Текст книги "Наследница (СИ)"

Автор книги: Екатерина Панова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Наследница
Екатерина Панова

Глава 1

– Я ушла, мам, – Амина весело звякнула ключами, собранными на белом кольце, и открыла дверь.

– Купи хлеба, Мусенька, и кефира.

Мать выскочила из спальни в белой сорочке, похожая на похудевшего Каспера, и вихрем метнулась в ванную. Их графики не совпадали, и она выезжала в свой центр молекулярно-генетических исследований на сорок минут позже, да и то все время опаздывала.

– Не торопись, – успела крикнуть Амина в захлопнувшуюся дверь.

В прошлый раз мама умудрилась приложиться лбом к краю раковины в попытке уложить волосы, и центр полмесяца обсасывал новость, что их начальницу бьет супруг. А когда выяснилось, что она пятый год в разводе, в центре началась и вовсе истерика. Сошла, мол, с ума баба, завела на старости лет молодого бойфренда, а тот пропивает ее денежки до копейки, да ещё и лупит.

Мама рассказывала и смеялась:

– А я ещё ничего, Мусенька, по некоторым данным пользуюсь успехом у старшеклассников.

Некоторые данные о Генриетте Львовне распространяла ее собственная секретарша, которую они тайком называли мисс Хадсон. Ради свежей сплетни та была готова на шпионаж, подкуп и опасное расследование, где здравый смысл не имел никакого значения.

Ах, да. Генриетта Львовна – это имя ее матери.

С именами в их семье была полная беда. Гентриетта, Амина и Эльдар. И кот Антоний. Эльдару нравилось называть их по имени-отчеству. Впрочем, отец давно ушёл, и можно было спокойно называть себя Леной, Мусей и Тоточкой. Можно было валяться в выходные до полудня, тусить до утра с подругой и ходить по квартире с немытой головой.

Первое время после развода, они с мамой по привычке обедали в гостиной, переодеваясь в платья, а в выходные ходили по научным выставкам или в театр. Тоточка ходил по струнке и мялся у двери.

А после расслабились. Оттаяли. Поняли – отец не вернётся, даже если если они будут очень послушными и хорошими. И почему-то стало легко. Стало нравиться быть свободной от этикета. Мать сменила тяжелые бархат портьер на пошлый ситец в цветочек, и они неделю умирали от восторга. Купили два сарафана, а после – иди все к черту – сменили косы на короткие стрижки. Раздербанили отцовский кабинет, превратив его в библиотеку, выкинули старый диван, тумбу и одёжный шкаф. Оставили только стол. Стол нравился Антонию, и тот развалившись с графским комфортом, дрых на нем круглые сутки… Если бы отец их видел, то сказал бы, что они сошли с ума и превращаются в мещан.

Амина стояла у двери, поигрывая ключами, и не понимала, почему вспоминает все эти глупости. Ей тридцать один. У неё три проекта и четыре поклонника. А вечером они с мамой будут пить кефир, рассевшись на напольном диване, и смотреть какую-нибудь милую чепуху. И гладить Антония, которому было особенно тяжело становиться Тоточкой. Он привыкал к новой жизни дольше всех.

Она медленно вышла из дома, вопреки собственному правилу, не воспользовавшись лифтом, а пройдя все семь этажей медленным шагом. Воспоминания теснились в голове, перебивая одно другое. Голова напоминала шкатулку с тысячей мелочей, где количество этих самых мелочей явно превышало заданный объём. То одно выпадет из шкатулки, то другое.

Свой Шевроле она всегда парковала у второго подъезда, потому что поворот там был неудобный и никто другой не рисковал парковаться. Ну а она научилась. Неудобно, но всегда на одном месте. Амина ценила стабильность. Уселась, закинув сумку на заднее сидение, и нежно погладила плетёный руль.

– Как ты, воробышек? – спросила она, прислушалась к стукам в моторе и тут же продолжила: – Это точно, холодина, хотя на дворе весна в разгаре.

Воробушку в прошлом сезоне исполнилось двенадцать, и он ездил, постукивая и покряхтывая, и отлучаясь каждые полгода в ремонт. Последний подарок отца. Если, конечно, это можно было назвать подарком.

На работе Марк Сергеевич, которого она как раз нежно подсиживала, отправил ее к следакам. Она часто сопровождала допросы сложных индивидуумов или редких типажей.

– Иди, Аминочка, спаси следственный комитет, – сказал он начальственным басом.

Марк Сергеевич имел вид величественный и монументальный, и в прошлом году они встречались минут примерно тридцать на одной из дурацких вечеринок, организованных на их кафедре. Амина давно бы забыла об этом, но Марк Сергеевич не давал. Смотрел иногда так, что дурно становилось.

– Мчусь, Маркуша Сергеевич, – бодро отрапортовала Амина, хотя чувствовала себя сонной и вялой, все ещё погружённой в быстрое течение вод детских воспоминаний.

– Ну какой из меня Маркуша… Совершенной ерундовый.

– Ну какая из меня Аминочка?

Марк Сергеевич расхохотался. Смеялся он, как Дед Мороз – хо-хо-хо… Амину продирало жутью от этого смеха.

Она кисло подумала, что как бы не пришлось увольняться. А все из-за какой-то пьянки. Напомнить, что ли, этому Маркуше, что он женат на совершенно феноменальных деньгах?

– Дуйте, Амина Эльдаровна, в тюрьму, ждут вас там очень.

Он снова издал своё задорное хо-хо-хо, идеально копируя весёлого и жизнерадостного человека, и только глаза оставались сумрачными и жуткими безднами. Если бы не взгляд, многие его принимали за деревенского дурня. Напоминал он ей кого-то…

Амина сосредоточилась, пытаясь поймать за хвост ускользающее полупрозрачное воспоминание, но не смогла. Что-то очень-очень знакомое, совсем недавнее. Ум бешено обыскивал пространство, пытаясь ухватиться за ту часть секунды, в которую она помнила что-то очень важное, что никак нельзя забыть.

– С вами все в порядке, Амина Эльдаровна?

Она вдруг обнаружила, что сидит в кресле и держит в руке стакан воды, а Марк Сергеевич с беспокойством заглядывает ей в лицо.

– Давайте, я Сашечку пошлю в тюрьму, а то на вас дурно действуют местные силы правопорядка.

– Александра Юрьевича, – вяло поправила Амина

Игра с именами у них никогда не заканчивалась и служила своеобразным маркером нормальности в атмосфере коллектива. Она обязана поддерживать эту игру, если хочет вписаться и дернуть вверх по карьерной лестнице. А она хочет.

– Я сама съезжу, – сказала она. – Не выспалась и позавтракать не успела, вот и шатает меня от служебного рвения.

– Ладно… Но давайте-ка небольшой тест? Что вы чувствуете, глядя на клеточки и полосочки?

Амина принуждённо засмеялась.

– Чувствую, что сейчас к ним опоздаю.

Встала и бочком-бочком вытеснилась из начальственного кабинета.

– Ну как он, не бушует? – спросила ее на выходе Ольга Викторовна.

То есть, Оленька, разумеется.

– Оль, ну что ты за секретарь такой, если собственное начальство боишься?

Обе посмеялись, хотя Оленька хихикала без огонька. И в самом деле боится? Пять лет уже работает, а от Марка Сергеевича выходит, как ушибленная. Сказать ей, что ли, что он не ест девочек?

В машину она садилась с надеждой, что на сегодня все потрясения окончены, а в голове упорно прокручивалось Олино лицо. И Оленька ей кого-то напомнила сегодня. Может, однокурсницу в институте? Нет, точно нет. Память у неё едва ли не фотографическая, она бы помнила. С такими, как она, не случается дежавю.

Амина заехала в проулок, припарковалась, а после вышла из машины. И сразу же вернулась. В изолятор она брала только портфель с бумагами, остальное все равно отбирали, а «технические средства связи», которыми ее бесконечно попрекали на пропускном пункте, ей скоро сниться будут. Раздраженно она кинула на сиденье оба телефона и захлопнула дверь.

– Вы Амина Эльдаровна Беклетова? – тихо окликнули ее.

Точно. Она.

Медленно обернулась, прокручивая в голове звук голоса, от которого кишки завязывались в узел не то в ужасе, не то в предчувствии… Глаза у него были темными и глубокими, как колодцы, но, когда он повернулся к ней, мимолётно полыхнули берлинской глазурью. Чёрное пальто от Армани из тонкой шерсти, перчатки из лаковой кожи, бледное высокомерное лицо. Вместо короткой стрижки, на левое плечо лился блестящий длинный хвост, скрученный прозрачной резинкой. На фоне серых промозглых улиц и безликих казенных строений, он смотрелся чужеродно, как антикварная кукла, по ошибке выставленная на витрину советского универмага.

Незнакомец смотрел на нее, терпеливо пережидая приступ восхищения. Она явно была не первой, кто теряет дар речи при встрече с ним. Он будил в Амине что-то темное, давно похороненное, на грани мускульной памяти. Тяжесть шелковых волос, пролитых на ладонь, силу рук, взявших ее за плечи…

– Кто вы?

Она совершенно точно видела его впервые. Ладно Оленька, но такого типа не забудешь даже спустя девяносто лет и будучи в глубоком склерозе.

– Старший брат Верлена Спиретта.

Он говорил с легким акцентом, который Амина могла бы отнести к смеси английского, американского и, возможно, польского языков. Впрочем, она слабый психолингвист, так, по верхам нахваталась.

– Господин Монтроуз?

– Мистер.

– Я так понимаю, мистер Монтроуз, вы приехали узнать о делах своего брата?

– Я не мистер Монтроуз, у меня другая фамилия, и это не важно. Мы могли бы немного пообщаться? Я не займу много времени.

Звучало это, как «у меня мало времени, так что шевелись в темпе». Амина зашевелилась, потому что кошелёк и телефон остались в машине, и ей пришлось снова лезть за ними, стыдясь, что она стоит тощим тылом к этому английскому красавцу. Наверное, это невежливо. Она шарила в машине и отчётливо понимала, что нарушает примерно с десяток правил английского этикета, который, как известно, всем этикетам этикет.

– Здесь неподалёку есть кафе «Берендей», там вполне приличный кофе.

– Бере… что? – переспросил мистер не-Монтроуз.

– Берендей. Не важно, это просто название, и там есть кофе.

До кафе они добрались за десять минут в совершенном молчании и не сговариваясь выбрали угловой столик. Амина его часто брала, когда ввозилась с документами в ожидании допроса. Она боялась, что ее визави затребует сложносочиненный эспрессо, про который здесь слыхом не слыхивали, или кофе с коньяком, но тот, к ее удивлению, взял традиционный горький. Она предпочитала такой же, и не знала никого, кто разделял бы ее пристрастия. До сегодняшнего дня, разумеется.

– Если вы хотите поговорить об Англича… о мистере Монтроузе, то вам нужно обратиться к мистеру Липицкому, он ведёт дело вашего брата и владеет большей информацией о судебных перспективах.

– Но вы, мисс Беклетова, являетесь профайлером, я верно понимаю?

– Неверно, – хмыкнула Амина. – В России не существует профайлинга.

Высокомерное лицо напротив словно бы дрогнуло.

– Вы составляете психологический профиль, используя методу оценки его поведенческих реакций, не так ли?

– Это так, но не совсем так. Я, скорее, сборщик статистических данных, но не более того. Наша кафедра сотрудничает со Следственным комитетом в особых случаях, так что я просто имею доступ к допросным данным и в некоторых случаях участвую в непосредственном допросе.

Она отпила кофе и не чувствуя вкуса. Тело напряжённо отслеживало кинесику темноокого незнакомца, считывая малозаметные эмоциональные сигналы. Интересно, есть ли у него девушка или, может, жена? Что она чувствует, находясь изо дня в день с таким человеком, имея право касаться его?

Амина сошла бы с ума в первые же полчаса, хотя бы от собственного несовершенства и невозможности соответствовать статусно и психологически.

И потом. Профайлинг? Мистер Само Совершенство начитался детективов.

– Но ваше мнение учитывает мистер Липицкий.

– Да, но… Но может и не учитывать. Мое мнение – просто бонусная услуга, если можно так выразиться. На самом деле, оно ни на что не влияет.

– Но вы же понимаете, что он никого не убивал?

Ну, конечно. Малика сама себя задушила.

– Убийство в полностью замкнутом пространстве, – попыталась втолковать своему визави Амина. – Дом в охраняемом посёлке на сорок домов, ключи от дома только у вашего брата, испорченные камеры на подъезде к дому, испорченные камеры в охранном управлении посёлком, отсутствие лая. Вы знаете про собак? Собаки, знаете, очень лают, когда по участку ходят посторонние люди.

– Собаки были у соседей.

– Да, но соседям не нужно портить камеры в охранке, а собаки все равно лают на посторонних, даже через забор.

– Я пока не видел дело, как и мой адвокат. Я решил, что прежде всего нужно встретиться с вами.

Амина только руками всплеснула. Мысленно. Зачем с ней встречаться, она вообще ни на что не влияет, дело ведёт следователь, а не группка ученых. Хотя… Это в России незначимо, а вот в Англии… В Англии это может создать прецедент. Может или нет?

Она так ушла в свои переживания, что не сразу осознала, что произошло.

Сначала она услышала звук, после почувствовала на коленях сначала тепло, потом жар. Мистер Совершенство уронил белую кружку, и кофе бодро рвануло по чуть наклонному столику к Амине, окатило жаркой горечью ноги. А кофейный преступник вместо того чтобы извиниться, осматривал зал широко распахнутыми глазами с недоумением и вроде бы некоторой тревогой.

– Черт возьми, мистер не-Монтроуз, – буркнула Амина, пытаясь промокнуть скатертью пятно, но кофе продолжало стекать и скатерти не хватало. – Вы решили сварить меня заживо в качестве мести за законодательное несовершенство?

Рядом засуетилась официантка с большим белым полотенцем, и они принялись вытирать кофе в четыре руки. А после Амина взглянула на своего собеседника и застыла. Упала в его взгляд, как в тёмную быструю реку, полную воспоминаний. Он не отрываясь смотрел прямо на неё, словно вбирая в себя ее закрученные на затылке волосы, модное пальтишко, бледное от вечного недосыпа лицо. Рядом, словно скорлупа от сказочного драконьего яйца искрилась белизна осколков, и этот незнакомец уже не был тем человеком, который вытряхивал из неё подробности дела своего брата.

Амина механически отпустила скатерть, и руки безвольно свесились вдоль тела. Она смотрела не отрываясь.

– Ясмин, – сказал незнакомец. – Открой глаза.

Амина медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды, встала. Ее ощутимо шатнуло, но она удержалась за столик.

– Почти ничего не заметно, девушка, – пискнуло где-то сбоку. – Но на улице-то холодно, хотите я вызову вам такси?

Она не хотела. Она хотела уйти от этих чёрных траурных глаз, внутри этого страшного английского мистера, который называет ее чужим именем. Бередит, мучает своим голосом.

– Ясмин… – он позвал ее снова, и Амина, тяжело толкнув деревянный неуклюжий столик, бросилась к выходу из кафе.

Пошёл снег, мгновенно тающий на серых тротуарах, и бег слился в сплошную серую полосу зданий, дороги, забора, голых некрасивых берёз, понатыканных возле редких домов. На пропускном пункте она опомнилась, что забыла в кафе документы и ключи от машины, но при мысли о возвращении ее закорачивало от ужаса.

– Паспорт, – металлическим голосом попросила полная блондинка, словно вся целиком вырубленная из каменной глыбы.

О такую только голову расшибить. Издержки профессии.

Амина пошарила в кармане и с облегчением вытащила паспорт. Она ходила сюда уже второй месяц, как по часам, но жестокосердная блондинка, как и ее сменщица, отказывались узнавать ее в лицо. Амина все время чувствовала себя преступницей, пробравшейся в стан врага.

– Проходите, – окатив ее напоследок сканирующим взглядом, сказала блондинка.

Амина кивнула и прошла в знакомый коридор, свернула к кабинетам, но потом оказалось, что здесь то ли что-то переделали, то ли переставили, но коридор снова сворачивал налево, и не было ни охраны, ни кабинетов. Амина послушно протащилась по коридору с тускло мигающей лампой, внутренне успокаивая себя. Мол, чего испугалась, дурочка, хороший парень этот не-Монтроуз, ну кофе разлил, ну смотрел, ну имя ее исковеркал – англичанин же, акцент. Сложно английскому человеку в России весной.

Но коридор, конечно, странный. Разве он был таким длинным? Точно что-то перестроили и пустили граждан таскаться в обход. От граждан не убудет. Лампа мигала, выворачивая душу, а за следующим поворотом было темно.

Амина немного потолклась в темноте, соображая, куда идти, но в глубине вдруг шваркнула металлическая дверь в допросную со знакомым холодным лязганьем, и мимолётно плеснуло белым светом утащенной у приятеля лампы.

Глава 2

Амина медленно, проверяя рукой стены, дошла до допросной и дернула дверь на себя.

Яркая лампа ослепила ее, и несколько секунд она, зажмурившись переживала световую атаку.

– Ты вернулась.

Шёпот скользнул по натянутым нервам холодной змеей.

Амина попыталась разлепить зажмуренные глаза, но было все ещё больно, и она сдалась.

– Серый, это ты шутишь? – наигранно возмутилась она. – Имей совесть, доведи меня до стула, в коридоре гробовая темень.

– Гробовая… – с удовольствием откликнулся шёпот.

У Амина вспотела спина от липкого ужаса. Детский страх темноты, попыталась успокоить она себя, все закончится, едва я открою глаза. Она наощупь прошла в центр комнаты и с трудом уселась на выдвинутый стул.

– Я думала ты не выберешься. Из собственного посмертие выбраться весьма сложно, трудно мыслить трезво.

Теперь шёпот изображал дружелюбие и даже некоторое участие, словно бы Амина ему очень нравилась, и он – этот чертов шёпот – искренне за неё переживал.

– Из какого посмертия? – недоуменно спросила Амина.

Она с трудом разлепила ресницы, пытаясь разглядеть комнату, но глазок лампы бил ей прямо в лицо. Она ещё обманывала себя, что это мистер-господин Липицкий, но на самом деле уже не верила. Впрочем, в полтергейст она тоже не верила, так что, может, ещё обойдётся.

– Кто ты? – спросила она.

Голос звучал хрипло, словно после долгого сна.

– Амина, ты меня совсем забыла… Но это нормально, первое время в посмертии всегда сложно, я тоже долго искала точку перехода.

Этот голос… звучал очень знакомо.

Перебарывая начинающуюся мигрень, она встала и отшвырнула белую лампу с пути ее взгляда, почти насильно разлепила ресницы и увидела себя.

На том конце ее взгляда сидела она сама, только очень худая, гибкая даже в статике, с тем мрачным взглядом, который Амина встречала у недолюбленных детей. Упавшая лампа беспощадно высвечивала острый угол ее локтя.

– Ясмин, – беспомощно сказала она.

И вдруг все вспомнила.

И первым она почему-то вспомнила Абаля, потом маму, после полночный сад, шёпот, касания и только после этого все остальное. Даже удивилась про себя – как удивительно устроена человеческая психика. Она пережила множество потрясений, перенос сначала в чужой мир, после обратно в свой, а единственное что помнит, это как жарко его губы касались ладони.

– Все же вспомнила, – с каким-то неудовольствием произнесла ее негативная копия. И тут же по-детски призналась: – А я надеялась, что не вспомнишь. Лучше умирать в приятных воспоминаниях, чем вот так.

– Умирать? – переспросила Амина. – В нашем договоре не было речи о смерти, мы договаривались о взаимопомощи.

Ясмин весело рассмеялась. Откинулась на спинку стула, как живая, и немного склонила голову к плечу, как любопытная птица.

– По-твоему, заполучить на семь дней свою умершую мать обратно – это взаимопомощь? Это чудо, Амина! Ты попросила меня о чуде, и я дала его тебе, тогда как моя просьба была куда проще.

Формально Ясмин говорила правду. Но, серьезно? Ее едва не подвергли суду Линча и несколько раз планировали убить. Она бегала голой, целовалась с убийцами, ее едва не слопали невменяемые песочные лилии. Ещё неизвестно, кто совершил большее чудо.

– Ты лжёшь, Ясмин, – тихо сказала она.

Это случилось на вторую неделю, когда одиночество в квартире сделалось особенно невыносимым. Соседка по лестничной клетке, с которой Амина едва ли здоровались до маминой смерти, организовывала похороны, занималась документами и кормила ее чуть не с ложечки. Абсолютно посторонний человек бескорыстно приходил и спасал ее каждый вечер.

А сегодня не смог. Сестра вроде бы приехала. Соседка говорила, почему не сможет прийти, но Амина прослушала. Амина сидела где-то очень глубоко внутри себя, где ещё были живы ее кот и мама, а отец никуда не уходил. Соседка говорила, что нужно плакать и станет легче, но слез не было, как не было ни скорби, ни смирения. Измученный ум метался в поисках выхода, как всякий раз, когда находил сложную задачу, не желая верить, что все. Действительно все.

О том, что она голодна до чертиков Амина сообразила только к часу ночи, когда кое-как устроилась онемевшим, затёкшим телом на кровать. Сначала лежала, гадая, получится ли перетерпеть, а после вспомнила, что третьи сутки почти ничего не ест и, наверное, нужно.

Некому больше сопли тебе подтирать, Мусенька, подумала она со злобой. Некому суп в рот засовывать, да ещё и уговаривать. Все сама.

На кухне обнаружился хлеб, немного масла и огурцы. Она сделала бутерброд и тупо пережёвывая безвкусную сухомятку и двинулась обратно в спальню, а в коридоре остановилась. С отражением было что-то не так, в привычной зеркальной глади что-то цепляло глаз. Амина включила боковой свет, разгадывая собственное, утонувшее в полумраке ночной квартиры лицо, и вдруг поняла, что именно не так. Отражение не двигалось. И вроде бы смотрело с некоторым пренебрежением.

– Здравствуй, душа, – с некоторой насмешкой сказало отражение.

Это было очень неожиданно и очень жутко, потому что отражение все ещё не двигалось, а губы, искривленные в усмешке, были плотно сомкнуты.

Амина облизала пересохшие от сухомятки и сладковатого ужаса губы и чуть дернулась вбок, после опрометью бросилась в спальню и захлопнула дверь. В темной комнате было ещё страшнее, а сердце колотилось, как рыба, пойманная в невод. С трудом, но она заставила себя вернуться. Полтергейста не существует. Призраков, русалок и посланий с того света тоже.

Отражение было на месте, все с той же усмешкой, оглядывающей из зеркальной глади ее квартиру.

– Странный мир, очень нервный, и люди здесь бояться совершенно незначительных вещей и явлений.

Девица смотрела в темноту и словно бы сквозь Амину, как будто видела не темный коридор, а весь ее мир целиком.

– Кто ты?

Амина спросила и тут же почувствовала себя очень глупо. Она разговаривает с полтергейстом, который, ко всем его прочим недостаткам, даже не существует.

– Неважно, – сказал зеркальный клон. – Но я знаю о тебе многое и могу помочь. Мы можем помочь друг другу.

Возможно, у неё галлюцинации или плохой сон, порождённый измученным сознанием, но зато Амина осознаёт себя и способна управлять кошмаром.

– Нет, – жестко сказала она, глядя в неприятные саркастичные глаза. – Я собираюсь проснуться.

Двойник засмеялся. Белые зубы вызывающе сверкнули в свете боковой лампы.

– Ты не проснёшься, потому что твоя мать на самом деле мертва, и тебе совершенно незачем жить.

Амина почувствовала себя сухой травой, в которую обронили искру.

– Заткнись, – прошипела она. – Заткнись, заткнись, за…

– Я могу вернуть ее тебе.

Амина с силой дернула зеркало на себя. Оно весь последний год держалось на честном слове и его трижды снимали-вешали, в попытке помочь ему висеть ровно, но сейчас оно словно намертво приклеилось. Стало единым со стеной.

– Представь, что это сон. Кошмар. Не нужно злиться, просто представь, что здесь все возможно, и договорись со мной.

Зеркало заговорило ее собственным терапевтическим тоном, который Амина приберегала для сложных клиентов. Ну и плевать, что полтергейста не существует – это же сон. Руки у неё мгновенно ослабели и соскользнули с резных чёрных завитушек рамы.

– Ты вернёшь маму, а что должна сделать я?

– Пройти путь, который не могу пройти я. А я буду здесь, ждать тебя, и каждый получит желаемое. Ты семидневное воссоединение с матерью, я возможность получить результат без усилий.

Какой ещё маршрут? Какие испытания? Это что, компьютерная игра?

– Какой маршрут?

– Слишком долго объяснять, – сказало отражение. – Я расскажу потом, а теперь дай мне руку.

Она не уточнила условия сделки, не спросила зачем, не спросила, как, просто протянула руку и шагнула в растекшееся во всю стену зеркальное серое марево. Где-то очень глубоко внутри Амина считала все происходящее сном.

А теперь она сидела напротив Ясмин и понимала, насколько глупым был ее поступок. Теперь, когда отступила горечь потери, сделалось очевидным, что ей воспользовались, как если бы она была бумажным платочком или ватным диском. Ей промокнули подтекающую зловонной жижей ложь последнего испытания и собирались выкинуть.

– То, что ты совершила – обман, – очень четко и громко сказала Амина.

– Да, – не стала ломаться Ясмин. – А то, что совершила ты – глупость. Душа, знаешь, за глупость надо платить.

Амина беспомощно пожала плечами.

– А ты мне нравилась. Я понимала, какая ты, но все равно сочувствовала.

– Это потому, что мы похожи, – лицо Ясмин дрогнуло и почти сразу снова закаменело. – Наша разность порождена различием миров, в которых мы были рождены.

Сейчас Амина, как никогда понимала, что очень скоро умрет. Где было ее тело все эти два месяца? Лежало овощем в Кащенко с диагнозом «свихнулась, бедная, на фоне утраты» или

поместилось в соседнюю с матерью могилу? Осталось только тело Ясмин и две души, претендующие на него.

– Ты должна понять, это мое тело, моя мать и моя жизнь. Каким бы ни был договор, его нужно соблюдать, потому что за ним смотрят духи рода, и, разумеется, они предпочтут меня.

– Но ты здесь, – тихо возразила Амина. – Духи рода тебя не забрали. Быть может, они не поощряют обман?

– Ты никогда не лгала?

– Я никогда не убивала. Ты ведь собираешься меня убить?

– Ты уже мертва! – крикнула Ясмин. – Возвращайся в могилу и не кради чужую жизнь! Абаль принадлежит мне, он принадлежал мне с самого начала!

Амина вдруг странным образом успокоилась. Ее любимое качество, которое ей тяжело далось, и которое она любила, – в любой сложной ситуации она сосредотачивалась.

– А ты вернёшься и сполна воспользуешься всем, что я заполучила, будучи в твоём теле?

Она не планировала злить Ясмин, ей было действительно интересно. Та смотрела на неё в упор с другого конца стола, и ее глаза блестели вызывающе и нагло. За серыми стёклами ее глаз умирала та испуганная отчаянная девочка, которая когда-то снилась Амине. От сильной, смелой и насмешливой Ясмин осталось только… вот это.

– Точно, я собираюсь воспользоваться всем и всеми, так что спасибо тебе и прощай.

Ясмин с кошачьей грацией вспрыгнула на стол и неспешно шагнула к ней по чёрной глади столешницы. С ее лица ушла та неприятная усмешка, и оно стало сосредоточенным и холодным. Ясмин побежала, а после прыгнула с ловкостью и мощью Джульбарса, и Амина опрокинулась под ее весом вместе со стулом. Перекатилась вбок и почти сразу почувствовала тяжесть тела Ясмин, настигшей ее. На горле сомкнулись горячие руки.

– Прекрати, – выдавила Амина.

Каким-то парадоксальным образом она не чувствовала давления, только тошноту и нарастающую головную боль, бьющую набатом в левый висок. Физически она уступала Ясмин безоговорочно, поэтому все на что ее хватало, это слабо извиваться и взбрыкивать неудобными и бесполезными каблуками. Всю жизнь она сидела на интеллектуальной работе и пренебрегала фитнесом, а вот и ответочка прилетела. Упирайся теперь шпильками в затертый линолеум, пошедший барханами от преклонного возраста.

– Это же посмертие, – вдруг сказал ей кто-то в самое ухо. – Внутри своего посмертия ты практически всесильна, внутри не существует никакого влияния, кроме твоего собственного.

Голос был похож на голос Абаля, который словно бы сидел внутри ее головы и зачитывала инструкцию по пользованию собственным подсознанием. Амина начала задыхаться, правда, намного позже, чем представляла себе, но горячий красный жар постепенно охватил всю голову и запульсировал острой болью. Я умру, подумала она с ужасом. Умру прямо сейчас!

– Внутри посмертия бессмысленная любая борьба, если ты сама не пожелаешь этой борьбы.

Голос пробивался освежающим зелёным ростком в сухую землю ее жара. Амина цеплялась за сказанные слова, чтобы продолжать дышать, и вдруг поняла. Это она делает Ясмин сильной, вкладывает в ее руки оружие против себя. Едва она так подумала, как руки на горле дрогнули. Амина заставила себя открыть зажмуренные от ужаса глаза и посмотреть в напряженное, почти испуганное лицо своего двойника.

– Умри, наконец, – прошипела Ясмин, но голос ее звучал слабо.

Растерянное бледное лицо блестело потом в свете опрокинутой лампы. Амина положила руки на душащие ее ладони и легко разомкнула их, как если бы они были свежепойманными рыбками, задыхающимися вне родной стихии.

– Рианор Бересклет, Фалена Бересклет, Злато Бересклет, духи Древотока, духи Катха, духи мертвых Древогубца и Майтенуха…

Амина не сразу поняла, что Ясмин затихающим шепотом зовёт духов рода, упав ей на грудь, а ее голос прокатывается тёплом где-то между плечом и ключицей. Она обняла ее худую, вздрагивающую спину и словно втиснула в себя. Погладила по истаивающим в полумраке волосам.

– Я останусь здесь, с тобой, – шепнула она. – Не бойся.

– Открой глаза, – сказал Абаль внутри ее головы.

Амина попыталась отрешиться от его голоса, сосредотачиваясь на Ясмин, но тот был, как колокол. Он звенел, набирая силу, и Ясмин истаивала в ее руках, как масло, как туман. Открой глаза, открой глаза, открой глаза…

***

Она открыла глаза, подсознательно ожидая увидеть все ту же мерзкую допросную, которая теперь навсегда была пропитана для нее кровью и отчаянием. Обвела взглядом лепной потолок, увитый золотистым плющом, от которого шёл слабый свет и на редкость манящий запах. Нововыведенная медицинская Хедера рода Аралиевых, благотворно воздействующая на нервную систему и показанная при выгорании, усталости, депрессиях и стрессовой работе. Ясмин о таком могла разве что мечтать. В чисто вымытые окна лился солнечный свет, согревая любовно рассаженные хлорофитум, сансеверию и карликовый цитрус. И Леокум Хамедора, которая в простонародье зовётся птичьи слухом, поскольку помимо токсинов и ядов поглощает звуки. Прелюбопытная вещь. Мало кто знает, что это растение можно использовать в качестве прослушки.

Она с трудом приподнялась и тут же упала обратно в льняное тепло кровати. После слабыми руками обняла подушки и заползла на них, как раненная черепаха, пытаясь одновременно заставить свой ум работать.

Ум не хотел. Ему было отлично. Тепло и спокойно, и он рассеянно блуждал по комнате, ленясь составлять выводы. Ей удалось выбраться из сна или она ещё внутри его продолжения? Но если да, то Ясмин умерла?

– Амина, – сказала она, чтобы не забыть. – Я – Амина.

Комната была составлена в тех драгоценных оттенках нагретых сливок, которые дают чувство уюта и успокоения, а золото плюща, делало ее радостной. Сливочные кресла с отделкой легкого карамельного оттенка, полированный кофейных стол ей в тон, стеклянный шкаф, демонстрирующий содержимое банок, пузырьков, флаконов и керамических суден с медицинскими инструментами. Будучи совковым ребёнком, Ясмин поежилась от столь откровенно облагороженной демонстрации медицинского насилия. И тут же напомнила себе – Амина, она – Амина, а не Ясмин. Но почти сразу забыла.