Текст книги "Лилии для Эмилии (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 3

Мы сидели друг напротив друга, разделённые столом со свечами и цветущими ветвями, и я всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле. Алексей Гаршин. Тот самый Алексей Гаршин, чьё имя я вычеркнула из памяти семь лет назад, стерев его из своей жизни так же тщательно, как стирала с доски ненавистные карикатуры, которые он рисовал. И вот он здесь, смотрит на меня серыми глазами, в которых нет ни капли той наглой усмешки, что я помнила. Только напряжение. И надежда.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать – наоборот, слишком много слов рвалось наружу, но они застревали в горле, сплетаясь в тугой клубок обиды, гнева и недоверия. Я смотрела на него и видела не этого мужчину в дорогом костюме, а того мальчишку в растянутом свитере, который вырывал у меня из рук дневник и громко читал оценки на весь класс. Который прятал мои рисунки, а потом разыгрывал спектакль, «находя» их в мусорке. Который смеялся, когда я краснела, и становился особенно жестоким, когда видел, что я вот-вот заплачу.

Он, кажется, чувствовал моё состояние. Не торопил, не настаивал, просто сидел и ждал, положив руки на стол, открыто, не скрещивая их в защитном жесте. Я заметила, что он даже дышит медленно и осторожно, будто боится спугнуть.

– Ты сказал, что хочешь извиниться, – наконец выдавила я. Голос звучал глухо, чужим. – Извиниться за что? За семь лет? Ты представляешь, что это было? Ты представляешь, каково это – каждый день приходить в школу и знать, что тебя там ждёт очередная «шутка»?

– Представляю, – тихо сказал он.

– Нет, не представляешь! – во мне вдруг вскипело то, что я так долго прятала. Семь лет я убеждала себя, что всё в прошлом, что школа забыта, что я выросла и стала другой. Но сейчас, глядя на него, я чувствовала себя снова той девочкой в очках и с косичками, которая боялась выходить в коридор на перемене. – Ты помнишь, как в восьмом классе вылил компот на мои рисунки? Я тогда готовилась к городскому конкурсу, рисовала три месяца, и это был мой шанс. А ты взял и вылил. Просто потому что тебе было смешно.

Он побледнел. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжавших край стола.

– Я помню, – сказал он. – Это было подло. Я был подлецом.

– А в девятом? – я уже не могла остановиться. Слова лились потоком, и я не хотела их сдерживать. – Когда ты спрятал мою форму перед физкультурой, и мне пришлось идти в чужой, великаньей, а весь класс ржал? Я тогда два дня не ходила в школу, потому что не могла смотреть людям в глаза.

– Я помню.

– Или когда ты нарисовал на доске карикатуру с моими косичками и подписал: «Королева тишины и уродства»? Полкласса фоткали на телефоны, это потом гуляло по всей школе. Моя мама видела. Она пришла к директору, но ты отделался выговором, а мне пришлось ходить и слушать шепотки за спиной.

– Эмилия…

– А на выпускном? – мой голос дрогнул, но я не остановилась. – Ты подошёл ко мне, когда я стояла у окна, и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?» И ушёл. Даже не дал ответить. Я потом всю ночь проплакала. Не потому что ты меня обидел – я уже привыкла. А потому что поняла: эти семь лет ничего не значили. Ты даже не счёл нужным сказать что-то человеческое напоследок.

Тишина. Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожат руки. Слёзы подступали к глазам, но я сдерживала их из последних сил. Не хватало ещё расплакаться перед ним.

Он сидел, не поднимая головы. Его лицо было бледным, а руки, сжимавшие край стола, дрожали. Когда он наконец поднял глаза, я увидела в них такую боль, что у меня перехватило дыхание. Не жалость к себе – боль от того, что он слышал. От того, что я напомнила ему о том, кем он был.

– Ты права, – сказал он тихо. – Во всём права. Я был подонком. Не просто дураком – подонком. Я сделал тебе больно, и у меня нет оправданий. Никаких. Я мог бы сказать, что у меня были проблемы в семье, что отец пил, что меня никто не учил быть хорошим. Но это не оправдание. Другие дети из неблагополучных семей не становились жестокими. Я стал. Потому что был слабым. Потому что не знал, как иначе.

– Как иначе что? – вырвалось у меня.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце пропустило удар.

– Как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, и я смотрела на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно. Но в его глазах не было насмешки. Только боль и какая-то отчаянная искренность.

– Ты хочешь сказать, что задирал меня, потому что… – я не смогла договорить.

– Потому что был влюблён, – закончил он за меня. – Влюблён с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это было слишком абсурдно. Слишком похоже на дешёвый роман, где жестокий герой оказывается влюблённым страдальцем. В жизни так не бывает.

– Это самое глупое оправдание, которое я слышала, – сказала я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотела. – Ты делал мне больно семь лет, а теперь говоришь, что это была любовь? Ты хоть понимаешь, как это звучит?

– Понимаю, – он не отводил взгляда. – Поэтому я и не жду, что ты мне поверишь. И не прошу прощения прямо сейчас. Я просто говорю правду. Я был мальчишкой, который не умел выражать чувства. В моей семье не говорили о любви. Вообще не говорили. Отец, когда был трезв, молчал. Когда был пьян – кричал. Мать плакала по углам. Я не знал, что значит «мне кто-то нравится». Я знал только, что когда я рядом с тобой, у меня всё внутри переворачивается. Что я не могу дышать, когда ты входишь в класс. Что я ненавижу всех, кто с тобой разговаривает. Что я готов сделать что угодно, лишь бы ты на меня посмотрела.

– И ты выбрал делать больно, – я чувствовала, как гнев уступает место чему-то другому, более сложному.

– Я выбрал то, что умел, – он развёл руками. – Я умел только разрушать. Мой отец разрушал нашу семью, я разрушал твоё спокойствие. Это было единственное, чему я научился. Я не умел дарить цветы, говорить комплименты, быть нежным. Я умел только провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я молчала, переваривая услышанное. В моей голове не укладывалось, что все эти годы унижений были… чем? Признанием в любви? Это звучало так нелепо, так по-детски, так жестоко. Но в то же время… я вспомнила, как иногда, в редкие минуты, когда он не задирался, я ловила на себе его взгляд. Тяжёлый, пристальный, от которого хотелось спрятаться. Я думала, это взгляд хищника, который ищет новую жертву. А теперь он говорит, что это был взгляд мальчишки, который не знал, как подойти.

– И после выпускного, – продолжил он, – я понял, что всё. Что я проиграл. Что ты уходишь из моей жизни, и я никогда не смогу тебе объяснить. Я сказал ту дурацкую фразу «отмучилась», потому что хотел сказать что-то другое. Хотел сказать, что мне жаль. Что я был идиотом. Что ты самая красивая девочка в школе. Но я не умел. Я вообще ничего не умел, кроме как делать больно.

Он замолчал. Я смотрела на него, и что-то во мне медленно переворачивалось. Лёд, который сковывал моё сердце все эти годы, начал трещать. Не таять – трещать. Потому что слишком много было боли, слишком много слёз, чтобы простить всё сразу. Но где-то в глубине, там, где жила та самая девочка с косичками, шевельнулось что-то, похожее на понимание.

– Ты извиняешься сейчас, через семь лет, – сказала я медленно. – Но извинения не возвращают время. Не стирают воспоминания.

– Я знаю, – он кивнул. – Я не прошу тебя забыть. Я прошу только дать мне шанс показать, что я изменился. Не за один день – я не наивный. Но за эти семь лет я стал другим человеком. Я учился быть хорошим. Я учился выражать чувства. Я учился готовить, чтобы однажды принести тебе лимонные пирожные, о которых ты говорила на уроке литературы.

– Ты и это запомнил? – вырвалось у меня.

– Я запомнил всё, что ты говорила, – сказал он. – Каждое слово. Потому что для меня это было важно. Ты была важна. Я просто не знал, что с этим делать.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя внезапную усталость. Эмоциональные качели последних минут вымотали меня. Я смотрела на него и не знала, что думать. С одной стороны, всё, что он говорил, звучало искренне. С другой – слишком много было прожито, слишком много выстрадано, чтобы вот так взять и поверить.

– Допустим, я поверю, – сказала я. – Допустим, ты изменился. Что дальше? Ты пригласил меня сюда, чтобы извиниться. Ты извинился. Что теперь?

Он помолчал, словно собираясь с духом.

– Я хочу узнать тебя заново, – сказал он. – Не ту девочку из школы, а тебя – взрослую, настоящую. Я хочу понять, кто ты теперь, чем живёшь, что любишь, что тебя радует, что огорчает. Я хочу… быть рядом. Если ты позволишь.

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе шанс, – сказала я, и это было не вопросом.

– Да, – он кивнул. – Один шанс. Я знаю, что не заслуживаю его. Но я прошу.

Я смотрела на него долго, очень долго. Внутри меня шла борьба. Та Эмилия, которая строила свою жизнь на контроле и безопасности, кричала: «Нет! Он сделает больно снова! Такие не меняются! Ты нужна ему только для того, чтобы потешить самолюбие!». Но другая Эмилия, та, что проснулась вместе с лилиями и надела лавандовое платье, та, что пришла сюда, несмотря на страх, – она шептала: «А что, если? Что, если он правда изменился? Что, если это твой шанс? Что, если ты откажешься и потом всю жизнь будешь жалеть?»

Я вспомнила, как Ленка сказала: «Это судьба, Эмилия. Не упусти её». Я вспомнила, как мама обрадовалась цветам. Я вспомнила своё отражение в зеркале, когда надевала это платье, – женщину с горящими глазами, которая была готова рискнуть.

– Ладно, – сказала я, и это слово вырвалось тихо, почти шёпотом. – Попробуй.

Он смотрел на меня так, будто не поверил своим ушам.

– Что? – переспросил он.

– Я говорю: попробуй, – повторила я громче. – Один шанс. Если ты снова сделаешь мне больно – я уйду и не оглянусь. Если это игра – я выйду из неё. Но если ты правда изменился… я готова это увидеть.

Он выдохнул так, будто всё это время не дышал. Его лицо озарилось улыбкой – не нахальной, не победной, а какой-то мальчишеской, почти робкой. И в этой улыбке я вдруг увидела не врага, а просто растерянного человека, который наконец получил то, о чём мечтал семь лет.

– Спасибо, – сказал он, и голос его дрогнул. – Спасибо, Эмилия.

Я не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Непросто, не сразу – но меняется.

Мы сидели в тишине несколько мгновений, и я заметила, что он всё ещё сжимает край стола, будто боится, что я передумаю. Его пальцы были сильными, с аккуратными ногтями – руки повара, которые умеют работать с ножом и тестом. Я вспомнила, что он говорил о лимонных пирожных, и неожиданно для себя спросила:

– А где пирожные?

Он моргнул, не понимая.

– Ты говорил, что научился печь лимонные пирожные. С двухсотого раза. Где они?

Он растерянно оглянулся, будто пирожные могли материализоваться из воздуха, а потом рассмеялся – тихо, но искренне. В этом смехе не было ничего от того нахального мальчишки. Только облегчение и радость.

– Я… я не взял их сегодня, – признался он. – Боялся, что это будет слишком. Что ты подумаешь, будто я пытаюсь подкупить тебя выпечкой.

– А ты пытаешься? – спросила я, и в моём голосе впервые за вечер прозвучала лёгкость.

– Может быть, – он улыбнулся. – Но в хорошем смысле. Я хочу, чтобы ты их попробовала. Не сегодня. Когда будешь готова.

Я кивнула. Это «когда будешь готова» прозвучало так бережно, так уважительно, что я почувствовала, как ещё одна трещина появляется в моём ледяном панцире.

– Хорошо, – сказала я. – Когда-нибудь.

Официант принёс заказ – мы так и не сделали его в начале вечера, и только сейчас я заметила, что проголодалась. На столе появились тарелки с едой – изысканной, красиво оформленной, пахнущей травами и сливочным маслом. Алексей подождал, пока я сделаю первый глоток вина, и спросил:

– Расскажи о себе. Не о школе. О том, кто ты сейчас.

И я начала рассказывать. Сначала неохотно, односложно. Но он задавал вопросы – умные, внимательные, и постепенно я втянулась. Рассказала о своей студии, о проектах, о том, как стала дизайнером. О том, что люблю работать с деревом и натуральными материалами. О том, что мечтаю однажды спроектировать дом на берегу моря. О том, что коллекционирую винил и иногда по вечерам слушаю джаз.

Он слушал, не перебивая, и я видела, как меняется его лицо. В нём не было притворства – только искренний интерес. Когда я замолкала, он задавал новые вопросы, и я удивлялась, как легко с ним говорить. С тем, кого я боялась и ненавидела семь лет.

– А ты? – спросила я, когда пауза затянулась. – Расскажи о себе. О том, как из задиры превратился в шеф-повара.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи.

– Это долгая история.

– У нас есть время, – сказала я.

И он рассказал. О том, как после школы уехал в другой город, потому что не мог оставаться там, где всё напоминало о том, каким он был. О том, как поступил на повара – случайно, потому что нужно было куда-то поступать, а больше он ничего не умел. О том, как на первом курсе понял, что это его призвание. О том, как работал в ресторанах, мыл посуду, чистил картошку, учился у лучших. О том, как стажировался во Франции, где его чуть не выгнали за характер, но потом оценили упрямство. О том, как вернулся и открыл свой ресторан – сначала маленький, на двадцать мест, а потом «Весеннюю террасу», которая стала его гордостью.

– Я вложил в это место всё, что у меня было, – сказал он, обводя рукой пространство вокруг. – Не только деньги. Душу. Я хотел создать место, где люди чувствуют себя счастливыми. Где пахнет весной, даже если за окном зима. Где можно прийти и забыть о проблемах.

Я огляделась. Цветущие вишни, гирлянды, звёзды над головой. Да, здесь действительно чувствуешь себя счастливой. Или, по крайней мере, так, будто счастье возможно.

– У тебя получилось, – сказала я.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

– Спасибо.

– А почему «Весенняя терраса»? – спросила я.

– Потому что весна – это время, когда всё начинается заново, – он помолчал. – Когда можно исправить ошибки, попросить прощения, дать второй шанс. Я открыл этот ресторан, когда понял, что готов попросить у тебя прощения. И назвал его так, чтобы каждый раз, когда я сюда прихожу, помнить: у меня есть шанс всё исправить.

Я опустила глаза. Его слова были слишком откровенными, слишком личными. Я не привыкла к такой искренности. Моя жизнь была выстроена так, чтобы избегать откровенностей. Чтобы всё было под контролем. А здесь, на этой террасе, под цветущими вишнями, контроль ускользал от меня, и это было одновременно пугающе и… освобождающе.

– Ты говоришь так, будто я – смысл твоей жизни, – сказала я, стараясь придать голосу лёгкость. – Это слишком много для одного вечера.

– Я не жду, что ты примешь это за один вечер, – ответил он. – Я просто говорю правду. Ты была важна для меня. Ты остаёшься важна. И я хочу, чтобы ты знала это. Не для того, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Просто чтобы знала.

Мы замолчали. Я смотрела на свечи, на цветы, на его руки, спокойно лежащие на столе. И думала о том, как странно устроена жизнь. Семь лет я носила в себе обиду на этого человека, считала его своим врагом, вычеркнула из памяти. А он всё это время помнил каждое моё слово. Учился печь пирожные. Открывал ресторан, который назвал в честь весны – времени надежды. И ждал.

– Ты рисковал, – сказала я наконец. – Прислать цветы анонимно, платье, приглашение. А если бы я не пришла?

– Я бы ждал дальше, – просто ответил он. – Ты пришла во второй раз. Я бы ждал и в третий. Столько, сколько понадобится.

– А если бы я пришла и сразу ушла, увидев тебя?

– Я бы понял, – он пожал плечами. – И продолжил бы ждать. Потому что я понял одну вещь за эти семь лет: если что-то действительно важно, за это нужно бороться. Не жестокостью, как раньше, а терпением. Уважением. Искренностью.

Я смотрела на него, и во мне что-то таяло. Не всё – слишком много боли было за эти годы. Но лёд, который я носила в себе, начал подтаивать. Медленно, осторожно, как весенний снег под первыми лучами солнца.

– Я не обещаю, что прощу тебя быстро, – сказала я. – Я вообще не обещаю, что прощу. Но я обещаю, что попробую увидеть в тебе не того мальчишку из школы.

– Этого достаточно, – он кивнул. – Более чем.

– И я не обещаю, что это будет легко. Я привыкла контролировать свою жизнь. А ты в неё ворвался так, что у меня всё перевернулось.

– Прости, – он виновато улыбнулся. – Я не умею иначе. Мой отец был грузчиком, он врывался в дом с криком. Я врываюсь в жизнь с цветами. Наверное, это наследственное.

Я невольно улыбнулась. В этой самоиронии было что-то обезоруживающее.

– Цветы были красивые, – признала я. – Даже слишком.

– В следующий раз будут скромнее, – пообещал он.

– В следующий раз? – я подняла бровь.

– Я надеюсь, что следующий раз будет, – осторожно сказал он. – Если ты не против.

Я помолчала, чувствуя, как внутри зреет ответ. Не тот, который диктовал разум, а тот, который шептало сердце.

– Я не против, – сказала я.

Он улыбнулся – той самой мальчишеской, счастливой улыбкой, которая делала его моложе и беззащитнее.

– Тогда в следующий раз я принесу пирожные, – сказал он. – Обещаю.

– Посмотрим, – ответила я, но в моём голосе не было прежней жёсткости.

Мы допили вино, и я почувствовала, что вечер подходит к концу. Не потому, что мне хотелось уйти – наоборот, я с удивлением поняла, что мне хорошо здесь, с ним. Но эмоциональное напряжение последних часов давало о себе знать, и я устала.

– Мне пора, – сказала я, отодвигая стул.

Он встал, помог мне накинуть пальто, и я снова заметила, как бережно он это делает. Словно боится сделать больно даже случайным прикосновением. Словно помнит, сколько боли уже причинил, и не хочет добавлять ни капли.

У лифта он остановился.

– Эмилия, – сказал он, и в его голосе я услышала ту самую неуверенность, которая делала его почти мальчишеским. – Спасибо. За то, что осталась. За то, что дала шанс.

Я посмотрела на него. В свете гирлянд его лицо казалось мягче, а глаза – светлее.

– Посмотрим, что из этого выйдет, – сказала я, и в моём голосе не было прежней жёсткости.

– Я сделаю всё, чтобы из этого вышло что-то хорошее, – ответил он.

Лифт открылся, и я шагнула внутрь. В последний момент, когда двери уже начали закрываться, я успела сказать:

– Лимонные пирожные. В следующий раз. Не забудь.

Он улыбнулся – и в этой улыбке я увидела не врага, не задиру, не мучителя. А человека, который долго ждал и наконец получил шанс.

– Можно я приглашу тебя ещё? – спросил он. – Не анонимно. Просто… кофе. Завтра. Если ты не против.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сопротивляется: слишком быстро, слишком легко, слишком… хорошо. Моя привычка всё контролировать кричала: возьми паузу, подумай, не позволяй ему приближаться так быстро. Но другая часть меня – та, что проснулась вместе с лилиями, – шептала: а почему бы и нет?

– Кофе, – сказала я. – Завтра. Я напишу.

Он улыбнулся – открыто, искренне, и в этой улыбке не было ничего от того нахального мальчишки. Только благодарность.

Я поймала такси и всю дорогу домой смотрела в окно, не видя огней города. Голова шла кругом. Слишком много всего за один вечер. Слишком много открытий. И главное – я не знала, что со всем этим делать.

Дома я сняла платье, аккуратно повесила его в шкаф, поставила туфли на место. Посмотрела на себя в зеркало – на меня смотрела уставшая, растерянная женщина со следами вечернего макияжа и растрёпанными волосами. Но в глазах у неё горело что-то, чего я не видела уже очень давно.

Я легла, но уснула не сразу. Ворочалась, прокручивала в голове разговор, пыталась отделить правду от желаемого. И под утро провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Глава 4

Проснулась я от яркого солнца, которое било прямо в лицо. За окном было по-настоящему весеннее утро: небо чистое, голубое, птицы орут на весь двор, и даже ветер, залетавший в приоткрытую форточку, пах уже не зимой, а чем-то свежим и молодым.

Я потянулась, чувствуя, как тело ломит после вчерашнего напряжения. В голове сразу же всплыли воспоминания: ресторан, свечи, Алексей. Алексей, который смотрит на меня и говорит, что запомнил мои любимые цветы. Алексей, который признаётся, что был влюблён. Алексей, который просит дать ему шанс.

Я села на кровати, обхватила колени руками и задумалась. Вчера я согласилась на кофе. Сегодня. Значит, сегодня я снова его увижу. И нужно было решить, в каком качестве.

Я встала, налила кофе, включила музыку. Обычный утренний ритуал, но сегодня он казался каким-то особенно значимым. Я подошла к шкафу, открыла дверцу – и увидела платье.

Оно висело на плечиках, нежно-лавандовое, струящееся, и при дневном свете казалось ещё красивее, чем вчера. Я провела по нему рукой – шёлк был прохладным и гладким, как вода. Я вспомнила, как надевала его вчера, как застёгивала пуговицы на спине, как смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

Платье. Его платье. Подарок от человека, который семь лет назад делал мою жизнь невыносимой. И я его надела. Я пришла в нём на свидание. Я позволила ему увидеть меня в этом платье, которое он выбрал.

Что это говорит обо мне? Что я легкомысленна? Что я простила? Что я…

Я закрыла шкаф, отошла к окну. За стеклом чирикали воробьи, солнце золотило верхушки деревьев, и весь мир казался таким простым и понятным – в отличие от меня.

Я достала телефон. В мессенджере висело сообщение от Ленки, отправленное ещё вчера вечером: «Ну что, героиня? Была? Кто он? Рассказывай!». Я не ответила вчера – не было сил. А сегодня…

Я набрала: «Была. Это Алексей Гаршин. Помнишь такого?»

Ответ пришёл через минуту, полный восклицательных знаков: «ГАРШИН?! Тот, который??? Тот, который тебя в школе??? Эмилия, это розыгрыш???»

«Нет, не розыгрыш. Он прислал цветы. И платье. И приглашение».

«Ты что, серьёзно? И ты пошла?»

«Пошла».

«И что было?»

Я задумалась, как описать вчерашний вечер. Как передать этот разговор, эти взгляды, это чувство, когда земля уходит из-под ног?

«Он извинялся. Говорил, что был влюблён и не знал, как показать. Просил дать шанс».

«И ты дала?»

«Сказала, что подумаю. И согласилась на кофе сегодня».

Ленка не отвечала несколько минут. Я успела допить кофе и съесть тост, прежде чем пришло следующее сообщение, на этот раз голосовое. Я нажала на воспроизведение.

– Эмилия, ты это серьёзно? Тот самый Гаршин, который прятал твой дневник? Который рисовал карикатуры? Который обзывал тебя? И ты ему поверила? Это же классическая схема: сначала унижает, потом говорит, что это от любви. Ты что, в книжки для девочек веришь?

Я поморщилась. Ленка была права – со стороны это выглядело именно так. Но она не слышала, как он говорил. Не видела его глаза. Не чувствовала эту дрожь в голосе.

«Я не верю, – написала я. – Но я хочу понять. Может быть, люди меняются».

«Люди меняются, но не так быстро. И не так кардинально. Эмилия, будь осторожна. Я не хочу, чтобы ты снова страдала».

Я знала, что она права. Но внутри меня уже что-то шевельнулось – что-то, что не хотело слушать голос разума.

«Я буду осторожна. Обещаю».

Мы ещё немного переписывались, но я чувствовала, что Ленка не убеждена. И сама я была не убеждена. Но в том и состояла проблема: я не могла отделаться от ощущения, что вчерашний вечер был чем-то большим, чем просто извинения. Что там, в глубине его серых глаз, было что-то, что отзывалось во мне.

Я отложила телефон и снова открыла шкаф.

Платье висело там, и я смотрела на него, чувствуя странное волнение. Сегодня я должна была встретиться с Алексеем на кофе. Обычная встреча, без шика и ресторанного пафоса. Но я всё равно думала о платье.

Надеть его? Или не надеть?

Вопрос казался глупым – платье было вечерним, для ресторана, а не для дневного кофе. Но дело было не в практичности. Дело было в том, что если я надену это платье снова, я признаю, что принимаю его дар. Что я не против быть в чём-то, что он выбрал. Что я готова… что?

Я закрыла шкаф. Нет. Сегодня я надену что-то своё. То, что выбрала сама. В чём чувствую себя уверенно. В чём я – это я.

Я достала джинсы, белую рубашку, лёгкий свитер. Обычная одежда для обычного дня. Но, посмотрев на себя в зеркало, я поморщилась. Слишком скучно. Слишком по-рабочему. Слишком… бронированно.

Я переоделась. Вместо рубашки – мягкий трикотаж цвета пыльной розы, вместо джинсов – юбка миди. Волосы распустила, сделала лёгкий макияж. В зеркало смотрела уже не дизайнер Соболева, готовая к переговорам, а женщина, которая собирается на свидание. Потому что это было свидание. Как ни крути.

В дверь позвонили.

Я удивилась – я никого не ждала. Подошла, глянула в глазок. За дверью стояла девушка в форме службы доставки с небольшим букетом в руках.

Я открыла.

– Эмилия Сергеевна?

– Да.

– Вам заказ.

Она протянула букет – скромный, но изящный: три белые лилии, перевязанные лентой. Без открытки. Я взяла цветы, чувствуя, как сердце ёкает.

– От кого? – спросила я, хотя знала ответ.

– Отправитель пожелал остаться неизвестным, – вежливо ответила девушка.

Я расписалась, закрыла дверь и прислонилась к стене. Три лилии. Как в студии. Три – для смелости. Или для напоминания?

Я поставила цветы в вазу и достала телефон. От Алексея пришло сообщение: «Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала. Сегодня в 12 у «Чайной розы»? Там тихо и вкусно кормят».

Я ответила: «Хорошо. Буду». И добавила: «Спасибо за цветы».

Он ответил через минуту: «Это ты меня благодаришь? Это я должен быть благодарен. До встречи».

Я улыбнулась, убирая телефон. Чувство было странным – одновременно волнительным и спокойным. Как будто я стояла на краю обрыва, но знала, что внизу – не пропасть, а море. Холодное, но живое.

Двери закрылись, и я осталась одна в зеркальной кабине лифта. Смотрела на своё отражение и видела там не ту растерянную девушку, которая вошла сюда несколько часов назад. Я видела женщину, которая сделала выбор. Неправильный или правильный – время покажет. Но это был её выбор.

Выйдя из ресторана, я поймала такси и всю дорогу домой смотрела в окно на весенний город. Он уже не казался мне серым и холодным. Где-то внутри меня расцветала та самая весна, которую я так долго не пускала.

Дома меня встретили лилии. Они всё ещё стояли на столе, чуть увядшие, но всё ещё красивые. Я подошла к ним, коснулась лепестка.

– Ну что ж, – сказала я тихо. – Посмотрим, что будет дальше.

Я взяла телефон. Написала Ленке: «Это был Гаршин. Я осталась. Расскажу завтра».

Ответ пришёл через минуту: «Ты серьёзно? Эмилия, ты с ума сошла».

Я улыбнулась, глядя в экран. Может быть. Но иногда, чтобы обрести себя, нужно сначала потерять контроль.

Я легла в кровать, закрыла глаза и почувствовала, как впервые за долгое время засыпаю с улыбкой. Потому что завтра меня ждал новый день. И, возможно, начало чего-то, что я даже боялась себе представить.