Текст книги "Лилии для Эмилии (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 2

Следующие сутки я прожила в состоянии, которое лучше всего описывалось словом «подвешенность». Как будто я не шла по земле, а парила в нескольких сантиметрах над ней, чувствуя под ногами вместо твёрдой опоры зыбкий весенний воздух. Всё, что я делала – работала, ела, разговаривала с клиентами по телефону, – казалось мне чем-то второстепенным, фоном, за которым скрывалось главное.

А главное должно было случиться сегодня.

Я проснулась в семь утра, хотя будильник стоял на восемь, и долго лежала, глядя в потолок. За окном снова светило солнце – мартовское, яркое, но ещё не тёплое. Его лучи падали на пол, на стены, на тот самый букет лилий, который всё ещё стоял на обеденном столе. Цветы начали увядать: края лепестков чуть пожелтели, аромат стал менее резким, более горьковатым. Я должна была их выбросить, но рука не поднималась. Они были частью этой истории, и пока они стояли здесь, история не заканчивалась.

Я встала, налила кофе, включила музыку. Обычный утренний ритуал, но сегодня каждое движение давалось с трудом, потому что мысли всё время возвращались к вечеру. К ресторану. К тому, кто меня там ждёт. К фразе на карточке: «Приходи, если готова узнать правду».

Готова ли я?

Этот вопрос мучил меня всю ночь. Я перебирала варианты, прикидывала, что могло бы скрываться за этим словом – «правда». Правда о чём? О том, кто прислал цветы? О том, почему он выбрал именно меня? Или о чём-то более глубоком, что изменит мою жизнь?

Моё воображение, обычно послушное и упакованное в рамки рабочих эскизов, сегодня разыгралось не на шутку. Я представляла, что прихожу в ресторан, а там сидит мужчина моей мечты – высокий, темноволосый, с пронзительным взглядом, который смотрит на меня так, будто ждал всю жизнь. Потом представляла, что это оказывается Андрей, который решил вернуться, и меня передёргивало от отвращения. Потом – что это вообще женщина, и я не знала, что хуже: быть объектом мужского интереса или женского. Потом – что за столиком меня ждёт пустота, и это был просто розыгрыш, чтобы я пришла и сделала из себя дуру.

К десяти утра я так накрутила себя, что едва не позвонила Ленке и не сказала, что передумала. Но вовремя вспомнила карточку, которую нашла в студии: «Не заставляйте меня ждать снова». Кто-то ждал меня вчера. Кто-то расстроился, что я не пришла. Кто-то всё равно прислал цветы и дал второй шанс. Если я не приду сегодня, этот кто-то, возможно, исчезнет навсегда. И я так и не узнаю правду.

Я решила, что пойду. И решила, что больше не буду об этом думать до вечера.

Рабочий день прошёл как в тумане. Я встречалась с заказчицей по проекту загородного дома, обсуждала детали с подрядчиками, правила эскизы. Но всё это я делала механически, потому что голова была занята другим. Каждые полчаса я смотрела на часы и пересчитывала, сколько осталось до семи.

В четыре я не выдержала и ушла из студии раньше обычного. Сказала себе, что нужно подготовиться, но на самом деле просто не могла больше сидеть на месте. Выйдя на улицу, я поймала такси и назвала адрес дома.

По дороге я заметила, что город преобразился. Снег, который вчера заливал улицы грязной кашей, почти растаял, оставив после себя влажный, блестящий асфальт. На деревьях набухли почки – я не заметила их вчера, но сегодня они были видны отчётливо, маленькие зелёные точки на серых ветках. Воздух пах весной – той самой, настоящей, которую невозможно спутать ни с чем. Запахом оттаявшей земли, сыростью и чем-то сладким, неуловимым.

Водитель такси, пожилой мужчина с усами, бросил взгляд в зеркало заднего вида.

– На свидание, что ли, собираетесь? – спросил он с лёгкой усмешкой.

Я удивилась:

– Почему вы так решили?

– Ну, лицо у вас такое… счастливое и испуганное одновременно. У моей дочки такое же было, когда она первый раз на свидание собиралась. Тоже в такси ехала, вся извелась.

Я невольно улыбнулась.

– Наверное, вы правы. На свидание.

– Ну и правильно, – кивнул водитель. – Весна, молодость… Надо пользоваться. А то потом поздно будет. Моя жена, царствие ей небесное, всегда говорила: «Митя, пока глаза горят, надо жить, а не существовать». Вот я и живу. Вам того же желаю.

Я поблагодарила, вышла из машины и поднялась в квартиру.

Дома меня ждала тишина. И лилии. И коробка.

Коробка стояла на пороге, прямо перед дверью. Я споткнулась о неё, когда вошла, и чуть не упала. Большая, плоская, перевязанная атласной лентой цвета слоновой кости. Такая же, как в прошлый раз, но я знала, что внутри не может быть того же. Тот вечер прошёл, тот шанс я упустила. Это – новый.

Я закрыла дверь, поставила коробку на журнальный столик и долго смотрела на неё, не решаясь открыть. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Я чувствовала себя девочкой-подростком, которая впервые получила подарок от мальчика, который ей нравится. Глупое, почти забытое чувство, смесь страха и восторга.

Я сняла ленту, подняла крышку.

Внутри, на тонкой папиросной бумаге, лежало платье. Не то же самое, что в прошлый раз. Другое. Тоже нежно-лавандовое, но другой фасон – более закрытое, с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине. Шёлк, струящийся, переливающийся при свете. Под ним – туфли, такие же, как в прошлый раз, но на более устойчивом каблуке. И маленький конверт.

Я открыла конверт дрожащими пальцами. Карточка, каллиграфический почерк:

«Жду. Приходи, если готова узнать правду».

Всё. Ни имени, ни намёка. Только это.

Я перечитала фразу раз пять, пока слова не начали расплываться перед глазами. «Приходи, если готова узнать правду». Значит, правда существует. И я должна быть готова её услышать.

А если я не готова? Если правда окажется слишком тяжёлой, слишком неожиданной, слишком… личной? Если этот человек скажет то, что я не смогу принять? Или, что ещё страшнее, то, что я смогу?

Я взяла платье в руки. Шёлк был прохладным и гладким, как вода. Я провела по нему пальцами, чувствуя, как ткань струится, обтекает ладонь. Оно было моим размером. Идеально моим. Как будто тот, кто его выбирал, знал меня лучше, чем я сама. Знал, что в прошлый раз платье с открытыми плечами меня смутило. Знал, что я предпочту что-то более закрытое, но с изюминкой – глубокий вырез на спине, который виден только тогда, когда я поворачиваюсь. Знал, что я люблю лавандовый, но не кричащий, а приглушённый, нежный.

Кто этот человек? Как он так хорошо меня знает?

Я повесила платье в шкаф, поставила туфли рядом, а сама пошла в ванную. Нужно было собраться, но я не знала, с чего начать. В прошлый раз я действовала импульсивно: надела платье, распустила волосы, накрасилась и поехала. Сегодня всё было иначе. Сегодня я чувствовала, что от этого вечера зависит что-то большее. Что это не просто свидание с незнакомцем, а момент, который может изменить мою жизнь. Или не изменить. В зависимости от того, что я узнаю.

Я встала под душ, позволила горячей воде смыть напряжение дня. Закрыла глаза, представила, как вода стекает по лицу, по плечам, по спине, унося с собой страхи и сомнения. Я выходила из воды обновлённой, как после долгого сна.

Завернувшись в махровую простыню, я подошла к зеркалу. На меня смотрела женщина с мокрыми волосами, без макияжа, с покрасневшими от горячей воды щеками. Обычная женщина. Та, которая каждый день ходит на работу, пьёт кофе по утрам, спорит с подрядчиками и переживает из-за сроков сдачи проектов. Но сегодня в её глазах горел тот самый огонёк, о котором говорил таксист. Огонёк надежды.

Я решила, что не буду торопиться. Сделала макияж – не яркий, но выразительный: стрелки, которые подчёркивают разрез глаз, нежно-розовые тени, лёгкий блеск для губ. Волосы оставила распущенными, только чуть подкрутила концы утюжком, чтобы они лежали мягкими волнами. Потом открыла шкаф и достала платье.

Надевать его было волнительно. Шёлк скользил по телу, облегал плечи, талию, бёдра. Я застегнула мелкие пуговицы на спине – они шли от выреза и почти до пояса, оставляя открытой кожу. Повернулась к зеркалу, посмотрела на себя со спины. Глубокий вырез спускался почти до поясницы, открывая позвонки и лопатки. Это было красиво. И смело. Смелее, чем я обычно позволяла себе.

Я надела туфли – они оказались удобнее, чем я ожидала, каблук устойчивый, нога не скользит. Встала перед зеркалом во весь рост.

Передо мной стояла незнакомка. Не Эмилия, дизайнер интерьеров, которая прячет эмоции за профессиональной маской. Не дочь, которая оправдывает мамины ожидания. Не подруга, которая слушает Ленкины истории о любви и делает вид, что ей это не нужно.

Передо мной стояла женщина, которая была готова на риск. Которая шла на свидание с неизвестностью. Которая хотела узнать правду, какой бы она ни оказалась.

Я улыбнулась своему отражению, и оно улыбнулось мне в ответ.

В сумочку я положила только самое необходимое: телефон, помаду, ключи. И карточку с приглашением. Почему-то мне казалось, что она должна быть со мной, как пропуск в этот вечер.

Перед выходом я остановилась у букета лилий. Они всё ещё стояли на столе, увядающие, но всё ещё красивые. Я коснулась лепестка, шепнула: «Спасибо тебе». За то, что всё началось.

И вышла.

Такси я заказала заранее. Машина ждала у подъезда, и, когда я села на заднее сиденье, водитель – молодой парень в кепке – бросил на меня взгляд в зеркало и сказал:

– Красивое платье. На свидание?

Я снова улыбнулась.

– Да.

– Ну, тогда удачи вам, – он завёл двигатель. – В такой-то день грех не верить в чудеса.

– Какой день? – не поняла я.

– Восьмое марта всё-таки. Или вы забыли?

Я посмотрела на календарь в телефоне. Восьмое марта. Тот самый день, когда всё началось. Неужели прошло уже несколько дней? Мне казалось, что целая вечность.

– Не забыла, – тихо сказала я. – Просто… много всего.

– Ну, значит, судьба, – философски заметил водитель. – В такой день и такие дела решаются.

Я не ответила, уставившись в окно. Город проплывал мимо, украшенный вечерними огнями. Витрины магазинов горели тёплым светом, на улицах было много людей – пары, компании, женщины с букетами цветов. Все куда-то спешили, у всех был свой вечер, свои тайны, свои надежды. И у меня тоже.

Машина остановилась у здания, которое я уже видела в прошлый раз. «Весенняя терраса» располагалась на последнем этаже бизнес-центра в центре города. Снаружи это был обычный стеклянный офисник, но внутри, как я слышала, было настоящее чудо – терраса под открытым небом, с видом на город, с живыми деревьями и цветами, с мягкими диванами и приглушённым светом. Место, где назначают свидания, делают предложения и празднуют победы.

В прошлый раз я так и не переступила порог. Сегодня я решила, что войду.

Я расплатилась, вышла из машины и замерла на тротуаре. Дверь в ресторан была прямо передо мной – стеклянная, с золотистой ручкой. За ней виднелся холл, портье в строгом костюме, огромная ваза с тюльпанами. Обычный ресторан. Ничего страшного.

Но ноги не слушались. Они будто приросли к асфальту, и все мои решительные настроения, которые я собирала целый день, вдруг развеялись, как утренний туман.

А что, если это ошибка? Что, если меня там никто не ждёт? Что, если это розыгрыш, и я войду, а все будут смеяться? Или, что ещё хуже, – меня будет ждать кто-то, кого я не хочу видеть?

Я стояла и смотрела на дверь, чувствуя, как страх сковывает тело. В голове крутились все те же сомнения, которые я пыталась заглушить весь день. Моя привычка всё контролировать, всё просчитывать, всё предусматривать – она не отпускала меня, она кричала: «Вернись! Это опасно! Ты не знаешь, что там!».

Я уже почти развернулась, когда почувствовала, как вибрирует телефон в сумочке. Достала, посмотрела. Сообщение от неизвестного номера:

«Я вижу, что вы стоите у входа. Не бойтесь. Я не кусаюсь. Обещаю, вы не пожалеете».

Я подняла глаза, посмотрела по сторонам. Где он? Откуда он меня видит? На улице было много людей, но никто не смотрел в мою сторону. Может, из окна? Я подняла голову – наверху, на террасе, горел свет, но лиц было не разглядеть.

Сердце колотилось где-то в горле. Этот человек знает, что я здесь. Он ждёт. Он видел, как я стояла и сомневалась. И вместо того чтобы дать мне уйти, он написал.

Я посмотрела на экран телефона, потом на дверь, потом снова на экран. И сделала то, чего не сделала в прошлый раз.

Я шагнула вперёд.

Дверь открылась легко, будто сама приглашала меня войти. В холле пахло цветами и дорогими духами. Портье, мужчина лет сорока в безупречном костюме, посмотрел на меня с вежливой улыбкой.

– Добрый вечер, вы к нам по приглашению?

– Да, – сказала я, чувствуя, как голос дрожит.

– Вас ждут, – он сделал приглашающий жест. – Прошу за мной.

Я пошла за ним, чувствуя, как каблуки утопают в мягком ковре. Мы прошли через основной зал – просторный, с низкими диванами, с живыми растениями в кадках, с приглушённым светом. За столиками сидели люди, кто-то ужинал, кто-то пил вино, кто-то тихо разговаривал. Никто не обратил на меня внимания, хотя мне казалось, что все смотрят.

Портье подвёл меня к лифту с зеркальными дверями.

– Терраса, – сказал он и нажал кнопку.

Лифт бесшумно поехал вверх. Я смотрела на своё отражение в зеркальной двери – бледная, с горящими глазами, с прижатой к груди сумочкой. Я напоминала себе героиню фильма, которая вот-вот войдёт в комнату, где её ждёт судьба.

Двери открылись, и я шагнула на террасу.

Это было невероятно. Пространство под открытым небом, застеклённое с боков, но с открытым верхом – над головой было звёздное небо. Вдоль перил росли живые деревья в кадках – вишни, уже покрытые нежными розовыми цветами. Повсюду были цветы: в вазах, в кашпо, свисающие с потолка гирлянды зелени. Светильники в виде светлячков парили в воздухе, создавая ощущение волшебства. И запах – не лилий, а чего-то более тонкого, весеннего, цветущего.

В центре террасы стоял единственный столик, накрытый на двоих. Белая скатерть, хрусталь, свечи в высоких подсвечниках. И за столиком…

Я сделала шаг вперёд, и воздух застрял в лёгких.

За столиком сидел мужчина. Он поднялся при моём появлении, и я увидела его лицо.

Я знала это лицо. Я не видела его семь лет, но узнала бы из тысячи. Острые скулы, тёмные волосы, аккуратная борода, которой раньше не было, и глаза – серые, с прищуром, который я помнила так хорошо, что больно стало.

Алексей Гаршин.

Мой бывший одноклассник. Тот, кто семь лет назад сделал мою школьную жизнь невыносимой. Кто дёргал за косички, прятал дневник, рисовал карикатуры на парте, обзывал «ботаничкой» и «королевой тишины». Кто был моим личным кошмаром с пятого по одиннадцатый класс. Кто на выпускном подошёл ко мне, когда я стояла у окна в своём дурацком белом фартуке, и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?» – а потом развернулся и ушёл, даже не дав мне ответить.

И вот он стоит передо мной. В дорогом костюме, в этом ресторане, куда меня пригласили анонимно. Он прислал мне лилии. Он прислал платье. Он писал эти записки. Он ждал меня здесь.

Я не могла пошевелиться. Не могла говорить. Только смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Шок, недоверие, обида, гнев – всё смешалось в один огромный ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать.

Он смотрел на меня так же пристально, и в его глазах я прочитала то, чего никак не ожидала. Не насмешку. Не превосходство. А что-то похожее на… страх? Неужели он боится? Боится меня?

– Эмилия, – сказал он, и голос его звучал ниже, чем я помнила, и серьёзнее. – Спасибо, что пришла.

Я молчала. Не могла выдавить ни слова. Слишком много всего навалилось: запах цветов, свет свечей, его лицо, которое я не видела семь лет, и чувство, что земля уходит из-под ног.

Он, кажется, понял моё состояние. Сделал шаг вперёд, но не приблизился, оставив расстояние.

– Ты, наверное, хочешь уйти, – сказал он тихо. – Я пойму. Но прежде чем ты уйдёшь… дай мне пять минут. Пять минут, чтобы объяснить. Если после этого ты захочешь уйти – я не буду тебя останавливать. Обещаю.

Пять минут. Он просит пять минут. Тот самый Алексей Гаршин, который никогда ничего не просил, только брал – мои тетрадки, мои рисунки, моё спокойствие. А теперь стоит передо мной, почти такой же высокий, как я запомнила, но другой. Взрослый. Серьёзный. И в глазах – не насмешка, а что-то, что я не умею называть.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два желания: развернуться и уйти, хлопнув дверью, или остаться и наконец понять, что происходит.

Я вспомнила лилии. Тридцать тысяч за цветы. Платье, которое идеально сидело на мне. Записки, которые писались каллиграфическим почерком, явно не за одну минуту. Всё это время это был он. Он думал обо мне. Он хотел, чтобы я пришла.

И я пришла.

– Пять минут, – сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. – Ровно пять.

Он выдохнул – я заметила, как опустились его плечи, будто он держал напряжение всё это время.

– Спасибо, – сказал он. – Садись, пожалуйста.

Он отодвинул для меня стул. Я села, чувствуя, как шёлк платья скользит по сиденью. Он сел напротив, и мы оказались друг против друга, разделённые столом со свечами и цветами.

Я смотрела на него и пыталась совместить этого мужчину с тем мальчишкой, который портил мне школьные годы. Тот был худым, угловатым, с вечно торчащими вихрами и нахальной ухмылкой. Этот – широкоплечий, уверенный, с аккуратной бородой и спокойным взглядом. Тот носил джинсы и растянутые свитера. Этот – костюм, который, судя по виду, стоил как мой месячный доход. Тот смеялся надо мной в школьном коридоре. Этот смотрит на меня так, будто я – единственный человек в мире.

– Ты не пришла в прошлый раз, – сказал он, и в голосе не было упрёка, только констатация.

– Испугалась, – честно ответила я. – И сейчас чуть не ушла.

– Я видел. Спасибо, что осталась.

– Ты следил за мной?

– Нет. Я просто ждал у окна и увидел, как ты вышла из машины. И как стояла и смотрела на дверь. Я хотел выйти, но испугался, что спугну.

Я усмехнулась. Алексей Гаршин, который всех пугал, – испугался.

– Ты изменился, – сказала я.

– Ты тоже. Но глаза те же.

Я не знала, что ответить. Этот разговор был слишком странным. Мы не виделись семь лет, а он говорит так, будто расстался вчера. Будто есть какая-то ниточка, которая нас связывала всё это время.

– Ты сказал, что объяснишь, – напомнила я. – Пять минут пошли.

Он кивнул, взял со стола бокал с водой, сделал глоток. Я заметила, что руки у него дрожат – чуть-чуть, но заметно. Он волнуется. Так же сильно, как я.

– Я не знаю, с чего начать, – сказал он. – Наверное, с самого начала. Со школы.

Я внутренне сжалась. Школа – это то место, где он был моим мучителем. Если он начнёт оправдываться, что «это были просто шутки», я встану и уйду, не дослушав до конца.

– Я был дураком, – сказал он, и я не ожидала такой прямоты. – Полным идиотом, который не знал, как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла.

– Что?

– Ты слышала. Я дёргал тебя за косички, прятал твои рисунки, обзывался – всё потому, что не знал, как подойти и сказать, что ты мне нравишься. Что ты нравишься мне с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это был какой-то абсурд. Алексей Гаршин, который задирал меня семь лет, говорит, что я ему нравилась?

– Ты врёшь, – вырвалось у меня.

– Нет, – он покачал головой. – Не вру. Я понимаю, что это звучит как оправдание. Но это правда. Я был подростком, который не умел выражать чувства. У меня в семье не было принято говорить о любви, о нежности. Всё, что я умел – это провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я вспомнила все те моменты: как он вырывал у меня дневник и читал оценки на весь класс, как рисовал на доске карикатуры, как однажды бросил мой портфель в лужу. И теперь он говорит, что всё это было… из-за симпатии?

– Это жестоко, – сказала я тихо. – То, что ты делал. Это было жестоко.

– Я знаю, – он опустил глаза. – И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я прошу только выслушать. Потому что я хочу, чтобы ты знала: та история, которая была в школе – это не вся история. Я изменился. Или, может быть, стал тем, кем всегда должен был быть. Но мне нужно было семь лет, чтобы это понять.

Я молчала. Пять минут ещё не прошли, но я уже не хотела уходить. Я хотела слышать. Хотела понять.

– Почему лилии? – спросила я. – Почему восьмого марта? Почему так… анонимно?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

– Лилии – твои любимые цветы. Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии, когда проходили символику цветов. Ты сказала, что лилии – это возрождение и чистота. Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Но он запомнил. Семь лет назад.

– Восьмое марта, – продолжил он, – это день, когда я понял, что больше не могу просто наблюдать. Я следил за тобой в социальных сетях, знал, где ты работаешь, знал, что ты одна. И я решил, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда.

– Следил за мной? – я почувствовала холодок.

– Не в том смысле, – быстро сказал он. – Я не преследовал тебя. Просто… подписался на твой аккаунт, видел твои проекты, читал статьи, где тебя упоминали. Я знал, что ты стала дизайнером. И гордился тобой. Хотя и не имел на это права.

Я не знала, что сказать. Это было слишком много. Слишком неожиданно. Слишком… искренне, чтобы быть ложью.

– Анонимность, – он усмехнулся, – это была трусость. Я боялся, что если ты узнаешь, что это я, ты даже не откроешь дверь. Думал, что если сначала увидишь цветы, платье, приглашение – может быть, любопытство пересилит. И ты придёшь. И тогда я смогу всё объяснить.

– И ты ждал, что я просто прощу тебя? – спросила я, и в голосе прорвалась горечь. – После всего?

– Нет, – он покачал головой. – Я ждал, что ты дашь мне шанс. Шанс извиниться. Шанс показать, что я – не тот мальчишка, который прятал твой дневник. Шанс… узнать тебя заново.

Он замолчал, и в тишине я слышала только стук собственного сердца.

– Твои пять минут, – сказала я, взглянув на часы. – Истекли.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто приговор ему ещё не вынесли, но он уже знает, что будет.

– Ты можешь уйти, – сказал он тихо. – Я не буду тебя удерживать. Но я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сказал – правда. И я буду ждать столько, сколько понадобится. Если ты захочешь дать мне шанс – я здесь.

Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который когда-то делал мою жизнь невыносимой. Который заставил меня ненавидеть школу, ненавидеть себя, ненавидеть свои рисунки, потому что он смеялся над ними. И который теперь сидит напротив, с дрожащими руками и честными глазами, и говорит, что всё это было от любви.

Я должна была встать и уйти. Должна была сказать, что семь лет – это слишком большой срок, чтобы заглаживать вину букетом цветов. Должна была сохранить свою гордость и не дать ему второй шанс.

Но я вспомнила лилии. Три лилии в студии с запиской «для смелости». Платье, которое идеально на мне сидело. Его взгляд, когда он сказал: «Ты говорила об этом в девятом классе». Семь лет он помнил, какие цветы я люблю. Семь лет.

Я не встала.

– Я не прощаю тебя, – сказала я, и он кивнул, принимая это. – Не сейчас. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но… – я глубоко вздохнула. – Я дам тебе этот шанс. Один. Если ты снова сделаешь мне больно – я уйду и не оглянусь.

Он смотрел на меня так, будто я подарила ему жизнь.

– Спасибо, – выдохнул он. – Спасибо, Эмилия.

Я не знала, правильно ли поступаю. Моя привычка всё контролировать кричала, что я совершаю ошибку. Что нельзя доверять человеку, который делал тебе больно. Что романтические жесты не отменяют прошлого.

Но в груди, там, где пряталось то самое предвкушение, зародившееся вместе с лилиями, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, осторожное, почти несмелое. Может, это была весна. Может, надежда. Может, я сама.

– И всё же, – сказала я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в неуверенной улыбке. – Лилии. Дорого. И платье. Ты разорился?

Он улыбнулся в ответ – и в этой улыбке я вдруг увидела того мальчишку, но не злого, а растерянного, который не знал, как подойти к девочке с косичками.

– Стоило того, – сказал он. – Ты пришла.

Свечи на столе горели ровным пламенем, над головой сияли звёзды, а где-то внизу шумел город, не подозревая, что на этой террасе только что началась история, которой никто не мог предсказать финал.

Я сидела напротив Алексея Гаршина и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Медленно, осторожно, как бутон, который решается раскрыться навстречу весеннему солнцу.

Я не знала, чем это закончится. Но я была здесь. Я пришла. И это уже было больше, чем я могла себе представить.