Текст книги "Тайна озера Сайсары"

Автор книги: Егор Неймохов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

От семидесяти двух копеек отсчет...

Пузатов расслабленно лежал в ванне, сложив руки на груди. Даже глаза закрыл от наслаждения. Прохладная вода успокаивала его тело и оживляла каждую клеточку. Припомнилось далекое военное детство, когда они еще мальчишками убирали хлеб для фронта... А вечерами, обгоревшие под солнцем и потные, всей гурьбой стремглав неслись к лесному озеру и прыгали в его прохладную глубину. Какое это было счастье! Были и радостные моменты в голодном детстве, когда ценили каждую крошку хлеба, испеченного наполовину с лебедой. А сейчас? Появился откуда-то железный закон: «Хочешь жить – умей вертеться». Когда же это понятие стало для него нормой существования? Может быть, после окончания средней школы, когда ринулся по путевке на великие стройки Сибири? Да нет же... Вкалывали на стройке с таким энтузиазмом, что никто не думал о деньгах. Деньги валялись в общежитии по тумбочкам, а стильные вещи считались в рабочей среде буржуазной пеной... Никто не копил вещи, жили весело и беспечно, а деньги не знали, куда тратить. Жили они четверо холостяков в одной комнате, ходили на танцы и ухаживали за девчатами, у которых руки были шершавыми от бетона. Там он повстречал свою первую любовь, стройную и симпатичную бурятку Галю... Позднее он знал многих женщин, дело доходило даже до свадеб, но образ хрупкой девушки в брезентовой робе, заляпанной известковым раствором, остался в его памяти до сих пор. Снятся ее тонкие брови под белым платочком, темная челочка и смеющиеся глаза...

Когда же пришла эта мысль к нему: «Хочешь жить – умей вертеться»? Возможно, с того памятного дня рождения? В то время он окончил курсы шоферов и обрел профессию. Возил на самосвале бетон и стал зарабатывать больше, но все равно деньги уходили, как вода в песок. Стал крепко попивать... Может быть, тогда и задумался, чтобы прекратить разгул?

В бригаде была добрая традиция совместно отмечать дни рождения тем, у кого они выпадали на один месяц. Ему справляли двадцать пять лет. Пели и танцевали до полуночи, потом разошлись. Он проводил Галю до ее общежития. Была ранняя весна, снег стаял и разлился лужами, днем подсыхала на припеках земля. Ночь весенняя... Он обнял Галю в полутемном подъезде и хотел впервые поцеловать, но получил звонкую пощечину. Девушка вырвалась из его рук и сурово промолвила: «Ты со всеми так поступаешь? Мне это не нравится!» Такая обида накатила, что он выскочил на улицу, даже не попрощавшись с Галей. Ведь ничего дурного он не хотел. Побежал к своему общежитию и сел на скамейку у входа, чтобы успокоиться. Уставился в огромную лужу под ногами, в которой отражались светлые окна их общего жилья, и задумался: «Чего достиг я в свои двадцать пять лет? Ничего... Ни жилья, ни семьи, ни денег...» Он машинально порылся в карманах и стал доставать из них мелочь. Выкладывал монетки рядышком на скамейке. Оказалось, что свой день рождения он встретил с семьюдесятью двумя копейками в кармане. Все ушло на угощение, на водку... Другие в его возрасте... Он тут вспомнил друга Владика, который шоферил на семитонном «МАЗе». Жили они в одной комнате. Владик успел исколесить всю страну, работал в Молдавии, в Прибалтике, в Мурманске, в Магадане. Высокий и худой, он был на удивление проворным в работе и шустрым в жизни. Как-то рассказал о Магадане, о высокой зарплате там. Что там и коэффициент один к двум, и прочие надбавки. Получалось, что в Магадане получают шофера втрое больше. Тогда и кольнула зависть, а этот разговор уже никогда не забывал.

Обиженный Галей, он долго сидел на скамейке и твердо решил податься в Магадан. Наутро собрал рюкзак, рассчитался со стройки и уехал.

Над входной дверью затрещал звонок, и Пузатов очнулся от воспоминаний. Он определил, что пришла Норушка, это ее троекратный звонок. Пришлось быстренько обмыться и покинуть ванную. Вытерся наспех полотенцем, одел на голое тело махровый халат. Звонок опять затренькал трижды.

– Сейчас, сейчас, Норушка, – он торопливо подскочил к двери и открыл ее.

Вошла молодая женщина, одетая в меховую шубу. На голове соболья шапка. Она с улыбкой смотрела на него, а когда муж попытался поцеловать, рассмеялась:

– Погоди, погоди... ты ведь совсем мокрый.

– Заждался, помираю с голоду. Приготовь что-нибудь поесть. Я сейчас домоюсь и выйду.

Он вернулся в ванную и хорошенько вымылся под душем. Опять пришел на память тот двадцатипятилетний парнишка с разложенной на скамейке мелочью, вроде бы это и не он был... Грустно улыбнулся. Теперь свой юбилей он в состоянии отметить в любом столичном ресторане. Когда приехал в Суруман и устроился таксистом, то поначалу старался вернуть сдачу пассажирам, было неудобно брать «на чай». Но они сами бросали щедрые подачки, видимо, здесь это почиталось за шик. За день набегало более полусотни «левых» рубчиков. Привык к купеческой лихости северян, к их хвастливому богатству. Очень редко тут рассчитывались строго по счетчику. Появилась скупость. Отдавать червонец в гараже механику уже не хотелось, слесарям тоже «на магарыч» бросал жалкие рубли. Одно время его выдвинули в механики, но он категорически отказался, прикинув, что потеряет на чаевых больше зарплаты.

Говорят: «Аппетит приходит во время еды». Деньги так изменили его натуру, что хотелось иметь их все больше.

Это случилось в праздничный день Первомая. Резкая перемена в его жизни опять произошла весной... После демонстрации в городе таксисту было работы много. Он возил людей до самого вечера. Кроме плана, «сшиб» уже рублей семьдесят, а желающих прокатиться «с ветерком» не убавлялось. К одиннадцати часам вымотался и спешил сдать дежурство в таксопарке. Не утерпел остановиться у магазина, когда заметил человека с поднятой рукой. Вдруг да окажется попутчик, а лишний трояк не помешает. Незнакомец заглянул в такси и обдал шофера водочным перегаром.

– Шеф! Надо достать бутылку водки, плачу четвертак!

Пузатов раздумывал. В машине водки не было, но четверть сотни на дороге не валяются. Коротко приказал:

– Садись, найдем!

Развернул машину и поехал к себе домой. С тех пор, как прибыл на Север, он почти совсем бросил пить, но спиртное всегда держал для случайных гостей. Машина мчалась по улице. Из окон домов лилась музыка, люди пели песни и справляли праздник на полную катушку. Пузатов видел в зеркальце лицо пассажира, развалившегося на заднем сиденье. Тот имел смешной нос картошкой, толстые губы и все морщил лоб, что-то бормоча непонятное. Пузатов научился определять пассажиров с первого взгляда. Об этом подумал: «Геолог или лесоруб». Снова отвлекся, следя за летящей навстречу дорогой. Новый мотор гудел ровно и сильно. Вдруг сзади послышался голос:

– Шеф! Не гони лошадей... Давай покалякаем.

– Слушаю. – Шофер обернулся и удивился. Пассажир казался совершенно трезвым. Пузатов уже с испугом вглядывался в его колючие и внимательные глаза. Высказал свою догадку: – Ты геолог?

– Почти угадал, – неопределенно хмыкнул незнакомец. – Давай брать быка за рога. Вижу, что ты таксер не промах... Купишь металл?!

– Сколько?

– Сто грамм... всего-то пять кусков[3]3
  На жаргоне – пять тысяч рублей. – Прим. Tiger’а.


[Закрыть].

– У меня нет столько денег...

– Хва-ат... Шеф, я тебя не понял и меж нами не было никакого разговора. Ясно?!

– Что... поторговаться нельзя? – Пузатов остановил машину и повернулся к пассажиру. Не хотелось упускать этого дельца с золотом. – Четыре куска и ни рубля больше.

– Годится, – усмехнулся незнакомец. – Сторговались!

Вот таким нехитрым разговором бывший строитель, потом шофер и таксист Пузатов, завел знакомство с бичом Калгановым по кличке Кабан. Этим прозвищем тот даже гордился...

Кабан пропадал каждое лето неведомо где. Пузатов не знал, куда исчезает его новый знакомый, чем он занимается и где, но догадывался, что тот промывает золотишко в тайге. Глубокой осенью Кабан объявлялся весь заросший щетиной, в рваной и прожженной у костров одежонке и исхудавший до неузнаваемости. Продавал тайно добытое золото и всю зиму кутил, ночуя у знакомых женщин. Они его подкармливали и холили до весны. Изредка Кабан приходил к Пузатову, когда деньги кончались, и приносил новую порцию металла.

Иногда они вместе пьянствовали. Пузатов нарушал свой зарок не пить, для пользы дела... Кабан быстро пьянел, становился болтливым и хвастливым. У него была одна «голубая мечта» – накопить побольше деньжат и махнуть на Черное море, да купить там себе домик... Но денег из-за пьянок не хватало всегда. Пузатов поддакивал и согласно кивал головой, а сам насмехался в душе над спившимся «хищником», не умеющим жить. Не хотелось обижать выгодного для себя человека. Однажды Кабан проговорился во хмелю: «Ты наверняка знаешь старика Маркосяна? Его все тут знают... Тихий такой старикан, мухи не обидит... Молчун. Когда я буду рвать отсюда на юга, то выпотрошу этого ангелочка! О-о! Ты не представляешь даже, сколько у этого деда золота! Наверное, за весь его металл и деньжата можно купить Суруман целиком. Ты спрашиваешь, откуда я все это знаю? Я ему столько металла перетаскал! Прорву! Был у него еще один надежный кадр – Сундук... трусливый и хлипкий, но удачливый, зараза! Он знал такие богатые россыпи и в тайге жил как дома... Убрал его Маркосян, или по его приказу шлепнули... Сундук мне рассказывал по пьянке... Ты слушай! Слушай! Брось ты этот чайник, пусть кипит... воды много... золота много... жизнь одна! Так вот. Сундук таскал ему золотье килограммами и сдавал за копейки, он мне жалился пьяный, плакался в жилетку... Дурак! Золотье у Маркосяна в доме, верное дело... Он его не продает, а копит, как бурундук. Верное дело... Он ни с кем не дружит. Под полом хрыч прячет металл... Выпотрошу! Вот та-ак, наливай мне полный стакан, я жисть полную хочу! Давай споем о Черном море...»

Пузатов с того времени стал присматриваться к домику Маркосяна, исподволь приходили мысли: «А не тряхануть ли мне самому этого деда? Он же не заявит в милицию, что украли золото?» Мысли эти стали одолевать... Уже не хватало металла, который скупал у Кабана, хотелось развернуться шире, хапнуть разом побольше и на время затаиться. Люди, с которыми он связался на Кавказе, платили за металл бешеные деньги, они готовы были купить сколько угодно. Но когда Пузатов расплачивался с Кабаном и двумя связниками, возившими золото на юг, то ему казалось, что остается сам без денег, жалкие гроши... Нужно было развернуться по-крупному. Если взять металл у старика, можно будет смыться подальше от этих холодных мест и жить до конца дней припеваючи... Но как взять? Значит... убить...

Стук в дверь ванной его напугал. Доплыл ласковый голос жены:

– Ты там не утонул? Стол уже накрыт.

– Сейчас, милая, сию секунду, – он стоял перед зеркалом и смотрел на свое отражение, медленно расчесывал волосы. Мысли опять вернулись на круги своя: «Золото есть – деньги есть!» Шальные тыщи... разве можно от них отказаться?»

Он закрыл душ, вытер лицо полотенцем, продолжая думать о своем: «А если есть деньжата – весь мир у твоих ног. Есть все: вино, девочки, красивые тряпки и легкая беззаботная жизнь. Разве бы пошла за него такая красавица, как Норушка, будь он нищим и беспризорным, как Кабан? Но все же надо быть осторожнее. Пришлось поволноваться прошлой осенью, когда связник попался в самолете на пути в Москву. Хорошо, что действовал через посредника и связник не знал меня в лицо. А иначе – хана... Посредник застрелился, а «Пан» в Москве, ухлопав на золото денежки южан и потеряв металл – повесился. А может быть, его повесили? Как удачно все получилось! Концы в воду... Руки коротки теперь и у милиции, и у тех скупщиков... Не-е... по-умному можно дела делать. Пузатов не дурак... Есть еще одна ниточка и канал сбыта металла. Но его можно в любое время перекрыть... оборвать эту ниточку. Сейчас его связник повез партию металла в Якутск. Канал надежный... А если что... Терять нечего. Потом ищите ветра в поле...»

Пузатов, довольный собой, все еще стоял перед зеркалом, тщательно укладывая прическу. Его недавно расстроила свежая новость, что старика Маркосяна повязала милиция. Не успел «тряхнуть» деда никто... Весь город был переполнен слухами, которые распустили соседи-понятые. Болтали, что при обыске у деда нашли столько металла, что два милиционера еле затащили ящик в дом. А это ведь несколько пудов... «Значит, за Маркосяном следили, – подумал он, – а если бы я сунулся туда и засветился? Да-а, жадность фраера сгубила... Надо стать осторожным зверем... иначе...»

И вдруг он поймал себя на мысли, что с завистью вспоминает то время, когда у него было всего семьдесят две копейки мелочью. Была весна... Ничего-то он тогда не боялся, спокойно спал и жил. А ведь это было самое прекрасное время...

– Еда остывает, – опять послышался робкий голос Норушки.

– Иду-иду, – он отворил дверь и жадно стал целовать свою жену, словно вот-вот кто-то войдет и разлучит с нею навсегда.

Она дурашливо смеялась и вырывалась, но он серьезно и долго целовал ее, отгоняя все страхи и назойливые мысли о деле...

* * *

Машина выскочила на ровный лед заснеженной Лены, и Корней облегченно вздохнул. Вдали манили огни города, усталость от долгого рейса разом прошла. У него поднялось настроение: вот и кончается утомительный путь по бесконечным серпантинам и ухабам зимника. Нога сама давила на педаль газа, казалось, что машина обрадовалась и мощно неслась по гладкой дороге. Город приближался, над ним сиял купол света.

Корней много раз бывал в дальних рейсах. На этот раз из Сурумана выехали колонной в четыре машины, но все они отстали в горах Оймяконья. Там было по два водителя в каждой машине, они люди бывалые и не любили рисковать быстрой ездой. Напарник Корнея, Василек, угодил в больницу с приступом аппендицита, пришлось ехать одному. Пытался выпросить другого напарника, всякое может случиться на зимнике, но начальник автобазы встретил его холодно. Сердито посмотрел на Корнея через полированный стол и отрезал:

– Шоферов у нас лишних нет, крутись в ближних рейсах.

Еще неизвестно, когда Василек выпишется из больницы, а без дальних рейсов получки не жди. Едва тариф накрутишь. Поэтому он рискнул поехать один. Бригадир поломался, но согласился. Ему план тоже нужен.

По правде сказать, Корнею нравилось ездить одному. По всей трассе есть шоферские гостиницы для отдыха, в крайнем случае можно съехать на обочину и поспать в машине, не выключая мотора. А в этом рейсе лучше быть без лишних глаз... Таксист Пузатов, с которым он познакомился сразу, приехав в Суруман, снова дал тяжелый железный коробок. Попросил доставить туда же, куда и раньше Корней отвозил такие передачки. Если все будет нормально, то по возвращению обещал дать двести рублей, как обычно. А что не передать? Два стольника как с неба упадут в карман! Такие поручения ему не в первый раз исполнять. Корней догадывался, что может быть в коробке, плотно заклеенной в толстый целлофан. Но отгонял страхи и успокаивал себя: «Да плевать мне, будь там хоть золото. Оно же не мое и знать ничего не хочу! А вот от Пузы двести рубчиков получу...» Беспечно он жил и вольно...

Корней в школе занимался борьбой, любил показать свою силу. В одно время даже называл себя преемником дагестанского борца Насрулла Насруллаева, но спорт его не принял. Так и остался Корнеем... А с Пузатовым они близко сошлись после одного случая. Три года назад у Корнея умер отец, а у него в то время не оказалось денег для проезда на похороны. Решив, что у таксиста должны быть деньги, попросил взаймы двести рублей, чтобы добраться в Дяру. Пузатов одолжил деньги, а когда молодой шофер принес долг, категорически отказался брать деньги назад. Покровительственно похлопал Корнея по плечу и проговорил: «От нуждающихся людей я возвращения долга не требую, а уж если о чем-то попрошу... сделай одолжение тоже... не откажи».

Когда начал работать после похорон отца, тогда и отвез первую тяжелую коробочку в Якутск. Когда передал посылку второй раз, Пузатов дал ему двести рублей и сказал: «Каждый раз за такую услугу я буду платить тебе столько же... Но помни наш первый разговор, что об этом не должен знать никто... Если посылка попадет в чужие руки, ты меня не знаешь... нашел на дороге. А если кому пикнешь – пеняй на себя...»

Корнею не нужно было таких предупреждений, ему было абсолютно все равно, что везет и куда, лишь бы платили хорошо. Да и зачем об этом рассказывать? Он знал суровый закон, что человек с длинным языком имеет короткую жизнь...

Ему даже нравилось отдавать посылки той симпатичной бабе в городе. Он понимал толк в женщинах, а эта особа вызывала в нем желание сблизиться с нею. Раньше он сразу уходил, передав посылку и жадно оглядев красавицу-хозяйку, но сегодня решил идти напролом. Соврет, что негде остановиться на ночлег и напросится остаться. Никуда она не денется, повязаны одной веревочкой... Он сейчас вспомнил, как она кокетничала перед ним, получив увесистый сверток, а он неуклюже топтался у порога, весь пропахший бензином, стесняясь наступить грязными сапогами на шикарный ковер в прихожей... Дурень... В последний раз она была одета в узкие джинсы и совсем прозрачную кофточку, была вся видна, как на ладони. Бери и ешь... Как она радостно вспыхнула, получая и пряча «товар»... «Какой я был тюлень, – подумал он, – сколько раз был у нее и не мог остаться. Она, видать, и сама не против, раз так вырядилась в ожидании посылочки...»

Машину тряхнуло на выбоине, и Корней очнулся от мечтаний. Он незаметно уже въехал в город. Время позднее, светились редкие окна в домах. Ярко горели фонари на пустынных улицах, только иногда такси мелькали зелеными огоньками. Светофоры мигают желтым светом, езжай, куда хочешь, по спящему городу... Корней быстро нашел нужную улицу и заехал во двор большого пятиэтажного дома, осмотрелся... Все окна были темными. «Уснула», – подумал он, найдя холодно зияющее тьмой окно. Радостно шевельнулось сердце, что сейчас увидит ее заспанную, в наспех наброшенном халатике... Небось не выгонит в такое время из дому... А там видно будет... Бутылочку армянского коньячку берег для этой встречи с Сурумана...

Он положил в карман полушубка тяжелую коробочку и запер дверцу машины, оставив мотор работающим. Если даже заглохнет, то в радиаторе залит антифриз, ничего страшного... Спрыгнул на снег с высокой подножки. Уже схватился за ручку дверей в подъезде, но что-то заставило его оглянуться на сиротливо стоящую машину. Шевельнулось в душе неясное беспокойство. Кругом было тихо, мерно работала машина. Дом спал...

Корней открыл дверь и шагнул в подъезд. Было темно, хоть глаз выколи. Видимо, перегорела лампа... И вдруг! Он даже не успел испугаться, как его руки сжали, словно клещами, а в глаза ударил слепящий свет мощного фонаря. До сознания дошел тихий и уверенный голос:

– Не дергайся, Корней! Мы из милиции...

Он почувствовал, как на запястьях щелкнули холодные наручники.

Детские рисунки

Удивительно, но временами психология человека живет как бы отдельно и бесконтрольно. Иной раз застрянет в голове какое-нибудь стихотворение или песня, или вспомнится давний случай и накрепко застревает в голове, мешая здравому течению мыслей и жизни. Кто из нас не испытывал подобной несуразности...

Вот и Захар Эленев, шагая домой на обед, поймал себя на том, что бормочет укоренившиеся в сознании стихи и неосознанно пытается их напеть. «Все-е, – подумал он, – надо взять Марианну с сыном и съездить на родину отдохнуть от этого бесконечного следствия. Спятить можно от такого напряжения... Как я устал, измотался до чертиков в глазах...» В такие минуты ему хочется иметь хоть немного свободного времени, как у многих людей. Он вспомнил слова Алампы Софронова: «Почему мне не даете петь? Спою-ка я, спою...»

Марианна успела прийти из школы и приготовить обед. Они сидели на кухне вдвоем и разговаривали за едой о всяких пустяках. Мудрая жена хотела отвлечь его хоть немного от работы и дать роздых. Им нравилось такое семейное согласие, эти редкие минуты взаимного общения. Что может быть лучше, когда в доме слышен веселый смех и голос их сына, или когда они обнявшись стоят у окна и видят падающий осенний лист. Когда в долгожданную весеннюю пору солнце разгоняет зимний туман, торжествует свет, тепло и радость обновления земли. А как они горячо обсуждают хорошие фильмы по телевизору, который смотрят в зимние долгие вечера. Но особенно им нравятся летние прогулки по сосновому бору у дачи, теплые дожди и кукование кукушек, обещающих долгую-долгую жизнь...

Для Захара есть одно лишь спасение от бесконечной работы, это семья и добрая жена. Светлая противоположность тем погрязшим в зле преступникам, с которыми по долгу службы приходится общаться почти каждый день. Он ел и думал: «Марианна, милая ты моя, как тебе трудно нести одной все заботы по дому, как благодарен я тебе за тепло и понимание моих ежечасных забот».

Попив чаю, Захар прошел в спальню и прилег отдохнуть. Это уже вошло в привычку. Стоит расслабиться и закрыть глаза на десяток минут, как приходит бодрость после этого и светлеет в голове. Даже такой мимолетный отдых дает свежие силы для работы.

Марианна вошла в спальню со свежими газетами и проговорила:

– Захар, я тоже сосну часок. Ночью допоздна проверяла тетради и чувствую себя разбитой.

Он вздремнул немного и открыл глаза. Прижавшись к его плечу посапывала жена, рассыпав кудри волос по подушке. На губах ее вспыхивает и тает добрая улыбка, видимо, что-то снится хорошее.

Эленев познакомился с Марианной на танцах в клубе. Загадочно-нежный голос пел из радиолы: «И опять во дворе нам пластинка поет и проститься с тобой все никак не дает...» Захар украдкой разглядывал стоящих вдоль стен девушек, не решаясь пригласить на танец. И вдруг в груди екнуло, когда поймал устремленный на него взгляд от противоположной стены клуба. Незнакомка смотрела на него открыто и вызывающе. Он сам не понял, как, завороженный этим взглядом, нерешительно подошел к ней и промолвил осипшим от волнения голосом: «Вас можно пригласить?» Девушка мило улыбнулась и положила на его плечи по-лебяжьи белые руки. Танцевала она легко и энергично. Головокружительный вальс походил на дивный полет. Ему казалось, что все исчезло бесследно вокруг, он не замечал ни лиц танцующих, ни тесноты. Они вдвоем летели под эту волшебную музыку и песню, да светились невысказанной лаской ее искрящиеся черные глаза. Он пропадал в них и тонул, щемящая радость охватила и кружила голову. Они не сразу сообразили, что музыка кончилась, стояли посреди зала, и билась в голове строчка песни: «И прости-иться с тобой все никак не дает...»

С этого вечера он потерял покой... С нетерпением ждал встречи с Марианной, не мог уже жить без ее смеха, ее голоса, ее девичьего обаяния. Он расстраивался, если вдруг она замолкала и становилась грустной, но даже тогда оставалась загадочно-прекрасной и милой. Не мог наглядеться на ее глаза и губы, на жарко вспыхивающие от малейшего дуновения ветерка щеки, на ее густые и волнистые волосы.

Короче, влюбился по уши...

Сейчас, глядя на спящую жену, он переживал все их прошлое, казалась она ему еще прекраснее и дороже... Он опять вспомнил стихи Алампы Софронова:

 
Я спою
Про твою
Спящую
Вдохновенную красоту.
Нежному шелку подобны
Блестящие твои волосы,
Струящемуся шелку подобны
Длинные косы твои...
 

Чтобы не потревожить ее сон, Захар осторожно поднялся и на цыпочках вышел из спальни. Умылся холодной водой и снова был готов к своей хлопотной работе. Но все же, когда стал одеваться, Марианна услышала и подошла.

– Уже уходишь? – печально проговорила и мило потерла глаза ладошкой, совсем по-детски.

– Иду...

Захар сбежал вниз по лестнице, а когда с улицы обернулся назад, то увидел Марианну в окне и помахал ей рукой. Она тоже подняла руку и помахала, словно провожала его надолго. Эленеву вновь припомнились бессмертные слова Алампы:

 
Как ты с огромной добротой
В глаза мне посмотрела —
Мне не забыть минуты той
До смертного предела...
 

Захара поражала сила литературного слова, которая неподвластна течению времени. Строки, написанные около шестидесяти лет назад, остаются проникновенными и юными, будоражат душу и осветляют ее добром. Он зашел в здание прокуратуры и поднялся к себе. Около дверей кабинета увидел Давыдова. Тот стоял и комкал шапку в руках, смиренно проговорил:

– Гм... Вот, явился...

– Я же тебе сказал прийти вечером в пять часов.

– Он пришел уже давно, – вступил в разговор дежурный, – сказал, что вы вызывали.

– Ну ладно, – неопределенно обронил следователь, он открыл кабинет и впустил Федора.

Сел за свой стол и пристально оглядел его. Не было заметно, чтобы опохмелялся. Мучается и болеет стойко...

– Захар Захарович, – замешкался под его взглядом Федор, все еще терзая шапку в руках. – Вы спросили давеча о том, у кого из знакомых Гели имя начинается на букву «С»? Может быть, я ошибаюсь, но все же...

– Ну, ну, – нетерпеливо поторопил его Эленев. – Ты вспомнил кого-то с таким именем? Друг или подруга?

– Нет... не друг и не подруга, хотя это имя не настоящее, вроде клички, что ли...

Следователь поднялся и, взяв Федора за плечо, усадил на стул. Налил из графина ему полный стакан воды, а затем очень спокойно и миролюбиво сказал:

– На, выпей, Федя... Не торопись. Все расскажи спокойно и по порядку.

Федор в два глотка опорожнил стакан, а Эленев удивленно подумал: «Неужели и водку так пьет?»

– Вы знаете, мы дружили с Гелей уже несколько лет, но так меж нами ничего и не склеилось... Однажды летом мы вышли с ней из кино... это было года три назад. Шел дождь...

При этих словах голос рассказчика осекся и Федор отвернулся к окну. Еле заметная судорога прошла по его лицу, видимо, больно было вспоминать ожившие в памяти события и живую Гелю...

– ...Мы заскочили мокрые в автобус. Я почему-то сказал: «Наверное, твоя сестра очень хороший человек, ты мне о ней уже все уши прожужжала». Она обрадовалась такой похвале и сказала: «Ты о Сандро говоришь?» Я удивился: «Какая Сандро?» Тогда Гелена улыбнулась: «Мою сестру Капу так все домашние звали...» Вот... может, что не так, но этот разговор врезался в память...

Эленев, с загоревшимися глазами вскочил с места и торопливо открыл сейф. Вытащил и заправил в машинку чистый бланк.

– Молодец, Федор, все, что ты рассказал, сейчас запротоколируем... Это очень важно. – Он отстучал быстренько рассказ Давыдова о Сандро и проговорил: – По тому вопросу, что я тебя вызывал, приходи завтра к пяти. Видишь, у меня совсем нет времени сейчас говорить...

Эленев проводил Федора до двери, потом закрыл ее на ключ и сел за стол. Надо было хорошенько все обдумать. «Сначала надо как следует рассудить», – припомнились слова профессора Осянина, который учил их криминалистике в институте. Надо думать и думать, а уж потом принимать решение. Время нахрапистых следователей, когда лепили туфту и выбивали показания, ушло. Нужна истина... «Это значит, – размышлял он, – что Гелена решила поговорить с сестрой о чем-то очень важном для нее. Ладно, нужно выдвинуть эту версию на первый план. В первую очередь нужно еще раз поговорить с соседями Александровой, потом сходить в ресторан «Сайсары»... С этого и начнем!»

Эленев запер бумаги в сейф, взял дипломат, но в это время открылась дверь и зашел старик Харлампьевич.

– Ну как, Захар, появились сдвиги в твоем деле?

– Друг мой, я сейчас очень тороплюсь. Потом все подробно расскажу и приглашу на самый интересный допрос, – загадочно улыбнулся он, глядя на старого следователя.

– Ну хорошо, желаю успеха... Чую, что есть что-то новенькое, – Харлампьевич дососал папиросу, вышел, сгорбив свои узкие плечи.

Эленев добрался к дому Александровой и позвонил в квартиру 63. Двери открыла Мельникова, улыбнулась, узнав следователя.

– Пожалуйста, проходите, проходите. Ну как, нашли бандитов, которые чуть не убили соседку?

– Найдутся, куда они денутся, – он разулся, повесил пальто и прошел в кухню. – Простите, как ваше имя-отчество?

– Светлана Васильевна.

– Светлана Васильевна, если вы помните, я Эленев, следователь. У меня к вам такой вопрос... В вашем дворе у дома много следов грузовых машин. Вы запомнили кого-нибудь из шоферов этих машин? Что за машины здесь бывают, откуда приезжают?

– Да их разве упомнишь? – сожалеюще улыбнулась хозяйка. – Их тут столько бывает! Весь двор задымили газами, детям негде поиграть. День и ночь молотят моторы. Надо милиции принять меры. Некоторые наглецы заезжают даже на детскую площадку и раздавили песочницу. Так и ребенок может угодить под машину! Поэтому у меня Славик и сидит дома, гуляем вместе. В окошко смотрит и все рисует, все рисует...

Эленев вдруг резко выпрямился и тихо проговорил:

– А где сейчас Славик? В прошлый раз я видел рисунок машины...

– Спит. А машины он очень любит, как и все дети.

– Светлана Васильевна, я очень вас прошу... разбудите его. У меня к нему важное дело.

– Ну-у, если дело важное, придется разбудить, – рассмеялась она. Светлана Васильевна ушла в детскую комнату и оттуда послышалось хныканье Славика, видимо, не хотел вставать. Мать ласково шептала ему: «Вставай, Слава, пришел дядя-милиционер». Она принесла еще полусонного ребенка на кухню и усадила к себе на колени. Мальчишка тер спросонья глаза.

– Ну вот и человечек важный.

– Здравствуй, Славик, – склонился к нему Эленев. – Ты помнишь, как прошлый раз показывал свой рисунок Гагарина?

Мальчик прижался щекой к груди матери, настороженно поглядывая на гостя краем глаза. Утвердительно кивнул головой.

– Ну, молодец... значит помнишь. Послушай-ка, Славик, покажи мне все свои рисунки.

– О-о-о, этого добра хватает, целая охапка, – оживилась мать, – а ну-ка, милок, пойдем принесем дяде-милиционеру твои художества.

Взявшись за руки они ушли в детскую и вскоре принесли действительно целую охапку блокнотов и отдельных листочков с рисунками.

– Все, что он рисует, я собираю. Думала выкинуть, да руки не поднимаются на это. Когда подрастет, самому будет интересно посмотреть. Вам-то для чего его рисунки понадобились?

– Понадобились, – машинально ответил Захар, перебирая бумаги и листая блокноты Славика. – Так-так, хорошо... Прекрасно! Ай да Славик! Ай да художник! – радостно воскликнул он и показал мальчишке рисунок. – Вот эту машину где видел?

– А, это... – мальчишка застеснялся и зашмыгал носом.

– Через окно во дворе видел, – помог ему следователь.

– Да-а, – закивал мальчик.

– Да он такой любопытный, все марки машин знает, отец научил. Ведь правда, сынок? – ласково и гордо проговорила мать.

– На кузове этой машины действительно было написано так? Эти цифры и буквы?

Ребенок неопределенно пожал плечами.

– Да конечно же, он срисовал номер машины, и на всех рисунках они разные. А букв и цифр еще не знает, в школе научат. – Светлана Васильевна поцеловала сына в щечку.