Текст книги "Лилии для Эмилии (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 13

Неделя после той ночи была похожа на сон. Мы с Алексеем виделись каждый день – он приезжал в студию, я приезжала в ресторан, мы гуляли по городу, сидели в маленьких кофейнях, смотрели, как весна набирает силу. Я чувствовала себя так, будто наконец-то нашла то место, где мне хорошо, спокойно, правильно. Как будто все эти годы я шла по лабиринту, сворачивала не туда, упиралась в стены, а теперь вышла на свет.

Но, как это часто бывает, за спокойствием пришла буря.

Это случилось в четверг. Я приехала в ресторан к обеду – Алексей обещал показать мне новое блюдо, которое готовил для весеннего меню. Он был на кухне, и я ждала его в зале, листая книгу, которую он подарил – «Весенние цветы». За окном светило солнце, на террасе цвели вишни, и всё было прекрасно.

Ко мне подошла официантка – девушка лет двадцати, с короткой стрижкой и открытой улыбкой. Я видела её здесь раньше, но никогда не разговаривала.

– Вы Эмилия? – спросила она, ставя передо мной чашку чая. – Алексей просил передать, что он скоро освободится. Вы его девушка, да?

Я улыбнулась, чувствуя, как теплеет внутри от этих слов.

– Да, наверное.

– Он о вас много рассказывал, – она присела на соседний стул, видимо, желая поболтать. – Ещё до того, как вы пришли в первый раз. Мы все тут знали, что готовится что-то грандиозное.

– Готовилось? – я насторожилась.

– Ну да, – она махнула рукой. – Он заказал цветы, платье, туфли. Мы с Наташей помогали выбирать. А в тот вечер, когда вы в первый раз не пришли, он так переживал! Думал, что всё испортил. А потом вы пришли, и он…

– Подожди, – перебила я, чувствуя, как внутри холодеет. – Что значит «вы помогали выбирать»?

Она, кажется, только сейчас поняла, что сказала что-то лишнее. Её лицо вытянулось.

– Ну… Алексей хотел, чтобы всё было идеально. Он боялся, что вы не придёте, если узнаете, кто он. Поэтому мы придумали план. Анонимные цветы, платье, приглашение. Чтобы вы заинтересовались. Чтобы пришли.

Я смотрела на неё, и слова медленно доходили до моего сознания, как капли, падающие в ледяную воду. План. Они придумали план. Все эти цветы, приглашение, ресторан – это был не просто жест. Это была операция.

– А тайная съёмка? – спросила я, и голос мой прозвучал чужим. – Ты говорила про тайную съёмку.

Официантка побледнела.

– Это… это была идея его друга. Он хотел снять, как вы придёте, как Алексей признается. Для истории. Но он не…

– Где это? – я встала, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Эмилия, пожалуйста…

– Где это? – повторила я, и в голосе зазвенел металл.

Она указала на кабинет Алексея, и я пошла туда, не чувствуя ног. Вошла без стука, подошла к столу, открыла ящик. Там лежал ноутбук, какие-то бумаги, и флешка. Я взяла флешку, вставила в ноутбук, открыла папку.

Видео было коротким. Я увидела себя – вхожу в ресторан, смотрю по сторонам, иду к столику. Алексей встаёт, я замираю. Всё как в тот вечер. Но теперь я видела это со стороны, и картинка была другой. Я видела, как он смотрит в камеру перед тем, как я вхожу. Кивает кому-то за кадром. Поправляет пиджак, будто готовится к выступлению.

Я закрыла ноутбук, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Марионетка. Я была марионеткой. Все эти цветы, платье, приглашение – не спонтанный жест, не романтическая авантюра. Это был сценарий. С продуманными деталями, с командой поддержки, с тайной съёмкой.

– Эмилия? – раздался голос Алексея.

Я обернулась. Он стоял в дверях, в поварском кителе, с полотенцем в руках. На его лице – удивление, потом беспокойство.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, заметив, что я стою у его стола.

– Я нашла это, – я показала на ноутбук. – Видео. Твой сценарий.

Он замер. Я видела, как меняется его лицо – растерянность, страх, отчаяние. Он понял.

– Эмилия, я могу объяснить…

– Объяснить? – я почувствовала, как гнев поднимается во мне, как лава, которую сдерживали слишком долго. – Что ты можешь объяснить? Что ты разыграл меня? Что все эти цветы, платье, ресторан – это была операция? Что у тебя были сообщники? Что вы снимали меня, как животное в зоопарке?

– Не было никакой съёмки, – он шагнул ко мне. – Флешка лежала там, но видео никто не видел. Я хотел удалить, но…

– Но ты не удалил, – я сделала шаг назад. – Ты хранил это. Как трофей. Как доказательство того, что ты меня завоевал.

– Нет! – он повысил голос, и я впервые видела его таким – не растерянным, не виноватым, а отчаянным. – Это не трофей. Я просто… я боялся.

– Боялся? – я засмеялась, но смех был горьким. – Чего ты боялся? Что я не приду? Что я узнаю тебя и уйду? Так ты решил меня обмануть? Устроить спектакль, где я – главная дура?

– Ты не дура, – он подошёл ближе, но я снова отступила. – Я боялся, что если ты узнаешь, что это я, ты даже не откроешь дверь. Я боялся отпугнуть тебя своей неуклюжестью. Я не умею ухаживать, Эмилия. Я никогда не умел. В школе я делал тебе больно, потому что не знал, как иначе. А теперь я подумал, что если сделаю всё правильно, если придумаю идеальный вечер, если всё будет как в кино, – может быть, ты дашь мне шанс.

– И ты решил, что обман – это правильный способ? – я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я не хотела плакать перед ним. – Ты решил, что если я не знаю, кто ты, то я соглашусь? А когда узнаю – уже будет поздно? Я попаду в ловушку?

– Нет! – он провёл рукой по лицу, и я увидела, как дрожат его пальцы. – Не ловушку. Я просто хотел, чтобы ты увидела меня не тем мальчишкой из школы. Я хотел, чтобы ты дала мне шанс показать, кто я сейчас. И если бы после того вечера ты сказала «нет» – я бы принял. Но ты не сказала.

– Потому что я не знала! – крикнула я. – Я думала, что это судьба. Что кто-то думает обо мне, что кто-то выбрал меня. А это был ты. Ты, который спланировал всё, как военную операцию. Ты, у которого была команда. Ты, который снимал меня скрытой камерой!

– Я не снимал! – он тоже повысил голос. – Камеру поставил мой друг, я не знал, пока она уже не работала. А когда узнал, не выключил, потому что… потому что мне было стыдно. Потому что я боялся, что ты уйдёшь, и это видео будет единственным, что у меня останется.

Я смотрела на него, и в голове крутились обрывки: цветы, платье, ресторан, его признание, пирожные, книга, ночь, которую мы провели вместе. Всё это было настоящим? Или тоже частью сценария?

– Скажи мне, – я почувствовала, как голос дрожит. – Всё, что было после – это тоже было по плану? Пирожные? Прогулки? Твои признания? Твои слёзы? Это всё было частью игры?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела такую боль, что у меня перехватило дыхание.

– Ты серьёзно? – спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. – Ты правда думаешь, что я мог это подделать? Сто тридцать семь попыток испечь пирожные? Семь лет ждать? Ты думаешь, это был сценарий?

– А что мне думать? – я чувствовала, как слёзы текут по щекам, и уже не пыталась их сдерживать. – Ты обманул меня с самого начала. Ты заставил меня поверить, что я нужна кому-то, что кто-то меня выбрал. А на самом деле это был ты, который решил меня завоевать, как трофей. Как игрушку. Как вызов.

– Ты не трофей! – он шагнул ко мне, и на этот раз я не отступила. – Ты никогда не была трофеем. Ты была единственным человеком, о котором я думал семь лет. Единственным, ради кого я менялся. Единственным, кого я боялся потерять, даже не имея.

– И ты решил, что обман – это лучший способ? – я смотрела на него, и в груди всё кипело от обиды, от злости, от боли. – Ты не доверился мне. Ты не дал мне выбора. Ты решил за меня, что я не приду, если узнаю правду. Ты решил, что я не смогу простить. Ты не спросил, что я чувствую. Ты просто… использовал меня. В своей истории.

– Использовал? – он побледнел. – Ты правда так думаешь?

– А как это назвать? – я вытерла слёзы, чувствуя, как гнев уступает место чему-то более горькому. – Ты хотел меня. Ты придумал план. Ты его осуществил. Ты получил то, что хотел. Я пришла. Я поверила. Я влюбилась. А теперь я узнаю, что всё это было постановкой. Что у тебя были сообщники. Что меня снимали. Что я была… марионеткой.

– Нет, – он покачал головой, и я увидела, как по его щеке скатилась слеза. – Нет, Эмилия. Ты не марионетка. Ты никогда ею не была. Я был дураком. Я испугался. Я не знал, как подойти к тебе, как сказать, как сделать так, чтобы ты меня выслушала. И я придумал этот идиотский план, потому что боялся, что если сделаю всё по-простому, ты меня прогонишь. Как прогоняла в школе. Как прогоняла всю жизнь.

– И ты решил, что если обманешь меня, я не прогоню?

– Я решил, что если ты увидишь не меня, а жест, может быть, ты заинтересуешься. А когда узнаешь, кто я, будет уже поздно убегать, потому что ты поймёшь, что я изменился. Глупо, да? – он горько усмехнулся. – Я знаю. Я идиот.

– Ты идиот, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Ты настоящий идиот, Алексей Гаршин. Ты думаешь, что если бы я знала, что цветы от тебя, я бы их выбросила?

– А разве нет? – он посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сердце разрывалось.

– Не знаю, – честно сказала я. – Может быть, да. Может быть, я бы выбросила. Может быть, не пришла. Может быть, не дала бы тебе шанса. Но это был бы мой выбор. А ты у меня его украл. Ты украл у меня право решать. Ты сделал меня пешкой в своей игре. И теперь я не знаю, чему верить. Всё, что было – это правда? Или это было по сценарию?

– Всё, что было после того вечера, – правда, – он шагнул ко мне, и я увидела, как дрожат его руки. – Пирожные, прогулки, книга, яблоня, дождь. Всё это было правдой. Я не играл. Я не притворялся. Я любил тебя. Люблю. И буду любить всегда. Даже если ты сейчас уйдёшь и не захочешь меня больше видеть.

– Ты не можешь так говорить, – я покачала головой. – Ты не можешь говорить о любви, когда обманул меня с первой минуты.

– Я могу, – он подошёл ещё ближе, и я чувствовала его дыхание, его тепло, его дрожь. – Потому что это правда. Вся эта история – про любовь. Неидеальную, неправильную, глупую. Но настоящую. Я люблю тебя семь лет, Эмилия. Я люблю тебя с того дня, как ты пришла в школу с двумя косичками. Я люблю тебя каждый раз, когда готовлю лимонный курд. Я люблю тебя, когда ты спишь на моём диване, и я смотрю на тебя, и не могу поверить, что ты здесь. Я люблю тебя. И если ты сейчас уйдёшь – я буду любить тебя всё равно. Потому что я не умею иначе.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства. Одно – обида, злость, чувство предательства. Второе – что-то тёплое, живое, что росло во мне с того самого утра, когда я открыла дверь и увидела лилии. Любовь. Она была здесь, несмотря ни на что. Она не хотела уходить.

– Зачем ты снимал? – спросила я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. – Зачем тебе это видео?

Он опустил голову, и я увидела, как его плечи поникли.

– Я хотел доказательство, – сказал он. – Что я не придумал всё. Что ты была здесь. Что ты пришла. Что ты сказала «да». Я хотел смотреть на это в те дни, когда мне будет казаться, что я всё выдумал.

– Ты идиот, – повторила я, и в голосе уже не было злости. Только усталость.

– Знаю.

– Ты мог просто позвонить. Написать. Прийти. Сказать: «Эмилия, я был дураком, дай мне шанс». И я бы, может быть, дала. Может быть, нет. Но ты бы дал мне выбор.

– Я боялся, – он поднял голову, и я увидела его лицо – мокрое от слёз, растерянное, как у того мальчишки, который стоял у доски и не знал, что делать со своими чувствами. – Я боялся, что ты скажешь «нет». Что ты даже не выслушаешь. Что ты закроешь дверь и больше никогда не откроешь. Я не выдержал бы этого. Я ждал семь лет, Эмилия. Семь лет я думал о том, чтобы подойти к тебе и сказать. А когда пришло время, я испугался. Я испугался, что всё это было зря. Что я не изменился. Что я всё тот же мальчишка, который не умеет говорить правильные слова.

– Ты не тот мальчишка, – сказала я. – Я знаю. Я вижу. Но ты сделал больно. Снова. Ты обещал, что не сделаешь, а сделал.

– Я знаю, – он кивнул. – И если ты захочешь уйти – я пойму. Я не буду тебя останавливать. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Это не сценарий. Это не игра. Это я. Настоящий. Неуклюжий, глупый, боящийся. Но настоящий.

Я смотрела на него, и в груди теснилось столько всего, что я не могла вымолвить ни слова. Обида, гнев, боль – они были. Но была и любовь. Она не исчезла. Она была здесь, пульсировала где-то в сердце, напоминая, что всё, что было между нами – правда. Пирожные, прогулки, книга, яблоня, дождь – всё это было правдой. Даже если начало было ложью.

– Я не уйду, – сказала я, и он вздрогнул. – Но я злюсь. Я очень злюсь, Алексей.

– Я знаю.

– Ты украл у меня право выбора. Ты решил за меня. Ты сделал меня марионеткой в своей истории. Это больно. Это очень больно.

– Я знаю, – он шагнул ко мне, осторожно, как к дикому зверю. – Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но прости.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то таяло. Не всё – обида оставалась, как заноза, которая будет ныть ещё долго. Но стена, которую я выстроила, когда узнала правду, начала давать трещины.

– Ты должен кое-что сделать, – сказала я.

– Всё что угодно.

– Удали видео. При мне.

Он кивнул, подошёл к столу, открыл ноутбук. Я стояла рядом, смотрела, как он находит файл, нажимает «удалить», потом очищает корзину. Видео исчезло.

– Ещё где-то есть копии? – спросила я.

– Только у меня, – он покачал головой. – Мой друг отдал флешку, я не разрешал ему делать копии.

– Хорошо.

Мы стояли друг напротив друга, и тишина между нами была тяжёлой, как после грозы. Я чувствовала, что мы перешли какой-то рубеж. Не знаю, в какую сторону – к разрыву или к чему-то новому. Но мы перешли.

– Я не прощаю тебя, – сказала я. – Не сейчас. Может быть, никогда.

– Я знаю.

– Но я остаюсь. Не потому, что я забыла. Не потому, что я не злюсь. А потому, что я люблю тебя. Даже когда злюсь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонёк – надежда.

– Ты остаёшься?

– Я остаюсь, – я вздохнула. – Но если ты ещё раз мне соврёшь, если ещё раз попытаешься мной управлять, если ещё раз сделаешь что-то за моей спиной – я уйду. И не вернусь. Даже если буду любить. Ясно?

– Ясно, – он кивнул. – Спасибо. Спасибо, Эмилия.

– Не благодари, – я покачала головой. – Докажи.

Он шагнул ко мне, осторожно взял за руки. Я не отстранилась.

– Я докажу, – сказал он. – Каждый день. Каждый час. Я не буду врать. Я не буду ничего скрывать. Я буду просто… собой. Неуклюжим, глупым, но настоящим.

– Этого достаточно, – сказала я. – Только будь собой. Не надо сценариев. Не надо планов. Просто будь.

Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела того самого мальчишку, который стоял под яблоней, мокрый, счастливый, влюблённый.

– Я буду, – сказал он. – Обещаю.

Я не знала, верить ли обещаниям. Слишком много раз мне их давали и слишком часто нарушали. Но когда он смотрел на меня так, я чувствовала, что могу попробовать. Что я готова рискнуть. Что, возможно, этот человек стоит того, чтобы верить.

– Алексей, – сказала я.

– Да?

– Твои пирожные остыли.

Он рассмеялся – легко, свободно, и я поняла, что этот смех я хочу слышать всегда.

– Я испеку новые, – сказал он. – Для тебя – всегда.

Я улыбнулась, чувствуя, как обида отступает, уступая место чему-то более сложному, более глубокому. Не прощению – нет. Слишком свежа была рана. Но надежде. Надежде, что мы сможем пройти через это. Что мы сможем стать сильнее. Что мы сможем быть вместе – не по сценарию, а по-настоящему.

Мы вышли из кабинета, и я увидела официантку, которая стояла в коридоре с испуганным лицом.

– Эмилия, я… – начала она.

– Всё в порядке, – перебила я. – Не вини себя. Ты не знала.

Она кивнула и ушла, а я повернулась к Алексею.

– Твои друзья, – сказала я. – Они знают?

– Знают, – он кивнул. – Я скажу им, чтобы молчали.

– Не надо, – я покачала голвой. – Пусть знают. Мне нечего скрывать. Но в следующий раз, когда захочешь устроить спектакль, сначала спроси меня. Может быть, я захочу сыграть главную роль.

Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела облегчение.

– Договорились, – сказал он.

Мы вышли на террасу, сели за столик, где когда-то сидели в первый раз. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Вишни цвели, и лепестки падали на нас, как снег.

– Ты злишься? – спросил он.

– Злюсь, – честно ответила я.

– Сильно?

– Очень.

– И долго будешь злиться?

– Не знаю, – я посмотрела на него. – Но я здесь. И это главное.

Он взял меня за руку, и я не отдернула.

– Спасибо, – сказал он. – За то, что осталась.

– Не благодари, – ответила я. – Просто не делай так больше.

– Не буду, – он поднёс мою руку к губам, поцеловал. – Обещаю.

Мы сидели на террасе, смотрели на закат, и я чувствовала, как обида медленно отпускает. Не исчезает – слишком глубоко она засела. Но перестаёт душить, даёт дышать, позволяет видеть не только боль, но и то, что между нами есть.

– Алексей, – сказала я.

– Да?

– В следующий раз, когда захочешь сделать мне сюрприз, просто подари цветы. Без планов. Без сценариев. Просто цветы.

– Хорошо, – он улыбнулся. – Тюльпаны?

– Лучше лилии, – я улыбнулась в ответ. – Я их люблю.

– Я помню, – сказал он.

Я знала, что он помнит. Он помнил всё. И в этом, наверное, было моё прощение. Не в словах, не в жестах, а в том, что он был здесь. Что он ждал. Что он любил. Даже когда ошибался.

Глава 14

После той ссоры я не видела Алексея три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность, как резина, которая вот-вот лопнет, но всё никак не может порваться. Три дня, наполненных тишиной, которой я сама захотела, но которая оказалась невыносимой.

Я сказала ему, что мне нужно время. Он кивнул, не споря, не настаивая, не пытаясь меня удержать. Только спросил: «Ты вернёшься?». Я не ответила. Потому что не знала. Потому что внутри всё кипело, бурлило, не давая ни минуты покоя.

Я вернулась домой, закрылась в квартире, выключила телефон. Мне нужно было подумать. Нужно было разобраться в том, что я чувствую, отделить одно от другого, понять, где кончается обида и начинается что-то ещё. Но мысли путались, чувства накладывались друг на друга, и чем больше я пыталась навести порядок, тем сильнее чувствовала, что тону.

Первые сутки я злилась. Злилась так, что хотелось кричать. Я перебирала в голове все детали его плана: цветы, платье, ресторан, видео. Каждая деталь была уколом, напоминанием о том, как ловко меня провели. Я чувствовала себя дурой. Дурой, которая повелась на красивую сказку, поверила, что кто-то действительно думает о ней, выбирает её, ждёт её. А оказалось, что всё это было спланировано, продумано, выверено. Как операция. Как спектакль.

Я вспоминала его лицо в тот вечер в ресторане – растерянное, испуганное, надеющееся. И думала: это тоже было по сценарию? Его дрожащие руки? Его голос, когда он просил дать ему пять минут? Его слёзы, когда я сказала, что даю шанс? Всё это было игрой?

На второй день злость начала утихать, уступая место чему-то другому. Обиде. Глубокой, острой, как заноза, которая сидит под кожей и не даёт покоя. Я обижалась на него за то, что он не доверился мне. За то, что решил за меня. За то, что сделал меня участницей спектакля, не спросив, хочу ли я играть. За то, что украл у меня право выбора.

Но чем дольше я сидела в своей квартире, отгородившись от мира, тем чаще в голову приходили другие мысли. Не о том, как он меня обманул, а о том, почему он это сделал. Почему человек, который семь лет ждал, который сто тридцать семь раз пёк пирожные, который открыл ресторан и назвал его в честь весны, – почему он не смог просто подойти и сказать?

Я вспоминала его лицо, когда он рассказывал о школе. О том, как не умел выражать чувства. О том, как отец пил, мать плакала, а он не знал, что значит «мне кто-то нравится». О том, как он научился только разрушать. И как потом учился создавать. Учился быть человеком. Учился любить.

И вдруг я поняла: он не умеет иначе. Он никогда не умел. В школе он делал мне больно, потому что не знал, как привлечь внимание. Теперь он придумал сложный план, потому что не знал, как подойти. Он не умеет просто. Не умеет легко. Всё, что он делает, – через труд, через боль, через преодоление. И эта его неспособность быть простым – не злой умысел, не манипуляция. Это он. Неидеальный, неуклюжий, пугающийся собственных чувств.

На третий день я взяла телефон. Включила его, боясь увидеть сотни пропущенных звонков и сообщений. Но их не было. Только одно сообщение, отправленное в первый день, через несколько часов после того, как я ушла: «Я не буду тебе писать и звонить, пока ты не скажешь. Но я здесь. Я жду. Сколько понадобится».

Я прочитала это сообщение, и внутри что-то сжалось. Он сдержал слово. Не давил, не настаивал, не пытался пробить мою защиту. Просто ждал. Как умел.

Я хотела написать ему. Набрала: «Я ещё не готова», но стёрла. Потому что это была неправда. Я была готова. Я просто боялась. Боялась, что если увижу его, то сорвусь, скажу что-то, о чём пожалею, или, наоборот, прощу слишком быстро, не разобравшись в себе. Я боялась своей слабости. Боялась своей силы. Боялась того, что чувствую.

Потому что поняла: моя злость – это не злость. Моя обида – не обида. Это страх. Страх перед тем, как сильно я его люблю. Перед тем, что этот человек, который сделал мне столько больно в прошлом и снова сделал больно сейчас, может стать для меня всем. А если он снова ошибётся? Если снова сделает больно? Я не выдержу. Я не выдержу ещё одного предательства.

Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За окном была весна – настоящая, звонкая, с капелью и ярким солнцем. Но я не чувствовала её. Я чувствовала только пустоту, которая разрослась внутри меня за эти три дня.

В дверь позвонили. Я вздрогнула, не ожидая гостей. Посмотрела в глазок – за дверью никого не было. Я открыла – на пороге лежал конверт. Белый, плотный, без обратного адреса. Моё имя было написано каллиграфическим почерком, который я узнала из тысячи.

Я подняла конверт, закрыла дверь, прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он не позвонил, не написал – прислал письмо. Старомодно, по-своему. Как умел.

Я прошла в гостиную, села на диван. Долго держала конверт в руках, рассматривая его, чувствуя под пальцами плотную бумагу. Потом открыла.

Внутри было несколько листов, исписанных его почерком – тем самым, который я знала по записям в дневнике, по карточкам с приглашениями. Но теперь это был не каллиграфический, выверенный почерк, а живой, неровный, с помарками и исправлениями. Он писал не для галереи. Он писал для меня.

Я начала читать.

«Эмилия.

Я не знаю, с чего начать. Я переписывал это письмо пять раз. Шестой лежит передо мной, и я всё ещё не уверен, что смогу сказать то, что хочу. Но я должен попробовать. Потому что если я не скажу сейчас, то, наверное, не скажу никогда.

Ты спросила меня, почему я не пришёл к тебе просто так, без планов, без сценариев. Я сказал, что боялся. Это правда. Но я не сказал, чего именно боялся. И теперь я хочу сказать.

Я боялся, что ты не откроешь дверь. Я боялся, что ты увидишь меня – того самого мальчишку, который делал тебе больно, – и захлопнешь дверь перед моим носом. Я боялся, что ты даже не выслушаешь, не дашь шанса, не посмотришь на меня так, как посмотрела в ресторане, когда я сказал, что помню твои любимые цветы.

Я боялся, что все эти семь лет, все сто тридцать семь попыток, весь путь, который я прошёл, – всё это окажется бесполезным. Что ты не увидишь во мне того, кем я стал. Что для тебя я навсегда останусь тем задирой, который прятал твой дневник и рисовал карикатуры.

Я боялся, что ты права. Что я не изменился. Что я всё тот же мальчишка, который не умеет говорить правильные слова, который делает больно, когда хочет приласкать, который разрушает, когда хочет создать.

Я боялся, что если ты дашь мне шанс, я его не оправдаю. Что я снова сделаю тебе больно. Что ты пожалеешь. Что ты уйдёшь и больше никогда не вернёшься.

И я придумал этот план. Глупый, идиотский, недостойный. Я думал, что если всё будет красиво, если будет как в кино, – ты не заметишь меня. Ты не увидишь того, кем я был. Ты увидишь только жест. И когда узнаешь правду, будет уже поздно, потому что ты поймёшь, что я изменился.

Я не подумал о том, что ты почувствуешь, когда узнаешь. Я не подумал, что для тебя это будет обманом. Я думал только о себе. О своём страхе. О своей неуверенности. О том, что я не умею иначе.

Ты спросила, зачем я снимал видео. Я сказал, что хотел доказательство. Это правда. Но не вся. Я хотел доказательство того, что ты была здесь. Что ты пришла. Что ты сказала «да». Потому что я боялся, что однажды проснусь и пойму, что мне всё это приснилось. Что ты – выдумка, сон, иллюзия. Что я не достоин даже этого.

Я не умею быть простым, Эмилия. Я не умею легко признаваться в любви, дарить цветы просто так, говорить правильные слова. Я учусь. Каждый день. Каждый час. Но учусь медленно, неуклюже, с ошибками. Я делаю больно, когда хочу быть нежным. Я обманываю, когда хочу быть честным. Я разрушаю, когда хочу создать.

Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что было после того вечера в ресторане, – правда. Пирожные, прогулки, книга, яблоня, дождь – всё это было настоящим. Я не играл. Я не притворялся. Я был собой. Неуклюжим, глупым, боящимся. Но настоящим.

Я люблю тебя, Эмилия. Я люблю тебя с того дня, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она». Я люблю тебя каждый день, каждый час, каждую минуту этих семи лет. Я люблю тебя, когда готовлю лимонный курд, когда смотрю на цветущие вишни, когда засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе.

Я не знаю, как любить правильно. Я учусь. Я буду учиться всю жизнь, если ты позволишь. Я буду ошибаться, падать, вставать. Но я не перестану любить. Даже если ты не захочешь меня больше видеть. Даже если ты решишь, что я не достоин.

Ты – единственная, кого я боялся потерять. Не ресторан, не карьеру, не имя. Тебя. Твою улыбку. Твой смех. Твои глаза, когда ты смотришь на меня. Я боялся потерять это. И из-за страха сделал то, что сделал.

Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю его. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Всю правду. Без прикрас. Такой, какая она есть.

Я жду тебя. Не в ресторане, не в кафе. Я жду тебя там, где мы впервые поцеловались. Под яблоней. Я буду ждать столько, сколько понадобится. День, неделю, месяц. Я умею ждать.

Если ты не придёшь – я пойму. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. И буду любить всегда.

Твой Алексей».

Я дочитала письмо, и слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Не прятала. Позволяла себе плакать – над его страхом, над его неуклюжестью, над его любовью, которая была такой огромной, что не помещалась в обычные слова.

Я перечитала письмо ещё раз. Потом ещё. И ещё. С каждым прочтением я чувствовала, как обида отступает, уступая место чему-то другому. Пониманию. Принятию. И любви – той самой, которая росла во мне с того самого утра, когда я открыла дверь и увидела лилии.

Я посмотрела в окно. За ним уже темнело, зажигались огни. Вечер опускался на город, и где-то там, под цветущей яблоней, стоял человек, который ждал. Который всегда ждал.

Я встала, надела пальто, взяла письмо. Выходя из квартиры, остановилась у зеркала. На меня смотрела женщина с мокрыми от слёз глазами, с письмом в руках, с сердцем, полным любви. Она боялась. Но она шла.

Ботанический сад был закрыт, но калитка, которую он показал мне в тот день, оказалась не заперта. Я прошла по аллее, мимо старых дубов и молодых клёнов, и вышла на поляну. Яблоня стояла на том же месте, усыпанная цветами, которые светились в сумерках бело-розовым светом. А под ней – он.

Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на небо. Его профиль был чётко очерчен на фоне звёзд, и в этой позе было что-то такое… одинокое. И в то же время – надеющееся.

Я подошла ближе. Он услышал шаги, обернулся. Увидел меня, и его лицо озарилось – не улыбкой, нет, чем-то большим. Светом. Надеждой. Жизнью.

– Ты пришла, – сказал он, и голос его дрожал.

– Ты ждал, – ответила я.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но я чувствовала эту дистанцию как пропасть, которую нужно перейти.

– Я прочитала письмо, – сказала я.

– И?

– И я поняла кое-что, – я сделала шаг к нему. – Я поняла, что моя злость – это не злость. Моя обида – не обида. Это страх.

– Чего? – спросил он, не двигаясь с места.

– Тебя. Себя. Того, что я чувствую, – я сделала ещё шаг. – Я боялась, что если прощу тебя, то потеряю себя. Что если позволю себе любить, то не смогу выжить, если ты снова сделаешь больно. Я боялась своей любви, Алексей. Я боялась, что она сделает меня слабой.

– Она делает тебя сильной, – сказал он. – Ты не представляешь, какая ты сильная.

– Я знаю, – я улыбнулась сквозь слёзы. – Теперь знаю.

Я подошла к нему вплотную, взяла его руки в свои. Они были холодными – он ждал долго. Я согрела их своим дыханием, как он когда-то согревал мои на набережной.

– Я люблю тебя, – сказала я. – Даже когда злюсь. Даже когда обижена. Даже когда мне страшно. Я люблю тебя, Алексей Гаршин. Не за пирожные, не за цветы, не за письма. За то, что ты есть. Неидеальный, неуклюжий, боящийся. Но мой.

Он смотрел на меня, и его глаза наполнились слезами.

– Ты правда прощаешь меня?

– Я не прощаю, – я покачала головой. – Не сейчас. Может быть, никогда. Но я принимаю тебя. Со всеми твоими страхами, ошибками, неуклюжестью. Потому что я тоже не идеальна. Я тоже боюсь. Я тоже ошибаюсь.

– Ты идеальна, – сказал он. – Для меня – всегда.

– Не надо идеала, – я улыбнулась. – Будь просто собой. Обещаешь?

– Обещаю, – он шагнул ко мне, обнял, прижал к себе. – Обещаю, Эмилия. Я буду учиться. Каждый день. Каждый час. Я буду простым. Я буду честным. Я буду собой. Обещаю.

Я обнимала его, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его сердце бьётся в унисон с моим, как его дыхание смешивается с моим. Вокруг падали лепестки яблони, и звёзды светили нам, и весна была повсюду – в воздухе, в цветах, в нас.

– Алексей, – сказала я.

– Да?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– На какой?

– В письме. Ты спросил, приду ли я. А я не ответила.

Он отстранился, посмотрел на меня.

– Пришла же.

– Пришла, – я кивнула. – Но я хочу, чтобы ты знал: я пришла не потому, что ты написал письмо. И не потому, что ты ждал. Я пришла, потому что люблю тебя. И потому, что хочу быть с тобой. Несмотря ни на что.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела то, что искала всю жизнь. Не обещание, не гарантию, не уверенность. А любовь. Простую, настоящую, человеческую. Со всеми её страхами, ошибками и надеждами.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я люблю тебя, Эмилия. Спасибо, что пришла. Спасибо, что веришь. Спасибо, что любишь.