора, сжимая в руках маску. Эсмеральда, прислонившись к его плечу, смотрела на первые лучи солнца.

– Ты испугался? – спросила она, касаясь шрама на его руке.

– Нет. – он улыбнулся, и это было странно – улыбка на его лице. – Потому что ты была рядом.

– Завтра они снова назовут тебя уродом. – она взяла маску, провела пальцем по трещине на лбу.

– Знаю. – он поднял голову, глядя на колокольню. – Но сегодня... сегодня они услышали звон.

Ветер донёс запах дыма и свежего хлеба. Где-то в переулке запел дрозд. Эсмеральда положила голову ему на плечо, и он почувствовал, как её волосы, пахнущие дождём и свободой, касаются его шеи.

– Спасибо, – прошептал он, и его губы, потрескавшиеся от ветра, коснулись её волос, пахнущих дождём и кипарисом.

– За что? – она прижалась щекой к его плечу, и он почувствовал, как её ресницы, влажные от утренней росы, дрогнули.

– За то, что... – он замолчал, глядя на маску у себя в руках. Краска на ней уже облупилась, обнажив сучковатую древесину. – За то, что научила меня слышать тишину. – Его пальцы провели по её спине, ощущая под тонкой тканью шрамы, оставленные жизнью. – Раньше я думал, она пуста. А теперь... – он закрыл глаза, вдыхая аромат её кожи – смесь миндаля и пепла. – Теперь в ней твой смех

Они сидели так, пока колокол Эола не прозвонил рассвет – чистый, как её смех, звон, разорвавший тишину.

***

Где-то в тени колокольни, затаившись за статуей святого, стоял судья Марсель. Его пальцы, обтянутые чёрной перчаткой, сжали край мантии так, что костяшки побелели. Он наблюдал, как Эсмеральда смеётся, а её рука нежно лежит на плече урода.

– Свобода? – прошипел он, и в его голосе зазвенела ядрёная злоба. – Вы ещё узнаете, что такое клетка.

Судья повернулся к стражнику, приглушённо бросив:

– Собери людей. К рассвету они не должны уйти дальше собора.

Луна скрылась за тучами, а ветер донёс запах гари. Эсмеральда вздрогнула, инстинктивно прижавшись к Квазимодо.

– Ты чувствуешь? – спросила она, вглядываясь в темноту.

Он кивнул. Тишина вокруг была слишком гулкой, словно город затаил дыхание.

Глава 11. Поцелуй на пепле.

Туман, густой и холодный, окутал Париж, словно саван. Луна, спрятавшаяся за облаками, оставляла улицы в полумраке, где силуэты домов казались гигантскими надгробиями. Воздух был насыщен запахом гари – старый амбар пылал на окраине, а дым стелился к собору, словно предвестник беды.

Квазимодо и Эсмеральда бежали, спотыкаясь о булыжники. За их спинами уже слышался лязг алебард...

Эсмеральда шла рядом, её пальцы впились в его плащ. Её платье, некогда ярко-синее, теперь было вымазано сажей и грязью. На шее болтался медный колокольчик – подарок Квазимодо, – его тихий звон сливался с её прерывистым дыханием.

– Здесь! – она рванула его в узкий переулок, где стены домов почти смыкались над головой. – Через колодец... помнишь?

Квазимодо кивнул, ощущая, как рана на плече пульсирует в такт сердцу. Колодец, заваленный мусором, вел в старые водостоки – лабиринт, где они когда-то прятались от дождя.

– Сначала ты, – прошептал он, сдвигая тяжёлую крышку. Запах плесени и гниющих листьев ударил в нос.

– Нет. Вместе. – Она схватила его за руку, и её ладонь, липкая от крови и пота, дрожала, но не отпускала.

Они спустились вниз, цепляясь за скользкие камни. Вода по щиколотку леденила ноги, а где-то впереди слышался шорох. Крысы это были или шаги преследователей, они не понимали.

Судья Марсель стоял у входа в переулок, его чёрная мантия сливалась с тенями. Лицо, бледное от ярости, исказилось в гримасе, когда он наступил на кровавый след.

– Найдите их! – его голос, хриплый и надтреснутый, эхом разнёсся по улице. – Живыми или мёртвыми!

Стражники, вооруженные алебардами и факелами, ринулись в темноту. Огоньки их светильников отражались в лужах, как глаза голодных волков.

– Здесь, – один из них тыкнул пальцем в колодец. – Кровь на краю.

Марсель усмехнулся, доставая из-за пояса флакон с маслянистой жидкостью.

– Зажгите факелы. Мы выкурим крыс из норы. – воодушевлённо сказал он.

Эсмеральда и Квазимодо пробирались по тоннелю, согнувшись вдвое. Вода, поднимаясь по колено, хлюпала, а с потолка капала жижа, пахнущая железом и гнилью.

– Дальше... – Эсмеральда споткнулась о что-то мягкое – труп крысы, раздувшийся от воды. – Здесь поворот налево.

Квазимодо, прижимая руку к ране, замер. Его слух, отточенный годами в колокольне, уловил глухой гул.

– Огонь, – прошептал он. – Они подожгли вход.

Дым, едкий и чёрный, пополз по тоннелю. Эсмеральда закашлялась, прижимая к лицу край платья.

– Надо назад! – она потянула его, но он упирался, как скала.

– Нет. – Он указал вперёд, где вода уходила в узкую щель. – Там выход. Помнишь?

Она кивнула, вспоминая, как они недавно пролезли здесь с цыганскими детьми, спасаясь из плена. Но теперь щель казалась уже, а дым заполнял лёгкие, словно жидкий свинец.

– Я... я не пролезу, – выдавила она, глотая воздух.

– Пролезешь. – Он схватил её за талию, подняв, как перо. – Я буду сзади.

Её платье зацепилось за камень, ткань с треском порвалась. Колокольчик на шее зазвенел громче, будто зовя смерть.

– Быстрее! – крикнул Квазимодо, чувствуя, как огонь лижет пятки.

Они вывалились на мостовую у подножия Нотр-Дама. Воздух, холодный и свежий, обжёг лёгкие. Эсмеральда рухнула на камни, её пальцы впились в землю, смешанную с пеплом.

– Встань, – Квазимодо тянул её за руку, но сам шатался от потери крови. – Они близко.

Из переулка высыпали стражники. Марсель шёл впереди, его лицо, освещённое факелами, напоминало маску демона с фресок.

– Игра окончена, – прошипел он, останавливаясь в трёх шагах. – Отдайте мне ведьму, и я позволю тебе умереть быстро, урод.

Квазимодо выпрямился, заслонив собой Эсмеральду. Его горб, обычно сгорбленный, казался теперь доспехом.

– Ты... ты боишься её, – сказал он, и голос его, хриплый от дыма, заставил стражников замереть. – Потому что она свободна. А ты... – он показал на клетку с воронами, которую нёс один из солдат, – ...всего лишь тюремщик.

Марсель вздрогнул, его пальцы сжали рукоять кинжала.

– Возьмите их! – воскликнул он.

Эсмеральда вскочила, выхватив из-за пояса крошечный кинжал. Её глаза, тёмные как бездонные колодцы, сверкали в свете факелов.

– Ты хочешь мою душу, Марсель? – её голос звенел, как разбитое стекло. – Тогда возьми её из моих рук!

Она бросилась вперёд, её движения напоминали танец – быстрый, непредсказуемый. Кинжал сверкнул, разрезая воздух, и стражник, стоявший ближе всех, рухнул с перерезанным горлом.

– Свинья! – заорал Марсель, отступая. – Сожгите их!

Факелы полетели в их сторону. Квазимодо схватил Эсмеральду, прикрыв своим телом. Огонь лизнул его плащ, запах палёной шерсти заполнил воздух.

– Нет! – закричала Эсмеральда, вырываясь. – Ты горишь!

Он покачал головой, срывая горящую ткань. Под плащом оказалась кольчуга из сплетённых цепей – подарок цыганских кузнецов за спасение детей.

– Не сегодня, – прошипел он, размахивая цепью как бичом.

Марсель, обезумев от ярости, ринулся вперёд. Его кинжал блеснул в полумраке, но Квазимодо перехватил удар, цепь обвилась вокруг клинка. Металл скрежетал, высекая искры.

– Ты проиграл, – сказал Квазимодо, прижимая судью к земле. – Твои страхи... они сожрали тебя.

Марсель, вырываясь из железных объятий цепи, захрипел:

– Ты думаешь, она любит тебя? – его смех, хриплый и надломленный, эхом отразился от стен собора. – Она жалеет урода! Через неделю её глаза наполнятся отвращением, как у всех!

Квазимодо вздрогнул, но Эсмеральда встала между ними, её голос прозвучал, как удар хлыста:

– Твои слова – прах. – она наклонилась, чтобы он видел её глаза – без тени сомнения. – Когда он касается меня, я чувствую, как бьётся его сердце. А твоё… – её пальцы сжали амулет на шее Марселя – крошечный крест, – …оно замолчало давно. Замолчало от страха, что кто-то увидит тебя настоящего.

Марсель, ползя по мокрым камням, выплюнул сгусток крови. Его пальцы, обожжённые факелами, впились в грязь, оставляя борозды, похожие на следы когтей.

– Убей меня, – голос его скрипел, как ржавые петли. – Стань такой же, как я… Войди в тьму, где нет ни колоколов, ни… – он закашлялся, запах гнили изо рта заставил Эсмеральду сморщиться, – …ни этой проклятой надежды.

Эсмеральда опустилась на колени, её платье пропиталось ледяной водой, но она не чувствовала холода.

– Твоя тьма – это выбор, – она провела пальцем по его ладони, ощущая липкую кровь и дрожь. – А моя… – её взгляд метнулся к Квазимодо, который, стиснув зубы, перевязывал рану обрывком плаща, – …она рассеивается, когда он смотрит на меня. Даже сейчас.

Стражники, ошеломлённые, бросили оружие. Марсель, скуля, пополз к собору, его чёрная мантия волочилась по земле, как крылья сломанной птицы.

Квазимодо рухнул на колени, кровь сочилась сквозь пальцы. Эсмеральда прижала к ране подол платья, её слёзы падали ему на руки.

– Ты... ты должен жить, – прошептала она. – Я не переживу это снова.

Он поднял дрожащую руку, коснувшись её щеки.

–Ты… ты целовала меня при всех. – голос его сорвался на шёпот, словно боялся разбить хрупкость момента. – Зачем? Я… я ведь…

Эсмеральда прижала его руку к своей груди, где под рваной тканью билось сердце – быстро, как крылья испуганной птицы.

– Потому что ты пахнешь дождём на камнях, – прошептала она, вдыхая запах его кожи – медь, дым и что-то неуловимо родное. – А ещё потому, что твои глаза… – её пальцы дрогнули, касаясь шрама на его щеке, – …они светятся, когда звонит Эола. Как в тот день, когда ты показал мне надежду.

Он закрыл глаза, вспоминая, как её смех сливался с колоколами, а её волосы пахли дымом и свободой.

– Но я… я не заслужил… – прошептал он.

– Заслужил! – она резко сжала его пальцы, и боль от ран смешалась со сладким жжением в груди. – Ты спас их. Ты спас меня.

Их поцелуй длился вечность. Её губы были солёными от слёз и сладкими от гранатового мёда, который она ела утром. Квазимодо, забыв о боли, втянул этот вкус, как утопающий – глоток воздуха. Её руки, обвившие его шею, дрожали, но не отпускали, словно боялись, что он рассыплется в прах.

– Ты… – она прошептала, прервав поцелуй, – …пахнешь травой и железом. Как колокольня после грозы.

Он прижал лоб к её плечу, вдыхая запах её волос – дым, полынь и что-то неуловимо тёплое, как воспоминание о материнской колыбельной.

– А ты… – его голос сорвался, – …пахнешь жизнью. Даже здесь, среди смерти.

Снежинки таяли на её ресницах, смешиваясь со слезами. Где-то вдали зазвонил Амариллис, но теперь его грусть звучала как обещание, что все будет хорошо.

Глава 12. Звон рассвета.

Рассвет застыл на краю горизонта, словно не решаясь нарушить хрупкую тишину. Первые лучи солнца пробивались сквозь туман, окрашивая шпили Нотр-Дама в розовато-золотые тона. Воздух был свеж и прозрачен, пах мокрым камнем и дымом от догорающих факелов. На крыше собора, среди каменных горгулий, замерших в вечном крике, стояли двое – Квазимодо и Эсмеральда. Их тени, сплетённые воедино, тянулись к городу, который ещё спал, не зная, что его сердце уже изменилось.

Квазимодо опёрся на парапет, его пальцы скользнули по шершавой поверхности камня. Рубаха, пропитанная кровью и потом, прилипла к телу, но он не чувствовал дискомфорта – только лёгкое жжение в ране на плече, перевязанной лоскутом ее платья. Эсмеральда стояла рядом, её волосы, распущенные ветром, пахли дымом и полынью. На шее поблёскивал медный колокольчик – тот самый, что он подарил ей в катакомбах.

– Ты слышишь? – она обернулась к нему, её голос слился с шелестом утреннего ветра. – Город дышит. Как будто впервые за сотни лет.

Он кивнул, не в силах оторвать взгляд от её профиля, освещённого солнцем. Шрам на её щеке, тонкий и почти незаметный, казался ему теперь не изъяном, а знаком силы.

– Это твоя заслуга, – пробормотал он, сжимая в кармане резную фигурку – их двоих, держащихся за руки. – Ты заставила их услышать.

– Мы, – поправила она, касаясь его ладони. Её пальцы, холодные от утреннего воздуха, дрожали, но тепло, исходившее от неё, согревало сильнее любого костра. – Ты научил их, что даже тишина может быть громче крика.

Внизу, на площади, начали собираться люди. Сначала робко, поодиночке, потом группами. Они указывали на крышу, шептались, но в их голосах не было прежней ненависти – лишь изумление и страх перед неизвестным.

– Они боятся, – сказал Квазимодо, ощущая, как сжимается горло. – Боятся того, что не понимают.

– Потому что ты показал им себя, – Эсмеральда взяла его за руку, ведя к краю крыши. – Не маску. Не легенду. Тебя.

Он замер, глядя вниз. Высота, которая всегда была его убежищем, теперь казалась пропастью, готовой поглотить всё, что он обрёл.

– А если они... – он сглотнул, – ...снова отвергнут?

– Тогда мы уйдём, – она прижалась к его плечу, и запах её волос – дым, трава и что-то сладкое, как мёд, – обволок его. – Но сегодня... сегодня они смотрят на тебя. Не на горб. Не на шрамы. На того, кто спас их от самих себя.

Солнце поднялось выше, и колокол Эола запел – чистый, высокий звук, наполнивший воздух дрожью. Квазимодо вздрогнул, почувствовав, как вибрация проходит сквозь камень под ногами.

– Звони со мной, – сказала Эсмеральда, подводя его к цепи. – Пусть это будет наш звон.

Он колебался, но её пальцы, уверенные и тёплые, сомкнулись на его руке. Первый удар колокола прозвучал робко, но второй – мощно, как удар сердца. Звук покатился по городу, заставляя людей внизу задирать головы.

– Это... это не просто звон, – прошептала Эсмеральда, закрывая глаза. – Это голос, который ты прятал.

Квазимодо смотрел на неё, на то, как солнечные лучи играют в её волосах, превращая их в жидкое золото. Внезапно он понял: её танец, её смех, её упрямство – всё это стало частью его собственного языка.

– Стой, – он остановил её руку, дрожащую на цепи. – Я... я хочу дать тебе что-то.

Из кармана он достал кольцо – медное, с крошечным колокольчиком внутри.

– Это голос, который ты вернула мне, – он надел кольцо ей на палец, его шершавые пальцы дрожали. – Теперь он твой.

Кольцо, холодное от утренней росы, дрожало в его руках. Квазимодо провёл пальцем по гравировке внутри – «QE», буквы, вырезанные ночью при свете свечи.

– Когда я делал его… – голос его дрогнул, – …я слышал твой смех. Даже в тишине.

Эсмеральда коснулась металла, ощущая шероховатости, оставленные резцом. Запах меди, смешанный с запахом его кожи – дождь и старая бронза, – ударил ей в ноздри.

– Ты плавил колокола ради этого? – спросила она, поднося кольцо к свету.

– Нет. – он потупился. – Расплавил цепи.

Её пальцы сжали его ладонь, и колокольчик внутри кольца зазвенел, как эхо их первого танца.

Эсмеральда подняла руку, и колокольчик зазвенел, сливаясь с эхом Эолы.

– Он будет звенеть, даже если нас не станет, – она улыбнулась, и в её глазах отразилось солнце. – Как обещание.

К ним поднялись цыгане – старик Рауль, Амара с повязкой на руке, дети, которые теперь смеялись, а не плакали. Они принесли хлеб, сыр и кувшин вина, пахнущего ягодами и летом.

– Ты останешься? – спросила Амара, разливая вино в глиняные чаши. – Или уйдёшь искать новую колокольню?

Квазимодо посмотрел на Эсмеральду. Она сидела на краю крыши, свесив ноги в пропасть, и плела венок из плюща и полевых цветов.

– Мы остаёмся, – сказал он твёрдо. – Потому что наш дом – не камни. Он – здесь. – Он прикоснулся к её спине, ощущая под пальцами узор шрамов, оставленных цепями.

Эсмеральда повернулась, её венок, увенчанный колокольчиком, блеснул в свете.

– Ты ошибся, – она надела венок ему на голову. – Наш дом – это мы.

Старик Рауль хрипло рассмеялся, пуская кольцо дыма из трубки:

–Поэты. Вам бы на рынке стихи продавать. – сказал он.

Амара протянула Эсмеральде чашу с вином. Напиток пах диким виноградом и горьковатой корой дуба – рецепт, известный только цыганским старейшинам.

– Это для храбрости, – хрипло сказала она, указывая на шрам на руке Квазимодо. – Или для забытья.

– Мне хватит её храбрости, – он кивнул на Эсмеральду, чьи пальцы вплетали цветок в его волосы.

Один из детей, мальчик с лицом, вымазанным в ежевике, сунул ему в руку горсть лепестков.

– Это для колоколов! – прощебетал он. – Чтобы они пели слаще!

Квазимодо рассмеялся, и звук, низкий и хриплый, удивил даже его самого. Запах лепестков – роза и мята – напомнил ему тот день, когда она впервые вошла в колокольню.

Когда толпа разошлась, а солнце начало клониться к закату, они остались вдвоём. Эсмеральда достала из складок платья засушенный цветок – тот самый, что он бросил ей в темнице.

– Помнишь? – она вплела его в его волосы. – Ты сказал, что он пахнет свободой.

– А теперь пахнет тобой, – он прижал цветок к губам, вдыхая аромат – пыль, время и что-то неуловимо нежное.

Она взяла его лицо в ладони, её пальцы скользнули по шрамам, морщинам, каждому изъяну, как будто читая карту его жизни.

Эсмеральда скользнула взглядом по его лицу – каждый шрам, каждая неровность были ей дороже церковных фресок. Она вспомнила, как впервые коснулась его руки в темнице: тогда он отпрянул, будто её пальцы были раскалённым железом. Теперь же его кожа, грубая от работы с цепями, казалась ей самой мягкой тканью на свете.

– Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? – её голос дрогнул, как струна. – Не горб. Не шрамы. Я вижу человека, который вырезал птиц, чтобы они напоминали мне о небе. Который звонил в колокола, когда я плакала.

Он закрыл глаза, чувствуя, как её дыхание, тёплое и сладкое от вина, смешивается с запахом его слёз.

– Ты прекрасен, – прошептала она. – Несмотря ни на что.

Он закрыл глаза, чувствуя, как её губы касаются его лба, щёк, губ. Этот поцелуй был нежнее первого – не вспышка страсти, а тихое признание.

Её губы коснулись его робко, словно боялись разбудить боль, спавшую под шрамами. Он почувствовал вкус граната и полыни – следы цыганского вина на её языке. Его пальцы вцепились в её платье, шершавые от засохшей грязи, но она не отстранилась.

– Ты… ты как рассвет, – прошептал он, касаясь лбом её виска. – Приходишь, даже когда ночь кажется бесконечной.

Она рассмеялась, и звук этот зазвенел, как колокольчик на её шее.

– А ты – как колокол. Даже в тишине твой звон живёт во мне.

Где-то внизу зазвонили колокола – уже не Жанна с её гневом, не Амариллис с грустью, а новый звон, рождённый их историей. Звон, в котором смешались надежда, боль и бесконечная благодарность.

– Я не умею любить... – начал он, но она положила палец ему на губы.

– Ты уже любишь. Всей своей тишиной. Всеми своими колоколами.

Они сидели так, пока звон не стих, а звёзды не зажглись над Парижем. Город, который когда-то отверг их, теперь спал под их песню – песню двух душ, нашедших друг друга в лабиринте из страха и света.