Текст книги "Шёпот колокольни (СИ)"

Автор книги: Екатерина Русакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 4. Уроки доверия.

Колокольня Нотр-Дама на рассвете напоминала гигантскую каменную ультрамариновую раковину. Она, словно древний страж, возвышалась над спящим Парижем. Её каменные стены, покрытые лишайником и трещинами, хранили следы столетий – царапины от цепей, пятна воска от свечей, выцветшие граффити паломников. Воздух был насыщен запахом старой бронзы и влажного камня. В узких окнах-бойницах, затянутых паутиной, переливались капли росы, словно слезы самого собора. Лучи солнца, пробиваясь сквозь окна, золотили пыль, витавшую в воздухе, превращая её в танцующие частицы света. Где-то высоко, в нишах под потолком, ворковали голуби, их крылья шуршали, как пергамент.

Под ногами Эсмеральды скрипели половицы, пропитанные маслом от колокольных механизмов. Эсмеральда поднялась по винтовой лестнице, её пальцы скользили по влажным от утренней росы перилам. В корзине, прижатой к бедру, шелестели пучки зверобоя, ромашки и корня окопника – травы, собранные у реки накануне. Запах земли и мяты смешивался с её собственным ароматом – дымом костра и горьковатой полынью.

– Квазимодо? – её голос, мягкий, как шёпот ветра в листве, разнесся под сводами. Ответом стал глухой удар колокола Амариллис – звук, похожий на стон.

Она нашла его в дальнем углу колокольни, склонившимся над деревянной дощечкой. Его огромная спина, покрытая плащом из грубой мешковины, напоминала горб мифического тролля. Пальцы, искривлённые и покрытые занозами, ловко орудовали резцом, вырезая из липы изгибы женской фигуры.

– Принесла тебе травы, – сказала Эсмеральда, ставя корзину на стол, заваленный стружкой. – Для ран на руках. И… для души.

Эсмеральда взяла его руку, ощутив под пальцами шрамы, грубые, как кора векового дуба. Она провела подушечкой большого пальца по застарелой царапине, и Квазимодо вздрогнул, будто от прикосновения к раскалённому металлу.

– Этот шрам – от падения с Жанны, да? – спросила она, уловив запах ржавчины, исходивший от его плаща. – Ты звонил так яростно, что сорвался с цепи. – Её голос звучал мягко, но в нём слышалось знание, словно она видела это во сне.

Он кивнул, не поднимая глаз. – Колокол пел о несправедливости. Я… я не смог остановиться.

Квазимодо вздрогнул, но не поднял головы. Его левый глаз, прищуренный от старого шрама, следил за линией резца.

– Зачем ты принесла травы? – пробормотал он. – Я не болею.

– Ложь. Каждый шрам – это болезнь памяти. А я умею лечить и такие.

Она раздавила лист зверобоя между пальцами, и терпкий аромат заполнил пространство между ними. Квазимодо замер, вдыхая запах, который напомнил ему детство – мать, варившую отвар от лихорадки.

– Почему ты здесь? – спросил он, наконец подняв взгляд. Его правый глаз, золотистый и ясный, отразил её лицо, как зеркало. – Я… я не заслужил.

Эсмеральда улыбнулась, доставая из корзины медную чашу.

– Ты научишь меня их языку, – кивнула она на колокола. – А я научу тебя не прятаться.

Квазимодо провёл её к колоколу Эола, чья бронза была покрыта патиной, словно слезами времени. Его ладонь легла на цепь, и Эсмеральда почувствовала, как под ногами дрогнул пол.

– Слушай не ушами, – прошептал он. – Здесь. Он коснулся её груди над сердцем.

Колокол запел – один чистый удар, за которым последовала вибрация, наполнившая воздух дрожью. Эсмеральда закрыла глаза. Звук обволок её, как тёплая вода, смывая страх.

– Это… надежда? – спросила она, открыв глаза.

Квазимодо кивнул, его пальцы дрожали на цепи.

– Она всегда первая. Потом… – он дёрнул другую цепь, и колокол Жанна взревел, как раненый лев. – Гнев. Но не злой. Как буря, что очищает небо.

Эсмеральда засмеялась, и её смех слился с эхом.

– А грусть? – спросила она?

Он указал на Амариллис – колокол с трещиной у основания. Его удар прозвучал глухо, словно подавленный вздох.

– Он звонит по ночам, – сказал Квазимодо, – когда город спит, а мои мысли… слишком громкие.

– Давай позвоним вместе. – Она взяла его руку, положила на цепь Эолы.

Их пальцы сплелись на холодной цепи. Эсмеральда почувствовала, как под её ладонью пульсирует металл, словно живая вена. Первый удар колокола отозвался в груди глухим гулом, и она зажмурилась, впиваясь ногтями в его руку.

– Не бойся, – прошептал Квазимодо, его дыхание, тёплое и неровное, коснулось её уха. – Звук… он проходит сквозь тебя, но не ранит.

Она открыла глаза и увидела, как солнечный луч, пробившийся через окно, заиграл на его лице, смягчая шрамы. – Он… прекрасен, – выдохнула она, и её голос дрожал, как струна.

Их пальцы сплелись на холодном металле. Первый удар заставил Эсмеральду вскрикнуть – не от страха, а от восторга. Второй удар они сделали синхронно, и звон обрушился на собор волной. Квазимодо засмеялся – низко, хрипло, будто разучился это делать.

– Ты… ты слышишь? – он повернулся к ней, и в его глазах горели искры. – Это не просто звук. Это…

– Сердце, – закончила она, касаясь его груди. – Твоё сердце говорит через них.

Он отпрянул, но она не отпустила. Её пальцы скользнули по шраму на его щеке, ощущая неровности, как карту его боли.

– Почему ты не боишься? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Потому что ты научил меня слушать, – ответила она, и её губы коснулись его ладони – лёгкое, как крыло мотылька, прикосновение.

Они сидели на краю платформы, свесив ноги в пропасть. Эсмеральда разложила травы на тряпице, объясняя их свойства. Квазимодо слушал, украдкой вырезая её профиль.

– Ромашка – для спокойствия, – говорила она, вплетая цветок в его плащ. – А зверобой… он как солнце в темноте.

Он протянул ей фигурку – Эсмеральду в танце, с поднятыми руками и развевающимися волосами.

Он протянул ей деревянную фигурку, и её пальцы дрогнули, ощутив шероховатость необработанного дерева.

– Это я? – спросила она, поворачивая изваяние так, чтобы свет подчеркнул изгиб спины. – Но почему без лица?

Квазимодо потупился, его пальцы сжали резец так, что костяшки побелели. – Лица… я не видел. Только спину. Когда ты танцевала на площади. – Он сделал паузу, глотая ком в горле. – Ты уходила, а я боялся поднять глаза.

Эсмеральда прижала фигурку к груди. – Теперь я здесь. И ты можешь смотреть сколько захочешь.

Она взяла его руку, прижала к своему лицу.

– Ты передал душу. А это важнее.

Колокол Эола прозвонил вечерний удар. Где-то внизу запели монахи, но здесь, на высоте, их голоса слились с ветром.

– Завтра вернусь, – пообещала Эсмеральда, спускаясь по лестнице.

– Я… буду ждать, – прошептал он, сжимая в руке ромашку, которая пахла её волосами.

Когда шаги Эсмеральды затихли, Квазимодо поднял ромашку к лицу. Цветок пах её волосами – смесью дыма и дикого мёда. Он закрыл глаза, и в памяти всплыл образ:

Эсмеральда, кружащаяся под дождём, смех ее был звонким, словно колокольчик.

– Она вернулась, – подумал он, сжимая цветок так, что лепестки осыпались на пол. – Но как долго продлится этот сон?

Глава 5. Трещины в маске.

Колокольня Нотр-Дама, как гигантский каменный организм, дышала сквозь щели в стенах. Воздух был насыщен запахом старой бронзы и сырости, въевшейся в камни за века. На потолке, покрытом паутиной, висели крючья для фонарей, их ржавые цепи позвякивали при каждом порыве ветра. Где-то в вышине, среди балок, гнездились летучие мыши, их писк сливался с шелестом крыльев голубей. Колокол Жанна, покрытый патиной, напоминал спящего дракона – его трещина у основания была похожа на шрам от древней битвы. Квазимодо стоял на шаткой лестнице, подпирающей колокол Жанна. На нем была рубаха из грубого холста, заляпанная маслом и кровью. На шее – медный амулет с трещиной. Это был подарок Эсмеральды. Его пальцы сжимали масляный фонарь. Свет дрожал, отбрасывая на стены гигантские тени, которые плясали, словно демоны, спутанные в вечном противостоянии. Он пытался почитить треснувший механизм, но руки дрожали сильнее обычного. В ушах звучал её голос: «Ты не должен прятаться».

– Чёрт! – нож для резьбы соскользнул, впиваясь в ладонь. Кровь, тёплая и липкая, заструилась по запястью, окрашивая деревянные ступени в ржавый цвет. Квазимодо замер, глядя на рану, словно это была не его плоть, а ещё один изъян на уже изуродованном теле.

Эсмеральда вошла, неся корзину с новыми травами. Сегодня она была в платье цвета увядшей розы. На подоле был вышит узор из колокольчиков. Волосы ее были перехвачены шерстяной лентой, пахнущей дымом. Запах свежей мяты и чабреца смешался с металлическим душком крови.

– Что ты наделал? – её голос, обычно мягкий, зазвучал резко, как удар хлыста.

Квазимодо попятился, прижимая рану к груди. Фонарь упал, стекло разбилось, и пламя лизало масляную лужу, вспыхивая синим огнём.

– Не подходи! – прохрипел он, но она уже была рядом. Её пальцы, холодные и уверенные, обхватили его запястье.

– Дурак, – прошептала она, но в голосе не было гнева. – Ты же знаешь, я не уйду.

Она усадила его на груду мешков с шерстью, пахнувших плесенью и пылью. Достала из корзины полоску льняной ткани, склянку с мутной жидкостью и пучок тысячелистника.

– Это будет жечь, – предупредила она, разминая листья в ладонях. Сок растения, горький и терпкий, ударил в нос.

Квазимодо сглотнул, глядя, как она льёт настойку на рану. Боль пронзила руку, словно раскалённый гвоздь, но он не издал ни звука. Только зубы сжались так, что щёлкнула челюсть.

– Почему ты не кричишь? – спросила Эсмеральда, завязывая узел на повязке. Её пальцы скользнули по его ладони, ощущая грубые мозоли.

– Привык, – пробормотал он, отводя взгляд. В углу, на столе, лежала незаконченная фигурка – Эсмеральда в танце, но без лица. Как всегда.

Эсмеральда прижала ладонь к его груди, ощущая, как бьётся сердце – учащённо, как колокол в шторм. Её пальцы, холодные от ночного воздуха, дрожали, но движение было твёрдым. Запах тысячелистника, горький и землистый, смешивался с ароматом её волос – дым костра и дикий мёд.

– Ты помнишь, как в первый раз принёс мне воду? – спросила она, затягивая узел повязки. – Я была в клетке, а ты стоял в тени, словно призрак. Но твои глаза… они светились, как угли. – Она провела пальцем по его ладони, где засохла кровь. – Тогда я поняла: ты не монстр. Ты просто… забыл, как быть человеком.

Квазимодо сглотнул, глядя на её губы, которые шевелились, как лепестки мака. – Я… я боялся, что ты отшатнёшься. Как все.

Она взяла его руку, прижала к своей щеке. Его кожа, шершавая и горячая, контрастировала с её нежностью.

– Боль – это не то, к чему нужно привыкать, – сказала она, и её дыхание, пахнущее мёдом и полынью, коснулось его лица.

Они сидели у узкого окна, через которое лился лунный свет. Эсмеральда разложила на коленях сушёные цветы, сплетая их в гирлянду. Квазимодо, стиснув зубы, вырезал новую фигурку – птицу, запутавшуюся в колючей проволоке.

– Ты боишься, что я исчезну? – внезапно спросила она, не поднимая головы.

Нож дрогнул, оставив глубокий зарез на дереве.

– Ты… ты призрак, – выдавил он. – Призраки не остаются.

Эсмеральда взяла его руку и прижала к своему виску, где пульсировала жилка. – Чувствуешь? Это не призрак. Это кровь, которая бежит по жилам. Это страх, чтотыисчезнешь. – Её голос дрогнул, и в глазах блеснули слёзы, но она не дала им упасть. – Когда они вели меня на казнь, я думала не о смерти. Я думала, что ты останешься один. С колоколами… и своими фигурками.

Он потянулся к её лицу, но остановился в сантиметре.

– Я вырезал тебя каждую ночь. Чтобы… чтобы ты осталась. Хотя бы в дереве

Она повернулась к нему, и в её глазах отразилась луна – холодная, но живая.

– Призраки не чувствуют, – она взяла его руку, положила себе на грудь. Под тонкой тканью платья билось сердце, учащённое и громкое. – Слышишь? Это не эхо. Это я.

Он замер, пальцы непроизвольно сжались, чуть не разорвав ткань. Её кожа пахла дождём и дикими травами.

– А если они найдут тебя? – голос его сорвался на шёпот. – Судья… он не остановится.

– Тогда ты научишь меня звонить в Жанну. Чтобы мой гнев сжёг их планы. – Эсмеральда улыбнулась, но в улыбке не было радости.

Она коснулась его шрама на щеке, и он вздрогнул, как от прикосновения к огню.

– Ты… не должна видеть это, – он попытался отвернуться, но её пальцы удержали его лицо.

– Я вижу тебя, – прошептала она. – Не того, кем тебя назвали. А того, кто прячет душу за колоколами.

Она ушла на рассвете, оставив гирлянду из цветов на столе. Квазимодо поднял её к свету – бархатцы, ромашки, веточки чабреца. Запах напоминал о ней – навязчивый и успокаивающий.

Квазимодо сидел у окна, сжимая гирлянду из бархатцев. Его пальцы впивались в лепестки, и запах напоминал тот день, когда она впервые вошла на колокольню.

Тогда её платье было ярко-алым, а в волосах цвели живые колокольчики.

– Зачем ты здесь?– прошипел он, пряча лицо. Но она рассмеялась, и звонкий звук заполнил пространство, как удар Эолы.

– Чтобы научить тебя не бояться света, – ответила она, и с тех пор светом стал её смех.

У окна лежала новая фигурка – птица, у которой наконец появилось лицо. Грубое, несовершенное, но с глазами, полными света.

Он поднял резную птицу, чьё лицо теперь напоминало её черты. Глаза, вырезанные с неловкой тщательностью, светились, как два уголька.

– Ты ошиблась, – прошептал он. – Это не я вернул душу. Это ты научила меня её чувствовать.

Впамяти всплыли её слова: «Душа – это не то, что прячут. Это то, что отдают».

Он прижал фигурку к груди, где под рубахой лежал медный амулет – тот самый, что она подарила ему в день их первой встречи. Тогда он не понял, почему она выбрала колокол. Теперь знал: это был символ голоса, который она хотела вернуть ему.

Глава 6. Искра бунта.

Цыганский табор раскинулся на окраине Парижа, где Сена, словно змея, огибала заброшенную мельницу меж вековых ив, чьи ветви, словно руки старух, касались земли. Шатры из пестрой ткани, выцветшей под солнцем и дождями, тянулись вдоль реки, словно гирлянды. Повозки, расписанные киноварью и охрой, стояли полукругом, образуя живой щит от чужих глаз. На их дверцах красовались узоры в виде спиралей и глаз – символы защиты от сглаза. На повозках, украшенных резными узорами и медными колокольчиками, сушились ковры с геометрическими орнаментами – кроваво-красными, изумрудными, золотыми. Дети обмазанные глиной до колен, с браслетами на щиколотках гоняли по песку кур. Старухи в платках, расшитых бисером и монетами толкли в ступах сушёные травы, наполняя воздух горьковатым ароматом полыни.

Гул голосов смешивался с дребезжанием посуды, скрипом колёс и ржанием лошадей. Ветер трепал ленты в волосах девушек, а под ногами песок, ещё тёплый после дневного зноя, щекотал босые ступни. Запах жареной баранины, дыма и конского пота висел в воздухе, как плотная завеса.

Ночное небо, усыпанное звёздами, отражалось в чёрной воде. Воздух дрожал от звуков цимбал и хриплого голоса скрипки – мелодия, передававшаяся из поколения в поколение, словно заклинание. Костер, вздымавший языки пламени к луне, бросал алые блики на лица танцоров.

Эсмеральда, стоя в центре круга, сбросила плащ, открыв платье из синего бархата, расшитого серебряными нитями – узорами в виде спиралей, символизирующих вечное движение. Её босые ноги касались земли, словно разговаривая с ней на забытом языке.

– Приди, – крикнула она через плечо, обращаясь к тени за деревом. – Или ты боишься, что огонь обожжёт твою маску?

Квазимодо, закутанный в плащ из грубой мешковины с выгоревшими пятнами, сделал шаг вперёд. Его лицо, скрытое под капюшоном, было обрамлено тенями, но глаза – один прищуренный, другой широко открытый – сверкали, как угли. Руки, спрятанные в складках ткани, сжимали резную фигурку птицы, которую он вырезал накануне.

– Я… я не умею танцевать, – пробормотал он, но звук его голоса потонул в ритме бубна.

Эсмеральда улыбнулась, схватила его за запястье и втянула в круг. Запах дыма, смешанный с ароматом её кожи – корица и дикий шалфей – ударил ему в нос.

– Ты слышишь, как бьётся бубен? – Она прижала его ладонь к своей груди. – Это тот же ритм, что и в колоколах. Только здесь он… живой.

Цыгане запели хрипловатую песню на забытом языке, а старейшина бросил в костёр горсть сухих лепестков – пламя вспыхнуло синим, осыпая танцоров искрами. Эсмеральда подняла руки к луне, её серебряные браслеты зазвенели, будто отвечая звёздам.

– Это танец огня и тени, – прошептала она, касаясь пальцами век Квазимодо. – Здесь каждый шаг – просьба к духам. Каждый поворот – признание в том, что скрыто.

Она провела его рукой над пламенем, и он почувствовал, как жар обжигает кожу, но не причиняет боли.

– Огонь очищает, – сказала она. – Даже те раны, что не видны. – Танцуют не ногами, – прошептала она, прижимая его ладонь к своей груди, где сердце билось в такт музыке. – Здесь. Слушай здесь.

Квазимодо замер, чувствуя, как её пальцы скользят по его ладони, будто выводя невидимые символы. Бубенцы на её запястьях звенели, сливаясь с криками сверчков. Вокруг кружились цыгане – их тени, удлинённые огнём, напоминали древних духов.

– Расслабься. Твои плечи жесткие, как канат, – она провела ладонью по его спине, и он вздрогнул от прикосновения. – Ты же умеешь говорить с колоколами. Это тот же язык. Ты пахнешь дождём и старым деревом. Как колокольня в полдень.

Он попытался повторить её движение – шаг влево, удар каблуком о землю. Но тело, привыкшее к грузу цепей и одиночества, двигалось неуклюже, как марионетка.

– Смотри! – кто-то засмеялся в толпе. – Горбун пытается быть человеком!

Эсмеральда резко обернулась, её глаза метнули искры.

– Ещё одно слово – и твой язык станет приманкой для ворон! – её голос, обычно мелодичный, зазвучал как звон Жанны. Толпа затихла.

Она повернулась к Квазимодо, взяла его лицо в ладони. Её пальцы, холодные от ночного воздуха, дрожали.

– Ты когда-нибудь пробовал гранатовый мёд? – спросила она внезапно, заставляя его встрепенуться. – Он сладкий, но зернистый. Как твой голос. Не слушай их. Ты – не их правда. Они не видят, что ты – живое сердце под камнями. Но я вижу.

Табор затих. Угли костра тлели, как глаза спящего зверя. Квазимодо сидел у реки, его пальцы машинально вырезали из ольховой ветки контуры танцующей фигуры. Вода, чёрная и безмолвная, отражала луну – круглую и холодную, как монета.

Внезапно он встал, сбросил плащ и сделал шаг на песчаный берег. Его тень, искажённая горбом, танцевала на земле под несуществующую музыку. Пальцы выписывали в воздухе узоры, ноги повторяли неуверенные па. Он не слышал, как подошла Эсмеральда.

– Ты крадешь мой танец, – сказала она, но в голосе не было упрёка. – Но забыл самое главное.

Она сняла с шеи шарф – алый, как кровь, – и завязала ему глаза.

– Танцуй не глазами. Танцуй тем, что кричит здесь. – Она прижала его руку к своей груди, затем к его собственной.

Они закружились, и Квазимодо почувствовал, как её браслеты впиваются в его запястья, оставляя следы, словно клеймо. – Ты пахнешь дождём, – выдохнул он, – и пеплом. Как будто ты прошла сквозь огонь.

Она рассмеялась, и звук её голоса слился с треском углей. – А ты – маслом и медью. Как будто ты родился в колокольне.

– Я… я не умею быть таким, как они. – его пальцы дрогнули на ее талии.

– Ты не должен. – Она прижала лоб к его плечу. – Твой танец – это голос, который ты прятал. Теперь он свободен .

Они кружились вместе. Сначала медленно, будто опасаясь разбудить ночь. Потом быстрее, пока берег не превратился в размытое пятно, а звёзды – в серебряные искры. Квазимодо смеялся – низко, хрипло, будто ржавые петли.

– Я… я не падаю! – воскликнул он, когда шарф соскользнул.

– Потому что ты летишь, – она прижала лоб к его плечу. – А я держу тебя за ниточку.

Пока они танцевали, Квазимодо вспомнил, как в детстве прятался от насмешек в колокольне, вырезая фигурки из обломков дерева.

– Ты – урод, – шептали стены.

Но сейчас, с её руками на своей спине, он чувствовал, как эти слова тают, как воск от свечи.

– Она видит меня, – подумал он, и это было страшнее, чем любая темнота.

Они сидели на крыше повозки, разделяя кувшин вина. Эсмеральда, распустив волосы, напевала цыганскую колыбельную.

– Ты знаешь, почему цыгане танцуют босиком? – Она прижала его ладонь к своей щеке. – Чтобы земля запомнила тепло наших ступней. Как ты запомнил мой голос.

Квазимодо думал о том, что кожа Эсмеральды была мягкой, как лепестки тех цветов, что он находил в щелях собора. Он хотел сказать, что боится – боится, что утро развеет этот миг. Но слова застряли в горле, как рыбьи кости.

Квазимодо вырезал новую фигурку – их двоих, сплетённых в танце.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она, замечая, как он шлифует дерево об рукав.

– Чтобы память не стёрлась. Как стираются следы на песке. – ответил мужчина.

Она взяла фигурку, провела пальцем по грубым чертам.

– Мы оставим следы в звоне колоколов. И в сердцах тех, кто увидит наш танец.

Он молчал, глядя, как первые лучи солнца золотят её профиль. Потом достал из кармана колокольчик – крошечный, как напёрсток.

– Возьми. Чтобы… чтобы ты всегда слышала мой голос.

Колокольчик, крошечный и потёртый, был вырезан из меди, добытой в развалинах старой церкви. Когда Эсмеральда встряхнула его, звук напомнил ей звон Амариллиса – грустный, но упрямый.

Эсмеральда сжала колокольчик в ладони, ощутив его ребристые края.

—Он отдал мне свой голос, – подумала она, – а что я могу отдать взамен?

В памяти всплыл день, когда он бросил ей цветок через решётку темницы. Тогда она не поняла, что это был первый шаг из тысячи.

Колокольчик зазвенел в её ладони, когда она сжала его. Звук был тонким, как паутина, но Эсмеральда улыбнулась:

– Теперь ты всегда со мной. Даже в тишине. – Он будет звенеть, даже если нас не станет, – сказала она, привязывая его к шнурку на шее. – Как эхо нашей встречи.

Они молча смотрели, как солнце поднимается над рекой. Эсмеральда положила голову ему на плечо, и он почувствовал, как её волосы, пахнущие дымом и мёдом, касаются его шеи.

– Завтра я научу тебя танцу ветра, – прошептала она.

Квазимодо кивнул, но уже знал – даже если он упадёт, её смех станет сетью, которая поймает его в полёте.